Игорь Хентов. Шапито. Карфаген. Бабель. Раскольников. Тихий Дон (стихи)
Игорь Хентов: музыкант, скрипач, поэт, писатель, настолько многогранная творческая личность, что просто трудно перечислить все его таланты. Сборники стихов Игоря (а они все с дарственными надписями) я храню на той полке в шкафу, откуда чаще всего достаю книжки, если вдруг захотелось прочесть чего-то для души. Стихи Хентова образны, лиричны, но они еще и заставляют думать. То есть эти строки сложены не для красного словца, а в них заложено некое послание для читателя, которое надо разгадать, проникнувшись настроением автора и разделив его. Из двухтомника "Взгляд", изданного в 2012 году, я выбрал произвольно пять стихотворений, наиболее мне приглянувшихся. Они дают возможность судить о поэтическом творчестве Игоря Хентова в целом.
ШАПИТО
Ветер мял покрывало осени, Догорал из листвы костёр. За ухоженным парком в Познани Ввысь глядел цирковой шатёр.
Шли спектакли чредой беспечною, Надрывалась лихая медь, И с тоской человечьей, вечною, В зал с манежа смотрел медведь.
На ковре кувыркались карлики И, услышав стальной: «Алле!», Позабыв о далёкой Африке, Прыгал в обруч угрюмый лев.
Детский гомон стоял над ложею, Тромбонист вместо «си» брал «до», И ковёрный ворчал под лонжею: «Что поделаешь? Шапито».
Шли гурьбой ночевать в гостиницу, Когда цирк погашал огни. Как-то пили за именинницу (Повод был и в иные дни)
И в жилетки друг другу плакали, Вспоминая и Крым, и рым, И вином на костюмы капали, И слезами смывали грим.
И стонали, смеясь до коликов. А к утру у колоды карт, За хромым и облезлым столиком Акробата хватил инфаркт. Польша, 1993 г.
КАРФАГЕН
Предо мною уж месяц земля Карфагена, Что в масштабах Вселенной, конечно, не срок, Но внезапно проснулись молчащие гены, И взглянул в моё сердце библейский пророк.
И в тревожной душе воцарились картины Самых горьких, невиданных небом, страстей: Стылый пепел, Господнего храма руины, Мертвый грек и пронзённый стрелой иудей;
Ассирийцев несущие смерть колесницы, Жажды полные слепо сразиться с судьбой, Размозжённые груди, пустые глазницы, Под бесстрастной, как время, безмолвной луной;
Снаряжённые Римом лихие когорты, Обречённые видеть начало конца; Крестоносцы, припавшие жадно к аорте Исхудавшего, полуживого тельца.
Путь иных от вершины до сумрачной Леты, - Что поделать? Таков Богом данный удел; Над усталой Землёю закаты, рассветы Под привычным движеньем космических тел.
Вот уж месяц брожу по земле Карфагена, Под эгидой фортуны удачлив вполне, Только память рисует знакомые стены, И узоры любви на замёрзшем окне. Тунис, лето 2010 г.
БАБЕЛЬ
Ощетинившись жалами сабель, Эскадрон приготовился к бою. Неужели не страшно вам, Бабель, Стать частицей немого покоя!
В Первой Конной и писарь с отвагой Мчит на цепи махновцев, кадетов . И звенят мушкетерские шпаги В светлых грезах бойца и поэта.
Умирать в двадцать лет неохота, Но взывают местечки, станицы: «Для чего ж нам в озерах из пота, Крови, слез суждено раствориться!»
Если кто-то в беде, значит надо Юность тратить в засадах, погонях. Только снится и снится отрада: «Луг, где женщины ходят и кони».
А в Одессе морские туманы Покрывают ковром Молдаванку И закат все такой же багряный, Словно юбка гадалки-цыганки.
И награда за сирое детство, Оскорбленное зверством погромов, Сапоги и винтовка - наследство В ночь ушедшего друга-краскома.
Вы себе сотворили кумира И с железной, безжалостной кастой На колени поставить полмира И Россию решили напрасно.
«Голубятня» пуста. Нет музея. Лишь портрет на старинных обоях. Лики древних волынских евреев. Песнь о щедрых одесских героях.
РАСКОЛЬНИКОВ
В полном надежды и страха сознаньи Вызрела мысль - порождение века. Хрипов в груди затаив клокотанье, Шёл человек убивать человека.
Вехами стали тиранов деянья, Мир затопившие кровью безвинных. Сталь топора согревалась дыханьем Белых ночей, равнодушных и длинных.
Лязгнула цепь. Дверь, скрипя, отворилась . . . . Блеклость застывшего робкого взгляда. Шорох шагов, и внезапно свершилась Казнь Лизаветы. - «Прошу Вас, пощады!
Я же ценою презренной старухи, Жизнью самой искуплю Ваши стоны! Что ж Вы отводите взоры и руки, И я зазря отбиваю поклоны?
Поздно я понял: клин зла на планете Клином подобным не выбить. Мне ясно: Всё человечество будет в ответе, Если расходится общее с частным».
Не допустите, праправнуков внуки, Чтоб средь иллюзий грядущего века, Напрочь забыв Родионовы муки, Шёл человек убивать человека.
ТИХИЙ ДОН
Берега и заводи захлестнуло горе, Над лугами стелется аромат полыни, Ищет свою долюшку Мелехов Григорий Вместе с ненаглядною любушкой Аксиньей.
Сын с отцом сражаются, брат идёт на брата, Стонет «степь лазорева», влажная от крови, Далеко разносится мерный зов набата, Пляшут, не напляшутся звонкие подковы.
Поле васильковое к ночи стало красным, С ивами порубаны плачущие клёны, И лежат-покоятся пики да лампасы, Сыто ухмыляются чёрные вороны.
Справив тризну горькую, ожила Россия, Флаг с орлом полощется вольно на просторе, Веселясь под радужной безграничной синью, Травы с ветром шепчутся в шелковистом море.
Берега и заводи захлестнули песни, С Доном величается хор многоголосый, Солнцу улыбаются города и веси, Пьёт земля медовые утренние росы.
От станицы Вёшенской до самих предгорий В небо рожь колосьями смотрит золотыми . В тишине, за кромкою, где пылают зори, Вечностью изваяно Шолохова имя.