Достопримечательности Москвы > Художник Геннадий Добров Художник Геннадий Добров
Центральный дом работников искусств приглашает посетить открытие выставки Геннадия Доброва «Путями сострадания», приуроченную к 80-летию со дня рождения мастера по адресу: Москва, Пушечная улица, 9/6, стр. 1, метро «Кузнецкий Мост». Вход свободный.
На вернисаже будет показан документальный фильм Игоря Калядина «Ночные летописи художника Доброва». Можно приобрести двухтомник «Ночные летописи Геннадия Доброва», изданный в конце 2016 года ограниченным тиражом. Будет представлен новый цикл видеоминиатюр «Говорящие рисунки художника Доброва».
Выставка открыта в Выставочно-концертном зале Центрального дома работников искусств с 14 по 18 октября 2017 г. ежедневно, с 12.00 до 22.00.
Познакомиться с творчеством и биографией замечательного художника можно на сайте, с любовью созданном Людмилой Добровой www.gennady-dobrov.ru
14 марта 2017 года в 15.00 состоялся вечер памяти Геннадия Доброва в Центральной библиотеке №15 им. В.О. Ключевского по адресу: Москва, Большой Факельный переулок, 3, стр. 2 (вход с Товарищеского переулка), метро «Марксистская», «Таганская». На вечере состоялась презентация двухтомника «Ночные летописи Геннадия Доброва», изданного в конце 2016 года, которую провела вдова художника Людмила Васильевна Доброва. Был представлен цикл видеоминиатюр «Говорящие рисунки художника Доброва».
7 июля 2016 года в 16.00 в «Центре чтения и творческого развития» библиотеки «Дом А.Ф. Лосева» (Глазовский переулок, 4, стр. 8, метро «Смоленская») состоялся показ документального фильма Игоря Калядина «Ночные летописи Геннадия Доброва».
В основу картины вошли воспоминания самого художника, записанные на магнитофон перед смертью, и воспоминания его вдовы Людмилы Добровой. Это пронзительная история о жизни, творчестве и любви.
С 7 по 25 августа 2013 года в Российской Академии художеств на улице Пречистенка, 21 (метро «Кропоткинская») состоялась выставка «ХХ век художника Доброва». В экспозиции были представлены некоторые живописные и графические произведения автора, а также несколько фотокопий работ из графических серий, хранящихся в Музее на Поклонной горе.
14 января 2013 года, в 21.30 на телеканале «Культура» состоялась премьера документального фильма о нашем легендарном соотечественнике, художнике Геннадии Михайловиче Доброве (1937–2011) — «Ночные летописи Геннадия Доброва». Автор и режиссёр фильма Игорь Калядин. Фильм создан в 2012 году, уже после кончины художника.
Предисловие
Детство
Художник о себе
Московская средняя художественная школа (1951-1956 гг.)
Художественный институт им. В.И. Сурикова (1956-1962 гг.)
Познание жизни (1962-1973 гг.)
Жена о художнике
С первого знакомства (1973 г.) я ощутила в нём глубокую человеческую выстраданность. Его глаза всегда тянулись к несчастным, униженным и оскорблённым. Для него понятия добра и зла никогда не были отвлечёнными. Посетив впервые Афганистан, увидев его беды, он навсегда полюбил афганцев за их чистоту души, доверчивость и глубокую религиозность. Потом через несколько лет побывал на Западе, увидел остатки концлагерей и содрогнулся от ужаса, поняв, через что прошла «благополучная Европа». Он испытывал сочувствие ко всему страдающему миру.
«Автографы войны» (1974-1980 гг.)
ВАЛААМСКИЙ ГОСТЬ (Художнику Геннадию Доброву)
Листопад. Пожелтевшие лица. И опять — листопад, листопад. Вам случилось с войны возвратиться, матерясь в полумрак невпопад.
Листопад над землей Валаама. Облетает задумчивый сад интернатский. Распахнуты рамы — инвалиды встречают закат.
Вам случилось безжалостно выжить, половину себя потеряв. Выше голову! Голову выше! Появился художник в дверях!
Он берет свой снимает устало. Он волшебный берет карандаш. Он рисует. Питается мало. Он ваш брат и спаситель он ваш.
Плещет Ладога мелкой волною. Молчаливый, он тихо встает. Ваше горе своею виною он, рыдая, потом назовет.
И, вгрызаясь в московские будни, как в полярные льды ледокол, никогда он о вас не забудет — ни о ком! Вячеслав Ананьев
Так по совету бывшего педагога летом 1974 года художник Геннадий Добров оказался на острове Валаам. Началась первая серьёзная самостоятельная работа. Как художник, он был счастлив. Он чувствовал свою особенную миссию, рисуя полузабытых героев, подвиг которых продолжался в необходимости каждый день жить без руки, без ноги, передвигаясь на костылях, на колясках, или вообще смириться с неподвижностью. Природа острова своим великолепием и гармонией подчёркивала дикий контраст с изломанными войной судьбами.
Из писем художника Геннадия Доброва своей жене Людмиле с острова Валаам (июнь-июль 1974 г.)
22 июня 1974 г. Сейчас рисую второй портрет инвалида войны. Хожу в библиотеку, ищу в книгах ордена и медали, потому что свои он – этот типичный русский Иван — растерял, да роздал детям на игрушки. Вот где Русь несчастная! В чистом виде. Ангелы, а не люди, ни в ком, ни капли лжи, души нараспашку. Я уже двери закрываю на ключ в своей комнате изнутри. Приходят, рассказывают о себе. И наплачешься, и насмеёшься с ними. А песни какие поют! Я таких и не слыхал никогда, самые окопные какие-то, и откуда они их берут? Меня тут балуют: возили на моторной лодке на дальний остров, осматривал там развалившуюся деревянную церковь, колодец, монашеский дом. У тебя есть книга про Валаам. Найди там остров святого Иоанна Предтечи. Предтеченский остров. Вот я там был. Необыкновенная красота. Русь, Генри, Русь тут, русская земля. И это тут здорово ощущается.
Сейчас я рисую инвалида двух войн — финской и отечественной. Воевал в Карелии с финнами, был ранен, обморозил обе ноги, потом с немцами, всё время на передовой, в окопах. Без глаза, пуля прошла через оба глаза, весь изрешечен пулями и осколками. А жена его в это время, как он погибал на «Невской Дубровке», жила с финским офицером всю войну, а сейчас опять с этим инвалидом живёт. А он тут напился и говорит: «Ты бы простил?».
Генри! Странные вещи со мной происходят на Валааме. Я возвращаюсь к тем же темам, которые волновали меня в Москве. Больше того, я не могу ничего другого здесь рисовать. Таким образом, Валаам для меня уже не представляет никакого интереса сам по себе, и мне всё равно, где я — на Валааме, или ещё где, раз я не могу уйти от самого себя. Я сам очертил себя кругом, за который мне уже нет выхода. Жизнь простирается во все стороны, и тем для рисования масса, а я верчусь в своём кругу, и не могу из него выбраться. Калеки, сумасшедшие, пьяницы, да изредка картины природы — вот мои «белые ночи», — вот то немногое, что я тут рисую. И ничего другого рисовать не могу. Таким образом, акварель уже не нужна. Здесь сейчас много художников и художниц, целая практика какого-то института, на всех углах рисуют, пишут. А я хожу со своими психохрониками в голове и вижу в природе одних несчастных калек да пьяниц.
Сегодня дома не ночевал, ездили с инвалидом на лодке, на вёслах на «святой» остров, там были всю ночь, осмотрели церковь, пещеру Александра Свирского и его могилу, в которой он спал каждую ночь. В его пещере я долго сидел и думал о нём. Он прожил на острове один 33 года, дав обет молчания за свой грех.
2 июля 1974 г. Но нужна твоя помощь. Здесь русские Иваны да Марьи воевали-воевали, награды себе завоевали, а сохранить, как и следовало ожидать. не смогли. Кто пропил, кто на блёсны переделал свои ордена, у кого украли. Словом, ни у кого ничего нет. Пойди, мой друг, в военный книжный магазин и спроси, нет ли у них пособий «Награды Родины», «Ордена, медали и значки СССР периода Отечественной войны». Если есть, то купи и мне вышли. Может быть в виде плакатов у них есть, или отдельных брошюрок, книжечек. Здесь есть воинская часть, но у них ничего нет, я уже спрашивал. Очень красивый крест висит у меня над столом с древними буквами. А над кроватью висит в самодельной рамке (инвалид, который умер, сам делал их) Мадонна с младенцем (фото). На полочке — ландыши, камни, мох, кора деревьев. На столе — финское евангелие маленькое. В общем — келья. И даже потолки со сводами. Так я живу.
4 июля 1974 г. Я рисую третий портрет, но неожиданно выключили свет, и теперь работа на несколько часов сорвалась. Здесь прошлый год с 12 до 17 ч. отключали свет ежедневно. А в этом году только второй раз. При дневном свете темно рисовать — на улице дождь, туман. Ходят тут все в резиновых сапогах, свитерах и штормовках. Никто тут не купается и не загорает. Редко-редко день выдастся хороший, а то всё дожди и туманы. Туманы тут такие, что за 3 метра ничего не видно. Собор наш не видно даже во дворе. Меня пугает, что ты так боишься всяких страданий, и так старательно от них отгораживаешься. Я тут вожу на коляске больных в баню, мою им руки и спину, таскаю их, перетаскиваю, вожу на коляске, помогаю, чем могу, и ничем не брезгую. И кушаю с ними вместе. А тебя всё это пугает. Циничная компания тебе по душе, с кокетками на работе ты находишь общий язык, а с русскими людьми, со страдальцами, которые воевали из-за нас с тобой и которых война изуродовала — с ними ты брезгуешь встретиться, боишься свою нервную систему потревожить.
5 июля 1974 г. Идут проливные дожди, свет выключили на 5 дней. Сижу в темноте. Работа срывается. Сегодня хоронили инвалида, он умер в уборной. Я был на кладбище, в дождь и грязь уложили. Вот конец наш.
8 июля 1974 г. Завтра, если не будет дождя, повезу на кладбище в Сортавала свою натурщицу. Еду на её деньги, т.к. своих нет. Но она так хочет. Я почти закончил её портрет. Это будет третий. Три портрета сделал за месяц и 30 рисунков тушью, по рисунку в день делаю. Совсем ничего не читаю и не гуляю. Тут холодно. Идут дожди, сыро. Небо всё в тучах.
17 июля 1974 г. Сегодня начал рисовать инвалида психохроника на Никольском острове. Рисую прямо в палате, где ещё 5 психохроников смотрят со своих кроватей на мою работу, только они не могут встать и даже что-либо сказать мне — так они слабы и больны. После работы ездил на велосипеде в лесничество. Я не думал, что так плохо катаюсь, несколько раз падал с велосипеда, правда и дорога была сырая, и всё горы, да ямы, да лужи. Время летит в июле стрелой, только дни мелькают. Кормят плохо. Мясо тухлое (суп я не ем). А на второе — каша, на завтрак и ужин — каша. Всё опротивело. Но работается тут удивительно легко и хорошо. Это — мой остров.
20 июля 1974 г. Не знаю, молилась ты за меня или нет. Только я в течение 2-х с половиной дней начал и закончил рисунок инвалида на Никольском острове. Я считаю это большим успехом, как по времени, так и по тому, что я нарисовал. Сегодня же я целый день зеваю и сплю. Видно это разрядка после напряжения в работе на этом острове, где так всё необычно — и грустно, и смешно, и страшно. Сейчас буду работать снова над своим «баламутом», как я его прозвал за непоседливый и взбалмошный характер. Но теперь я спокойнее, потому что один рисунок сделал, а этот баламут будет второй, а впереди ещё 20 дней. Два-то рисунка вполне успею сделать. Отец мне тоже прислал письмо — работает над Ленинской темой и очень этим доволен. Нашёл себя. В конце концов это главное для каждого художника — найти себя, свою тему, над которой можно спокойно и долго и с удовольствием работать.
Я возил свою натурщицу Симу Комиссарову 8 июля на кладбище в Сортавала, 8 км вёз её коляску по грунтовой дороге до кладбища, да 8 км обратно. А теперь Юра Писарев (с Никольского) просит, чтобы я его свёз в Кемери (16 км от Сартавала) к больной сестре в психбольницу на 2 дня. И я не могу отказать, хотя может дирекция ещё не разрешит. Другой Юра, парализованный, просит, чтобы я его снёс в лес на муравейник (я один раз его носил на себе, ещё хочет). Я вожу больных в баню и из бани, вообще, всем слуга. Все удивляются, что за человек, первый раз, говорят, такого видим. Художник, интеллигент, а такой простой. Один пьяный инвалид говорит мне: «Спасибо за внимание к людям». Все предлагают мне выпить 10 раз на день, но я от всего отказываюсь. Ведь этот остров был святой.
25 июля 1974 г. Я закончил 5-й портрет, этого «баламута». На последних сеансах он устраивал у меня под носом «пляску с топотом и свистом под говор пьяных мужиков».
29 июля 1974 г. Несколько дней (вечеров) провёл на Никольском острове среди психохроников. Возил своего друга Юру Писарева на коляске на улицу. У него ни руки, ни ноги не двигаются. Я привёз на Никольский остров коляску, и его перетаскивал в коляску, а потом вёз к церкви. Там мы сидели и смотрели, как солнце садится в тучи. Уже в озеро солнце не садится с июня (всё время тучи). А потом я его вёз обратно в палату. А один раз приехал к нему на лодке, и сначала вывезли его на коляске, потом на руках по крутому скалистому берегу спускали его в лодку. И так же обратно. Катал его по озеру, и мы беседовали. Он тут самый умный.
На Валааме было сделано 4 портрета. Один из них, самый потрясающий, — «Неизвестный солдат»: скуластое мужское лицо и аккуратный конвертик из одеяла, прикрывающий то, что должно быть телом. В глубоких тёмных глазах спрятана тайна его жизни. Он контужен и не может говорить. Он не может ничего. Только смотреть. Никто не знает ни его имени, ни фамилии.
Впечатления от Валаама были столь сильными и яркими, что много лет спустя Геннадий описал их в очерке в газете «Московский художник» (от 8 мая 1989 г.) 7 лет создавал художник серию «Автографы войны». Он посетил около 20 домов-интернатов в разных регионах Советского Союза – от Крыма и Армении до Карелии и Сахалина. 36 больших листов составили остро психологическую галерею современников, героев и жертв военного лихолетья. «Геннадий Добров. Художник, который отважился на горестный труд – тревожить человеческую память о безмерном злодеянии войны, отважился пропустить через свою душу все страдания, выпавшие на долю инвалидов войны. Первый графический лист-портрет будущей серии «Автографы войны» был создан в 1974 году. Добров торопился — третье и четвёртое десятилетие после войны для многих и многих её инвалидов становились предельным рубежом, который израненный организм уже не в силах был преодолеть. Крайняя степень обнажённости листов Доброва поначалу обескураживает. Натурализм? Нет. В каждом листе есть лейтмотив, обобщающий натурное впечатление. Портреты-документальные зарисовки становятся портретами-символами. Гневный протест художника против войн — прошедших, настоящих и будущих — может быть справедливо поставлен в один ряд с «Капричос» Франсиско Гойи, «Герникой» Пабло Пикассо, «Слепыми» Питера Брейгеля, «Апофеозом войны» Василия Верещагина». (Предисловие к альбому «Автографы войны» на 3-х языках, изданному АПН в 1988 г.) При приёме в Союз Художников его работы получили высокую оценку профессионалов. Дмитрий Жилинский отметил небывалую силу воздействия портретов на зрителя. В 1974 году художник стал членом графической секции МОСХа.
Но потом началось необъяснимое. Как правило, работы принимались на выставки, печатались в списке каталога, но. не вывешивались. Отстаивать свою правоту на больших общих выставках художник не умел. Но когда он попытался сделать свою персональную выставку, то получил категорический отказ и жёсткие обвинения в. наслаждении уродствами, в. извращённом сознании и в. бездушии.
Это надо было пережить. На дворе стоял 1979 год.
Позиция автора
Рассуждения жены
Мнения
Востоков Е. И., генерал, искусствовед, заслуженный деятель искусств РСФСР: «. Художник Добров специально нагнетает страсти. Вызвать слёзы у зрителя очень легко. В его работах всё правильно, реалистично. Но там нет высокого искусства. »
Герасимов Г.И., политический обозреватель: «На картинах Доброва изображено лицо Бога войны Марса. Художник будит нашу совесть, и правильно делает». Чингиз Айтматов, писатель. «Мне принесли репродукции работ Геннадия Доброва. Я буквально заболел, я всю ночь не спал. Я бы разослал эти репродукции по свету. » Дмитрий Лихачёв, академик. «Ищут нетронутые уголки Земли жалостливые живописцы. Не ведая сострадания, оберегая собственные чувства, они обходят стороной трагедии и страдания людей. Исключений немного, скажем, творческий подвиг художника Геннадия Доброва. »
Живопись (1980-е годы)
«Прощальный взгляд» (1981-1982 гг.) «Бред преследования» (1982-1986 гг.)«Перестройка» (1986 - начало 1990-х гг.)
1990-е годы
«Реквием»Тему страдания людей, переживших и не переживших войну, Геннадий Добров продолжил в большой серии рисунков «Реквием», выполненных им в 1994 г. в Польше и Чехии. Дотошно обследуя с карандашом в руках все уголки и закоулки бывших фашистских концлагерей, работая в фондах музеев Освенцима, Майданека, Штуттгофа, Гросс-Розена и Ламсдорфа в Польше, а также Терезина в Литомержицах в Чехии, художник создал уникальную документальную коллекцию рисунков. Здесь нет портретов, как в серии «Автографы войны», но вещи, оставшиеся от убитых, виселицы и печи говорят сами за себя. Это памятник страданиям людей нашего поколения. Поначалу предполагалось, что пейзажи бывших концлагерей Западной Европы станут добавлением к серии «Автографы войны». Субсидировать поездки согласился «Инкомбанк». В течение 1994 года Геннадий посетил концлагеря Польши и Чехии: Штуттгоф, Освенцим, Майданек, Гросс-Розен, Ламсдорф, Терезин и Литомержицы. В 2000-м году по приглашению музея «Карлхорст» рисовал в Германии – в Заксенхаузене, в Равесбрюке и Бранденбурге. Печи, газовые камеры, трубы крематориев, огромные саркофаги с костями. — по изощрённости насилия и безумию уничтожения друг друга «просвещённая христианская» Европа ничем не уступала «дикому» Востоку. Серия содержит около 70 рисунков и набросков. В 1995 году она выставлялась на персональных выставках в Госдуме РФ и в Польском культурном центре, а в 1999 году — в Музее на Поклонной горе. За эту серию Геннадий Добров получил звание «Заслуженный художник РФ». В настоящее время серия «Реквием» также находится в Музее на Поклонной горе.
В 1995 году восстановленную из руин после пожара мастерскую на Столешниковом переулке пришлось оставить — дом шёл под снос. Художник переселяется в старинный, очень запущенный особнячок на Товарищеском переулке в районе Таганки. В течение нескольких лет творческая работа совмещается с активным обустройством нового места.
Афганистан (1989-2001 гг.)
Первая поездка в Афганистан состоялась в 1989 г., после вывода наших войск. Тогда ещё Геннадий сам смутно понимал, зачем ему нужна эта чужая страна, разбитая, разрушенная, окровавленная. Все жалели наших солдат. Он тоже их жалел. Но, ведь, были ещё и афганцы. На войне жертвы с обеих сторон. Всё, что увидел он в Афганистане, его потрясло. Масштабы разрушения. Раненые старики. Покалеченные дети. Немыслимая бедность населения. И взрывы, взрывы, взрывы каждый день. Он рисовал в госпиталях, на улицах, на дорогах. Афганский народ покорил его сердце. Ему казалось, что это единственный народ на земле, не испорченный цивилизацией. Чистота отношений, глубокая религиозность, детская доверчивость — он не переставал удивляться им. «Возлюби ближнего» — назвал Геннадий свои очерки об Афганистане («Московский художник», 1990 г., 12 янв., 7-14-21 дек.)
В Афганистане художник побывал 5 раз. Предпоследняя поездка весной 2001 года продолжалась более 3-х месяцев. Один, без переводчиков и охраны, с невероятными приключениями пробирался художник к ущелью Саланг, где более 10 лет назад полегли наши солдаты. Этот горный пейзаж был последним, что уловил тогда их тускнеющий взгляд. Но Геннадию казалось, что они по-прежнему смотрят на него глазами ржавых БТРов и опрокинутых КАМАЗов.
Афганские путевые записки Геннадия, кратко отражающие все экзотические моменты его опасного путешествия, могут поспорить с похождениями «Барона Мюнхаузена». 6 раз с фонариком в руках он переходил полуразрушенный многокилометровый туннель под перевалом Саланг. Рисовал в ущелье Панджшер. Сделал набросок-портрет с Ахмад Шах Масуда (незадолго до его гибели). Завтракал с Президентом Раббани (незадолго до его отставки). Он молился за страну, погибающую в распрях междуусобиц.
«Я часто задумывался, почему меня так тянет в Афганистан. И понял. Он напоминает послевоенный Омск — город, где прошло моё детство. Такая же пыль, грязь, бедность, инвалиды, сидящие на рынках. И одновременно доверчивость, открытость людей, от которой в нашей жизни практически ничего не осталось». Афганское посольство в Москве готовило издание рисунков художника. Но вмешались новые грозные события, и вчерашний день Афганистана сразу превратился в историю. В 2001 году в Москве состоялись 2 персональные выставки. За серию Афганских рисунков «Молитва о мире» (около 100 работ) художнику было присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РФ».
«Галерея умерших мучеников» (1997 г.)
— Геннадий, когда вам впервые пришла идея изобразить бездомных людей?
— Впервые я с ними столкнулся в 1963 году, когда работал постовым милиционером на площади у Белорусского вокзала. А вокруг на скамейках, лавочках, а то и прямо на земле спали голодные и оборванные бомжи, которых я должен был будить и доставлять в 10-е отделение милиции. Тогда моя голова была забита всякими «правильными» вещами, а жалости к людям в ней не было. Конечно, тогда бомжи отличались от сегодняшних. Обычно ими становились люди после тюрем и колоний. Они возвращались в Москву к родному дому, но жёны уже жили с другими, а родственники не принимали их обратно. Уйти от знакомых мест, соседей, запахов дома люди уже не могли и обычно оставались в своём подъезде, селясь под лестницей возле батареи. Соседи приносили им еду и оставляли в мисках прямо на полу. Выглядели они ужасно — простуженные, побитые, перевязанные тряпками вместо бинтов. Никогда не боролись и не сопротивлялись, находились в пограничном состоянии между жизнью и смертью — «живые трупы». В 1997 году я решил сделать серию бомжей маслом. Тот, который жил бомжем и бомжем умер. И тут ещё большая трагедия, поскольку последние минуты жизни таких людей ужасны.
— Эти ваши картины так никто и не видел?
— В 1999 году, когда организовывалась выставка «Москва-Петербург» в ЦДХ, я показал работы отборочной комиссии. Сначала все члены выставкома скривились и вообще ничего не хотели брать. Но затем одну картину повесили. Устроители нашли спонсоров и издали роскошный каталог. Туда вошли все представленные на выставке работы. Не было только моей.
«Душевнобольные России» (2002-2004 гг.)
В начале 1990-х годов над Геннадием нависла угроза выселения из мастерской на Столешниковом переулке, в которой он работал уже 15 лет. Несколько раз присылали грозные предупреждения — освободить мастерскую в течение 2-х недель, отключили отопление. Нового помещения не давали. Как-то вечером он пожаловался на свои несчастья знакомой, врачу-психиатру. И услышал в ответ: «Приходи ко мне в больницу завтра утром. Отдохнёшь, полежишь у нас, попьёшь лекарства, забудешь на время свои невзгоды. Чем можем – поможем. Пока ты будешь в больнице, они мастерскую не тронут».
«Неужели я больной, — подумал художник, — или эта «новая» жизнь меня так изменила, что люди уже принимают меня за сумасшедшего? А может быть, это сама Судьба подталкивает меня туда, чтобы посмотреть и рассказать о том, что почти никто не видит. А если и увидит, то, вряд ли, нарисует. Ведь ни Федотов, ни Врубель не оставили нам на память лиц своих последних друзей — сумасшедших. А жаль. »
Так в 1993 году в газете «Московский художник» (от 9 и 16 июля) появился очерк с рисунками Геннадия Доброва «На Потешной, 3». Видимо, существуют в человеческой душе темы и образы, которые тревожат и мучают всю жизнь. Часто — это образы детства, которые подсознательно влияют на наш характер, отношение к окружающим. Послевоенная страна, в которой начинал формироваться будущий художник, была населена людьми, уже мало похожими на нас, современных, как мало бывает похож сам на себя человек в детстве, в юности и в старости. Смогли бы мы сейчас не потерять рассудок при тех лишениях, страхе, похоронках, при тех страданиях, в которых жил наш народ долгие 5 лет? Это их, не выдержавших натиска беды, видел в окнах Омской психбольницы будущий художник в далёком детстве.
Он часто размышлял: «Ведь война — это всё: ссора, предательство близких, унижение, незаслуженное оскорбление — всё, что мы, сытые и образованные, творим друг с другом, нарушая все «заповеди», переходя все «границы».
В Костромской психбольнице художник нарисовал Тамару, которая знает только одну позу — позу эмбриона, внутриутробную позу в чреве матери. Уже 56 лет она находится в больнице. Она не ранена, не контужена. Она когда-то была весёлой деревенской хохотушкой. Кто смог её обидеть ТАК, что она имеет лишь одно желание — спрятаться от мира, никого не видеть и не слышать?
Над серией «Душевнобольные России» Геннадий работал с 2002 по 2004 г. Первые рисунки были сделаны в Омске, в психбольнице на «1-ой линии», рядом с которой он жил с родителями после войны. Потом рисовал в больницах в Костроме и в Калининграде, в Благовещенске и в Биробиджане, в Магадане, в Камышине, в Казани, в Сыктывкаре.
В чём-то серия «Душевнобольные России» перекликается с «Автографами войны». Но если в той, первой серии художника, были не только жертвы войны, но и её раненые герои, то здесь — жертвы все.
«. В комнату вошёл седобородый человек, смиренным обликом больше напоминающий странника, нежели мэтра, чьи работы приобрели широкую известность. Развернул внушительного формата папку и один за другим стал демонстрировать свои рисунки. Выполненные в карандаше, они обладали такой магией, что сжалось сердце — люди, обиженные Богом, глядели с листов, взывая к милости. Такое же потрясение я испытала в юности, когда впервые увидела «Капричос» бессмертного Гойи. Но Гойя рисовал инфернальный мир, а Добров с натуры рисует реальную жизнь, возводя её до высоты библейской притчи. Она протекает сегодня рядом, но мы трусливо делаем вид, что не подозреваем о её существовании. Почему талантливый и высокообразованный, он избрал столь надрывающую душу тему, я спрашивать не стала. Подумалось только, что, видимо, такими и бывают настоящие творцы, потрясающие основы и заставляющие нас иными глазами взглянуть на мир. В своём поиске они опережают время, так что признание приходит к ним чаще всего с опозданием. Создавая шедевры, которые впоследствии оцениваются баснословными суммами, часто они обречены на бедность, конечно, если бедностью считать определённый набор материальных благ. Востребовано ли творчество Геннадия Доброва? Да, востребовано. Ибо сострадание, к которому взывают его сюжеты, побуждает к милосердию. А мир сегодня в нём очень нуждается».
«Орфей спускается в ад. »«Душевнобольные России» — так необычно названа серия рисунков московского художника Геннадия Михайловича Доброва. Сразу по выходе она привлекла внимание — несмотря на сугубо медицинское название — самой «пёстрой» аудитории — не только поразительным мастерством автора, но его особым отношением к им избранной теме. Несколько лет работы — 50 портретов, целая галерея обитателей провинциальных психушек, уездных «домов скорби». Кто бы ни увидел эти работы — врач, собрат-художник, человек военный или человек деревенский, обыватель или интеллектуал — он найдёт в ней что-то важное для себя и несомненно станет уже немного другим, чуть более человечным, совестливым, мудрым. Безусловно, Добров далеко не первый в этой «экстремальной» теме. Нет и не было, наверно, ни одного крупного художника, не размышлявшего о трагедии безумия. Босх, Брейгель, Гойя, Ван-Гог. — вот лишь несколько самых ярких имён. Дураки на средневековых полотнах, злые, уродливые, жалкие; безумцы в немецкой, французской, испанской живописи; «сон разума» — вчера и сегодня. Для простого человека душевная болезнь — наглухо заколоченная тёмная комната, куда лучше не заглядывать, ночной кошмар, лютейшая из казней. Для художника — повод задать самые грозные вопросы самому себе, времени и — Богу. К этой серии Добров, по сути, готовился всю жизнь. Здесь — впечатления омского детства, самый первый, ещё мальчишеский замысел и — последний по времени проект; здесь — качественно новый шаг на его необычном художническом пути.
Тихий уютный домик-мастерская на старинной московской улице, с заросшим садиком, большой грушей, осыпающей по осени плодами-дичками всё окрест, с целой командой котов и шумной лайкой Мартой, — эта почти идиллическая обитель, где всегда ждала своего Мастера верная Маргарита, жена и первый помощник в трудах, незаменимая Люся, — был всего лишь временный «порт приписки» художника.
Он всегда куда-то ехал, или собирался, или уже возвращался, чтобы тотчас же начать обдумывать новую экспедицию. И что интересно: за годы нашего общения я ни разу не слышала, чтобы Добров что-то делал по заказу. Похоже, заказы он получал от самого Господа Бога.
Из Афганистана художник привёз ошеломившую москвичей серию работ, написанных под обстрелами, на улицах разорённых городов, в госпиталях и на дорогах; его «Афганские дневники» ещё ждут своего издателя.
Он прорывался в лагеря беженцев, когда оттуда бежали, кто и как мог, часами рисовал в заброшенных бараках концлагерей Второй мировой — и возвращался домой с ворохом рисунков и путевых записей. Со своей толстовской бородкой, просто, почти бедно одетый, он шёл, как имеющий власть, туда, куда нет ходу и власть имущим, — и перед ним таинственно открывались все двери. Безусловно, Добров один из лучших рисовальщиков своего времени; в 1997 году он был выдвинут на Государственную премию; его работы выставлялись в самых престижных залах Москвы; авторитет художника непререкаем в им избранной сфере. Ещё шаг-другой, и он мог бы сделать блистательную карьеру «придворного» художника, но это был бы кто угодно, только не Добров. Он — как вибрирующая струна, настроенная кем-то раз и навсегда на одну щемящую ноту боли и страдания. И что бы ни происходило вокруг, какие бы основы ни шатались, менялись ли правители, бушевали войны или мир сходил на землю — Добров писал какую-то свою громадную летопись скорби, и делал это в с е г д а.
Омск, Кострома, Калининград, Благовещенск, Биробиджан, Магадан, Камышин — «крутой маршрут» художника на этот раз, российские «дома скорби», провинциальные психушки. Есть две непостижимые тайны, которые одинаково влекут и пугают: Смерть и Безумие; одинаково, потому что, в сущности, это — одна тайна. В безумии, как в смерти, нет категории времени — здесь навсегда «31 мартобря». Это тот «Элизиум теней», который, кажется, существовал от века и всегда ставил перед человеком центральный вопрос: безумие это область Бытия, или — уже Небытия? Или, что точнее и страшнее — область Вне-Бытия? Из палаты — в палату, из камеры — в камеру, из одного тюремного изолятора — в другой отправляется в эти «забытые селения» художник Добров, выслушивая в пути, как великий флорентиец, жуткие и пронзительные исповеди, вглядываясь в лица людей, словно заживо вписанных в Книгу Мёртвых.
В серии «Душевнобольные России» 50 рисунков — портреты, сценки будничной жизни, целая галерея характеров, судеб, диагнозов. Работал карандашом, быстро, плотно, в режиме «прифронтовой полосы», и сразу — набело, исключительно в стиле старой реалистической школы. Вообще, по самой своей природе, Добров — глубочайший реалист. Ему не надо «разваливать» форму, строить что-то новое, необычное в смысле цвета и формы. У него другая задача. Для Доброва фантастичен сам мир, как он есть, особенно в его крайних точках: войны, безумия, преступления, — в тех крайних состояниях человека, где есть постоянное ощущение тонкой грани между жизнью и смертью. Лаконичные записи-пояснения к портретам психобольных незаметно превращаются в новеллы-«крохотки», в туго, как пружина сжатые, коллизии каких-то ненаписанных романов. Какие страсти жгут эти души! Вот покинутый Ромео, вечно ждущий свою Фариду, а это — «узник чести», зверски отомстивший за давнее, ещё детское, унижение, вот 40-летняя девочка-даун, тоскующая по «отцу-подлецу», там — вечно влюблённые «супруги» из женской палаты хроников, правдоискатель-«ариец», навсегда запутавшийся в тюремных коридорах, девушка-якутка, грезящая о родном крае. Их истории болезни вмещаются в одно-два слова, оглушительные, как смертный приговор: «предан», «брошен», «обманут», «поруган», «изувечен», «почти убит».
На наших глазах происходит зарождение какого-то совершенно нового художественно-документального жанра. Идёт поиск — на стыке изобразительного искусства, литературы, науки — нового языка, пытающегося говорить о том, что скрыто от глаз, заперто за семью печатями, языка, адекватного масштабу э т о й реальности.
Боль, страх, отчаяние, злоба, нежность — всё обнажено, доведено до крайнего градуса и — словно вдруг разом замерло в одной точке, где нет движения, нет времени — их место занимает «одна неподвижная идея», как у пушкинского Германна. Словно дом, в котором вчера ещё горел свет, звучали живые голоса, слышался чей-то смех, а сегодня все ушли, всё погасло, и кто знает, вернутся ли туда люди?
Как в неразгаданной истории больной Тамары, вечно сидящей на своём стуле, поджав ноги, плотно охватив голову, чтобы никого и ничего не видеть, и так — 56 лет.
По Доброву душевная болезнь — именно это странное промежуточное пространство ещё не смерти, но уже, как бы, и не области живого. Здесь — страшное напряжение неподвижности, оно-то и составляет главную муку страдальца.
Человек живой, человек мёртвый; больной, изуродованный, опустившийся, обезумевший, уничтоженный мукой невыразимой боли. Боль в этих стенах — и в рисунках мастера — главное составляющее человека, главная его особенность и признак Живого. Там, где болит — страна Живых. Только Орфей, только Данте осмеливаются сойти в страну Мёртвых; только художнику дано искать человека там, где его уже, может быть, нет. Чтобы т а к пройти эти сумеречные пространства, нужны сила и бесстрашие нерядового человека: нужны сверхсила, и сверхбесстрашие, свой, особый, метод. Этот, особый, метод мастера очень прост, но не подлежит передаче и копированию. С этим можно только родиться. Метод Доброва — его способность к величайшему состраданию. Его путь — путь подвижника, научить этому нельзя, как нельзя научить святости. Он плачет по каждому из страны Живых, в каждом прозревая обломки какого-то Великого Замысла, и в этом смысле каждая его работа — ещё и молитва. Одиночество забытых, потерянных, отчаявшихся кончается в его портретах, в кратких новеллах-притчах — ведь мир, наконец, услышал их боль. Шумят деревья, колышатся высокие травы, когда художник провожает в обшарпанный больничный морг несчастного, которого ещё вчера рисовал. Он провожает его один, и печалится, а вместе с ним, кажется, печалится сама природа. Кто знает, что уходит сейчас с земли, что страдало и отмучилось, быть может, за всех живущих.
Последние годы жизни (2004-2011 гг.)
В 2004-м году Геннадий Добров дважды ездил работать в разорённый Грозный, который он впервые посетил ещё в далёкой юности. Результатом поездок явилась серия «Я любил этот город» из 14 больших рисунков с натуры. «Городскими пейзажами под реквием Моцарта» назвала эту серию одна из чеченских газет. Грозненцы были благодарны седому молчаливому художнику за сочувствием к пережитой ими трагедии. Рисунки из серии «Я любил этот город» печатались в чеченских и русских журналах (более 15 публикаций). Большое интервью с художником было показано по грозненскому ТВ, а также в передачах «Русский взгляд» на ТВЦ и «Письма из провинции» на телеканале «Культура».
2006 год – год вынужденного отказа от работы по причине почти полной потери зрения. После 6-ти сложнейших операций на глазах зрение частично восстановилось. Художник постепенно возвращается к работе над картинами маслом в мастерской.
Летом 2007 года Г.М. Добров избирается почётным членом Российской Академии художеств.
В январе 2008 г. Геннадий Добров летал в Нью-Йорк на открытие в штаб-квартире ООН своей выставки «Зарисовки в память о жертвах Холокоста и их освободителях».
В сентябре-октябре 2008 года художник совершил поездку в разрушенный Цхинвал. Он рисовал руины домов, слушал рассказы очевидцев недавней драмы и убеждался, что простые осетины и грузины по-прежнему помогают и поддерживают друг друга в беде. Результатом поездки явились рисунки «Южно-Осетинская трагедия» (90 работ – от больших листов до быстрых набросков с натуры).
Последними творческими поездками Геннадия Доброва стали посещения Спасо-Геннадиева монастыря в Ярославской области и Соловецких островов осенью 2009 года. Слабое зрение уже не позволяло тщательно работать карандашом, подробно отрабатывать детали на бумаге. Рисунки стали более обобщёнными.
В начале 2010 года приходит радостная весть – художнику Геннадию Доброву присвоено звание «Народный художник РФ». Памятную наградную медаль художнику вручал в Кремле 6 мая 2010 года Президент России Медведев Д.А.
С наступлением летней жары 2010 г. постепенно слабеющий художник почувствовал резкое ухудшение здоровья. К врачам Геннадий Добров обращаться не любил. Работать стало тяжело и большую часть времени приходилось лежать. Заботливая жена всегда была рядом и помогала во всём.
Последнее радостное событие в январе 2011 года, которого художник очень ждал, – избрание его членом-корреспондентом Академии художеств (вместо почётного членства) — не смогло улучшить самочувствия. В конце января Геннадий попадает в 1-ю Градскую больницу с частичным левосторонним инсультом. Паралич осложняется старыми хроническими заболеваниями. 15 марта художник умирает в реанимации.
Эпилог
Послесловие
Два разговора Первый
— Неужели во всей обширной античной мифологии не существует ни одной Богини милосердия или сострадания? — Нет, что вы! Античный мир был очень жесток. Там часто присутствуют темы Рока, Судьбы, но не Добродетели. Доказано, ведь, что спартанцы бросали со скалы младенцев, которые рождались в чём-то неполноценными, с какими-то отклонениями. Так же расправлялись и с немощными стариками. Существовали даже Богини Ярости — Иринея, Геката. Был, правда, Асклепий, Бог врачевания, перевозивший души умерших через реку Времени. А Скорбь, Милость – принесло в мир христианство. Но нельзя сказать, что оно победило за 2000 лет.
Второй — Известно, что у художника «первоначальной мыслью» является интуиция, предчувствие. А как в науке? Есть мнение, что в науке тот достигает цели, кто смотрит на мир «глазами художника». — В науке — знания. Знания будоражат любопытство — что за тем углом? Что за другим? На основе уже известного — идёт поиск: а что же дальше? И здесь, конечно, ведёт смесь любопытства и интуиции, потому что рассчитать путь поиска невозможно. — И Менделеев увидел во сне всю свою будущую Таблицу элементов. Значит, состояния творчески похожие? — Не совсем. Говорят, Ньютон открыл свой Закон всемирно тяготения, в момент, когда ему на голову упало яблоко. А Архимед — когда чуть не утонул. Законы уже существовали, объективно существуют. И они их просто открыли. Можно не сомневаться, что если бы они их не открыли, это сделали бы другие. Бывают случаи одновременных открытий в науке разными людьми в разных странах. Ну, а в искусстве. Не было бы Льва Толстого, не было бы «Войны и мира».