Художник Валентин Губарев: Благодарность к женщине – то, что я пытаюсь передать на моих картинах

Губарев подсматривает за жизненными коллизиями, подмечая в банальном небанальное и находя прекрасное в обыденном. На его картинах - жизнь простых людей без прикрас, любовь, встречи и расставания.

- Валентин Алексеевич, ваши картины называют теплыми. Глядя на них, кажется, что вы наверняка в курсе, как правильно обращаться с женщинами?

- Знаете, как в анекдоте: художник Аркадий под предлогом секса заманивал девушку к себе в мастерскую и рисовал ее… Для меня этот анекдот был когда-то реальностью. В юности занятия в изостудии проходили вечером, в это же время на первом этаже Дворца культуры были танцы. Мы с товарищем спускались вниз и приглашали девушек на танец. Потом звали подняться в студию, усаживали на подиум и успевали написать портрет, пока они не испарялись (смеется).

«Как только в моду входили узенькие брючки - я был первым, кто в них появлялся»

- Я рос в обычной семье, учился, играл в футбол, ходил в кино, читал книги и рисовал… Я, пионер Валя Губарев, гордился и радовался, что живу в лучшей стране мира. И твердо верил, что эскимо всегда будет стоить 11 копеек, сливочное мороженное - 13 копеек, билет на автобус - 3 копейки, а альбом для рисования - 36 копеек. В то время, когда малыши в детском саду спорили из-за машинок и танков, мне хотелось заполучить цветные карандаши и бумагу. В семье не было деятелей искусств, но потребность в творчестве у моих родителей была очевидна. Например, папа занимался в драмкружке, любил оперу, и с репертуаром Федора Шаляпина я впервые познакомился, когда папа принимал ванну и оттуда доносилось: «О, если б навеки так было!» А мама любила поэзию и сама баловалась написание стихов. Любила рукодельничать, и даже впоследствии, когда я дарил ей какую-нибудь кофточку, она непременно украшала ее узорчатой тесьмой или воланчиками.

Когда возрос интерес к противоположному полу, я стал следить за модой, в журнальных материалах про загнивающий Запад высматривал нужную для себя информацию и тут же при помощи мамы или ателье копировал. Как только в моду входили узенькие брючки - я был первым, кто в них появлялся, когда мода менялась на обратное, я моментально просил мамочку сделать мне клеш. Уже в 16 лет я самостоятельно поехал в Таллин, чтобы приодеться в местных комиссионках, куда матросы приносили шмотки «оттуда».

Меня интересовало все передовое, и это касалось не только моды. Я люблю джаз с тех пор, как припадал к приемнику и сквозь шум глушилок слушал Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Джона Колтрейна. Вместе с музыкой пришли и новые танцы. В одной из телепередач, разоблачающих «их нравы», я подсмотрел фрагменты тех танцев и тотчас стал их с другом разучивать, присочинив несколько па от себя. Как только я с Саней появлялся на танцполе и врубалась музыка, вся тусовка моментально нас окружала, и мы под завистливые и восторженные взгляды выделывались, как могли.

- От девчонок, наверное, отбоя не было?

- В первую очередь надо было быть начеку, потому что появлялись дружинники с красными повязками, и мы с Сашкой пускались наутек. Зато в глазах девушек были героями. Тогда еще задумался: «Какой простой путь для обожания - просто танцуй…» Однажды у меня появилась девушка, мы подержались за руки, а потом я получил от нее два письма. Только решил ответить, как вскрылся страшный обман. Выяснилось, что ее фамилия не Орлова, которой она подписывала свои послания, а Морковина. Как можно начинать общую жизнь с обмана?! Такого удара ножом в спину я, конечно, простить не мог…

«Когда отклоняли очередную картину, я слышал: «Неуместная ирония»

- Как случилось, что вы – россиянин - после окончания московского вуза оказались в Беларуси?

- После защиты диплома было несколько хороших предложений, но я уже знал, где буду жить и работать на родине моей молодой жены. Мы познакомились в Москве, учились в одном институте, только она на технологическом факультете. Я сразу понял, что это мой человек. Лариса до сих пор вспоминает, что когда я делал ей предложение, не поинтересовался ни ее семейным положением, ни наличием родственников, судимости, кариеса или условиями проживания. А первое время нашей совместной жизни и первые шаги двух наших сыновей проходили не в столице, а на хуторе в поселке Олехновичи. Здесь я научился косить, колоть кабана, пить самогонку, ловить карасей с малолетним сынишкой в местной сажалке. А еще водил корову к быку, что позже легло в основу сюжета моей картины.

- Не говорите только, что не хотели перебраться поближе к цивилизации!

- Я работал художественным редактором в издательстве «Мастацкая лiтаратура», и время от времени в разговоре с Милой Трестман, с которой мы сидели в редакции нос к носу, говорил: «Мила, осталось два года и пять месяцев до того дня, когда я приступлю к своей первой картине». Или: «Мила, осталось семь месяцев и 9 дней». Эти сроки напрямую были связаны с последней выплатой за минскую кооперативную квартиру. В выходные и вечерами я, чтобы ускорить эти выплаты, занимался оформлением книг и работой над иллюстрациями.

У меня были попытки участия в художественных выставках, но успешными их назвать нельзя. Отборочные комиссии отклоняли мои работы, а единственный графический портрет сантехника с Олехновичской птицефабрики, который приняли к экспозиции, был подвергнут беспощадной критике в столичной газете. Претензии сводились к одному: «Где художник нашел такого нетипичного героя?» Уже гремела перестройка, но мое творчество по-прежнему было «не в формате». Когда отклоняли очередную картину, я слышал: «Неуместная ирония». Но я не собирался подстраиваться и врать себе. Хотя друзья-художники твердили: «Валентин, ты же можешь по-другому, можешь правильно! Напиши что-нибудь эпическое или социально значимое…»

«Женщина меняется? Но ведь это ваша женщина»

- Женщины на ваших картинах – зрелые, в самом соку, без прикрас. Над такими порой подтрунивают, некоторые эту пору считают закатом, когда портится характер, дамы полнеют, становятся ворчливыми. Есть мужья, которые уверены, что это и приводит к распаду семей…

- Я вообще не склонен в чем-то обвинять женщин. Мы ведь влюбляемся в юных, нежных и все понимающих девушек, а когда осознаем, что нашли свою вторую половинку, то берем замуж. Потом они становятся мамами наших детей, постепенно теряют свою молодую свежесть, набирают вес, красят волосы, становятся ворчливыми. У поэта Григорьева есть такие строчки:

Жену свою я не хаю,

И никогда не брошу ее.

Это со мной она стала плохая,

Взял-то ее я хорошую.

Да, женщина с годами меняется, но ведь это ваша женщина, та, в которую вы когда-то без памяти влюбились, с которой прошли трудные годы притирки и создания вашей семьи. Надо всегда помнить об этом. Пусть накал любовной страсти с годами и не так пылает, но должна остаться благодарность. Что я и стараюсь передать в своих картинах.

- Валентин Алексеевич, вы сегодня известны, обласканы и критикой, и почитателями. На ваш взгляд, вы всего в жизни добились?

- Упаси бог! Я мыслю, как Пикассо, который просил, чтобы на его могиле была эпитафия: «Я умер, пытаясь взлететь». А не так, что врос в землю, и осталось только присыпать… Недавно во Франции подписал договор до 2060-го года, представляете, сколько мне еще работать?

ДОСЬЕ «КП»

Валентин Губарев, 69 лет. Родился в Нижнем Новгороде, окончил факультет графики Полиграфического института в Москве. С 1975 года живет и работает в Минске. Член Белорусского союза художников. С 1994 года сотрудничает с французской галереей Les Tournesols. Произведения художника находятся в Государственном художественном музее Беларуси, музеях США, Швейцарии, Германии, а также в частных коллекциях по всему миру. Женат, двое сыновей.

Художник Валентин Губарев: Благодарность к женщине – то, что я пытаюсь передать на моих картинах

Читайте также