МУРАВЬЁВ (Карский) Николай Николаевич.

Неизвестный литограф. Портрет Николая Николаевича Муравьева. Литография. Государственная публичная историческая библиотека России.

Родился в С.-Петербурге. Крещён 6.08.1794 в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы, что на Васильевском острове.

В службу вступил колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части — 1811, участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов 1813—1814. С 1816 на Кавказе, в 1819 и 1821 руководил экспедициями по исследованию побережья Каспийского моря, в 1819—1820 совершил военно-дипломатические поездки в Хиву и Бухару.

Организатор преддекабристской организации «Священная артель».

По воспоминаниям декабриста С.П. Трубецкого, член тайного общества декабристов.

К следствию не привлекался и наказания не понёс.

Участник русско-персидской и русско-турецкой войн 1826—1829, в 1832—1833 совершил военно-дипломатическую поездку в Египет и Турцию, начальник 5 пехотного корпуса — 1835, вышел в отставку — 1837, назначен командиром гренадерского корпуса — 1848, наместник Кавказа и главнокомандующий Отдельным кавказским корпусом — 1854, вышел в отставку — 1856.

Член Государственного совета.

Жена — гр. Наталья Григорьевна Чернышёва (14.9.1806 — 25.2.1888).

Трубецкой С.П., с. 245.

Поделиться213-01-2012 00:42:07

Автор: AWL
Site Admin
Зарегистрирован : 12-12-2010
Сообщений: 45526

Муравьёв-Карский Николай Николаевич

Русский генерал и путешественник, Кавказский наместник.

Николай Муравьёв родился 14 июля 1794 года в Санкт-Петербурге. Его отцом был генерал-майор Николай Николаевич Муравьёв. Военную службу Муравьёв начал 9 февраля 1811 года колонновожатым в свите Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. Молодой человек отличался образованностью.

В начале войны Муравьев был назначен в корпус великого князя Константина Павловича, затем в главную квартиру под начальство генерала Толя и принял участие в Бородинской битве, за отличие в ней получил 10 сентября орден св. Анны 4-й степени. После очищения французами Москвы Муравьёв поступил в отряд генерала Милорадовича, и, состоя при нем до конца кампании, принимал участие во многих славных делах Отечественной войны, среди которых выделяются сражения при Тарутино и Вязьме. Когда французская армия отступила за реку Березину, именно Муравьёву поручили наведение моста для переправы русских войск. Работая наравне с подчиненными на холоде, Муравьёв тяжело заболел и вынужден был оставить армию, когда та находилась в Вильне. Вернулся в строй он только в апреле 1813 года, нагнав русские войска в Дрездене. В Заграничном походе Муравьёв принял участие во многих сражениях: при Лютцене, Бауцене, Дрездене, Кульме. За отличие 15 сентября 1813 года произведён в подпоручики. За отличие в битве при Лейпциге 4 октября 1813 года произведён в поручики, при Фер-Шампенуазе за отличие награждён 28 мая 1814 года орденом св. Анны 2-й степени и, наконец, был при взятии Парижа.

После войны Николай Николаевич стал офицером генерального штаба. Обладая не только боевым опытом, но и высокой образованностью, он подготовил и издал «Курс фортификации». Он был «вольнодумцем», очень близким к будущим декабристам. 1816-й год внес перелом в его судьбу, неудачное сватовство к дочери адмирала Н. Мордвинова (тот не захотел брать в зятья скромного офицера) подтолкнуло его отправиться на Кавказ к генералу Ермолову, хорошо знавшему Муравьёва по Отечественной войне. Сначала он сопровождал командира Кавказского корпуса Ермолова в дипломатической поездке в Персию, затем служил у него корпусным квартирмейстером.

В 1819 году Муравьев был командирован в экспедицию из Баку на восточный берег Каспийского моря с целью географического описания берегов, разведки полезных ископаемых, изучения возможных путей в Индию и начала торговых и дипломатических отношений с туркменами, попытки проникновения в Хиву. Экспедиция была трудной и крайне опасной. В январе 1820 года Муравьёв прибыл в Тифлис и представил Ермолову свои отчёты. За отличное выполнение этого поручения Муравьёв 4 мая 1820 года был произведён в полковники.

С марта 1821 года по январь 1822 года Муравьёв вторично совершил экспедицию на восточное побережье Каспийского моря. За эту экспедицию получил 3 сентября 1822 года орден св. Владимира 3-й степени.

Свои впечатления от поездок в Среднюю Азию он изложил в книге «Путешествие в Туркмению и Хиву» (1822 год), содержащей ценнейшие материалы политического, географического, экономического, этнографического и военного характера. Книга получила известность не только в России, но и в Европе.

По возвращении из Хивы 11 июня 1822 года Муравьёв был назначен командиром 7-го карабинерского, впоследствии 13-го Лейб-гренадерского Эриванского полка. С ним он участвовал в Персидской войне, в кампании 1826 года, оперируя в глубине Персии, а в кампании 1827 года, будучи помощником начальника штаба отдельного Кавказского корпуса, принимал участие в осаде и взятии крепости Аббас-Абада и в делах против наследника персидского престола Аббас-Мирзы, в том числе был при занятии крепости Меренда и города Тавриза. За отличие в кампании Николай Николаевич 2 октября 1827 года получил алмазные знаки к ордену св. Анны 2-й степени и 15 марта 1828 года был произведён в генерал-майоры.

Боевая служба на Кавказе у Ермолова способствовала тому, что Муравьёв и его единомышленники избежали участи декабристов в Петербурге в 1825 года. На Кавказе Николай Николаевич женился на Софье Ахвердовой, дочери тифлисского генерала, Ермолов был на свадьбе посаженным отцом.

Началась Турецкая война 1828–1829 годов. По общему плану военных действий, кавказская армия, которой руководил тогда уже Паскевич, для отвлечения сил турок от главного театра войны на Балканском полуострове, должна была напасть на азиатские владения турок. Муравьёв командовал Кавказской гренадерской резервной бригадой. Производя и прикрывая постройку первой параллели под Карсом, невольно отвечая на открытый турками огонь, он вовлек в дело все осаждавшие крепость войска. В результате крепость пала. Несмотря на многие разногласия, главнокомандующий Паскевич представил Муравьёва на награждение орденом св. Георгия 4-й степени.

После Карса Н.Н. Муравьёв под началом Паскевича участвовал в сражениях под Ахалцыхом и последующем взятии этой крепости, был в боях при селении Чаборий и взятии там укреплённого турецкого лагеря, при селении Каинля, при занятии Эрзерума и Байбурта. За участие во взятии крепости Ахалцыха и в других делах был 1 января 1829 года награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Также за Ахалцых Муравьёву 21 апреля того же года была пожалована золотая шпага с надписью «За храбрость».

После войны Паскевич стал изгонять из войск свободолюбивый «ермоловский дух». В числе уволенных с Кавказа генералов и офицеров оказался и Николай Николаевич. К этому несчастью добавилось новое: в 1830 году умерла при родах жена Муравьёва, и на его руках осталась малолетняя дочь.

В 1831 году Муравьёв участвовал в усмирении польского восстания, в том числе в штурме Варшавы, где судьба вновь свела его с Паскевичем, руководившим русскими войсками.

В 1832 году Николай Николаевич был командирован в Александрию к наместнику Египта Мегмет-Али с Высочайшим требованием прекратить военные действия против Турции и помириться с султаном Махмудом II. Муравьев проявил дипломатические и военные способности, действуя совместно с адмиралом Лазаревым. Русские войска простояли на Босфоре до 16 июня 1833 года, когда после подписания между султаном и Орловым Ункиар-Искелесского договора, отплыли на родину. В 1833 году, 1 июля, Муравьёв был пожалован в генерал-адъютанты.

В 1834 году Муравьёв составил записку «О причинах побегов и средствах к исправлению недостатков армии». Император Николай I, сделавший на полях её массу отметок, объяснений и замечаний на разные пункты, неоднократно начертал «справедливо».

9 июля 1835 года Муравьев назначен командиром 5-го армейского корпуса. Командовал корпусом Муравьёв два года и вышел в отставку после выраженного ему Николаем I неудовольствия за смотр. Многие полагают, что якобы государь отнесся строго к Муравьёву, помня, как был им побежден на Красносельских манёврах 1835 года.

17 апреля 1848 года Муравьёв был принят вновь на службу. Он постепенно вновь приобретал доверие государя и 29 ноября 1854 года был пожалован генерал-адъютантом с назначением наместником Кавказским и командиром Отдельного Кавказского корпуса. Ему предстояло руководить войсками на Кавказском театре Крымской войны 1853–1856 годов.

Муравьев поставил целью предстоящей кампании овладение Карсом. Карс представлял собой город-крепость, являвшуюся основной базой турецких войск и имел огромное оперативно-стратегическое значение. Расположенный на южном склоне крутой горы, самую возвышенную часть которой венчала древняя цитадель, Карс был обнесен земляными укреплениями, и на таком значительном расстоянии, что между городскими стенами и этими укреплениями турецкие войска могли расположиться лагерем. Турецкая крепость была укреплена английскими инженерами. Гарнизон крепости насчитывал 30 тысяч солдат при почти 140 орудиях. Близ Баязета находилось около 12000 человек под начальством Вели-паши, в Эрзеруме 12000 человек.

В начале июня 1855 года русская армия двинулась к Карсу. В составе отряда для действий против крепости было всего 21200 пехоты, 3000 регулярной кавалерии и столько же казаков, 400 грузинской и армянской милиции, артиллерийский парк состоял из 88 орудий (в основной массе лёгких).

Осада Карса началась 1 августа 1855 года. В сентябре из Крыма в Батум для помощи турецким войскам в Закавказье прибыл экспедиционный корпус Омера-паши. Это заставило Муравьева более активно действовать против Карса. 17 сентября состоялся штурм крепости. Но он не увенчался успехом. Из 13 тысяч человек, пошедших на приступ, русские потеряли половину и вынуждены были отойти. Урон турок составил 1,4 тысяч человек. Эта неудача не повлияла на решимость Муравьева продолжать осаду. Тем более что Омер-паша затеял в октябре операцию в Мингрелии. К концу октября начался снегопад. Он закрыл горные перевалы, развеяв надежды гарнизона Карса на приход подкреплений. В то же время Муравьев продолжал осаду. Не выдержав лишений и не дождавшись помощи извне, гарнизон Карса капитулировал 16 ноября 1855 года. Взятие Карса стало крупной победой российских войск. Эта последняя значительная операция Крымской войны повысила шансы России на заключение более почетного мира. За взятие крепости Муравьеву был пожалован титул графа Карсского.

22 июля 1856 года Муравьёв был уволен от занимаемой должности с назначением членом Государственного совета.

Прощаясь с войсками, Муравьёв в приказе выражается, что в них «всегда признавал одно из лучших украшений и надежд возлюбленного отечества».

Последние годы своей жизни Муравьёв проживал большею частью в имении Скорняково (Архангельское) Задонского уезда Воронежской губернии. В 1866 году энергичными мерами приостановил распространение холеры.

23 октября 1866 года Муравьев-Карский скончался. Он погребен у восточной стороны Владимирского собора Задонского Богородицкого монастыря.

Поделиться313-01-2012 01:26:28

Автор: AWL
Site Admin
Зарегистрирован : 12-12-2010
Сообщений: 45526

Поделиться413-01-2012 01:28:16

Автор: AWL
Site Admin
Зарегистрирован : 12-12-2010
Сообщений: 45526

Поделиться513-01-2012 01:29:03

Автор: AWL
Site Admin
Зарегистрирован : 12-12-2010
Сообщений: 45526

Николай - второй по старшинству сын Николая Николаевича Муравьёва и его жены Александры Михайловны. Родился он 14 (25) июня 1794 г. в Петербурге. Получил, как и его старший брат Александр, хорошее домашнее воспитание и образование, знал европейские языки, а позже изучил татарский и арабский. Имел добротное музыкальное образование, играл на нескольких музыкальных инструментах, хорошо рисовал, много читал, увлёкся идеями Жан Жака Руссо.«Искусный воин, учёный, инженер и проницательный политик…с благородным образом мыслей», – так оценивали современники этого выдающегося гражданина России, «положившего немало на алтарь Отечества» .В 1811 г. со вступлением в военную службу колонновожатым в свиту е.и.в. по квартирмейстерской части, Николай Муравьев близко сошёлся со своими родственниками и сверстниками Сергеем и Матвеем Муравьёвыми-Апостолами, Артамоном Муравьёвым, братьями Колошиными, Михаилом Орловым. Их сближала общность интересов и стремлений. Судьбы Родины волновали их более всего, и они, молодые, талантливые, увлечённые передовыми идеями, духом патриотизма, не принимали правительственную политику покровительства и преклонения перед иностранцами, которые заполонили всю армию и другие отрасли управления государством. Отвергая весь существующий крепостнический строй государства, они стремились как можно больше пополнить свои знания с тем, чтобы противостоять в будущем общественным порокам и осуществить мечты о «вольности святой» для Отечества.Духовная близость молодых вольнодумцев привела к организации преддекабристского тайного общества «Юношеское собратство» («Чока», 1811 г.). Президентом организации был избран совсем юный 16-летний прапорщик Николай Муравьёв. Он и его товарищи – Артамон Муравьёв (тоже 16-ти лет), Василий Перовский (ещё не исполнилось 16 лет), Матвей Муравьёв-Апостол (17-ти лет), Лев Перовский (18-ти лет) были увлечены идеей достижения всеобщего равенства и республики по планам «Социального договора» Руссо.Н.Н. Муравьёв-Карский в своих «Записках» вспоминает об этом этапе в жизни будущих декабристов: «Как водится в молодые лета, мы судили о многом, и я, не ставя преграды воображению своему, возбуждённому чтением Contrat Social Руссо, мысленно начертывал себе всякие предположения в будущем. Думал и выдумал следующее: удалиться лет через пять на какой-нибудь остров, населённый дикими, взять с собой надёжных товарищей, образовать жителей острова и составить новую республику, для чего товарищи мои обязывались быть мне помощниками. <…> постановили, чтобы каждый из членов научился какому-нибудь ремеслу, за исключением меня, по причине возложенной на меня обязанности учредить воинскую часть и защищать владение наше от нападения соседей. Артамону назначено быть лекарем, Матвею – столяром. Вступивший к нам юнкер конной гвардии Сенявин должен был заняться флотом» .Николай составил законы будущей республики, которые постоянно совершенствовались всеми участниками на их собраниях и утверждались. Таким образом, собратство стремилось усвоить развитые формы общественной организации.

Декабрист Александр Муравьев в своих неопубликованных записках рассказывает, что, приехав в Москву из Петербурга в 1811 г., «очень обрадовался двум братьям своим, оканчивающим курс наук, особенно душевно обрадовался моему любезному брату Николаю, с которым мы были ближе по летам и понятиям. Занятия по математическому обществу шли с успехом; между членами оного познакомился я с достойными впоследствии товарищами Иваном Григорьевичем Бурцевым, Михаилом, Петром и Павлом Иванов<ичами> Колошиными и еще некоторыми другими; сблизился с почтенным домом Колошиных».В 1811 г. слушателями общества Математиков были А.З. Муравьев, И.Г. Бурцов, братья Михаил и Петр Колошины, все воспитанники Московского университета. Имена братьев Колошиных и Бурцова мы находим в списке вольнослушателей в тетради регистрации студентов и слушателей Московского университета за 1810/11 г., неподалеку от подписи Грибоедова. Петр Колошин, «душою поэт», особенно сдружился с Михаилом Муравьевым, а после войны вместе с ним и Бурцовым вошел в «Священную артель» и впоследствии в Союз Спасения.

1 августа 1814 г. был создан Гвардейский генеральный штаб. В его составе – «отличнейшие по своим заслугам штаб- и обер-офицеры квартирмейстерской части». Среди них – четверо из «муравейника» - братья Александр, Николай и Михаил Муравьёвы, а также Никита Муравьёв и Иван Бурцов.Вернувшись из заграничных походов в августе 1814 г. в столицу, Н.Н. Муравьёв получил назначение на службу вместе с братьями Михаилом, Александром (будущим основателем «Союза спасения») и товарищем по военным походам И.Г. Бурцовым в Гвардейский Генеральный штаб.

Н.Н.Муравьев в «Записках»:Гвардейских полков еще не было в Петербурге. Сипягин старался вступить во все права принадлежавшия звания начальника штаба и с полною властью управлял гвардейским корпусом….

…Русское общество офицеров состояло из:

1) старшего брата моего Александра, который был капитаном гвардии и приехал осенью из Любека на корабле. 2) Капитан гвардии Траскин, добрый, но простой малый, который вышел подполковником в Серпуховской уланский полк в 1815 году. 3) Капитан гвардии Глазов из бывших моих колонновожатых, в сущности добрый малый, но, нахо¬дившись при 1-й уланской дивизии в местечке Невель, где он был лишен нашего общества и по примеру уланских офицеров стал пить и повесничать, он кончил тем, что его перевели тем же чином в армию. 4) Гв. поручик Лукаш, опередивший меня старшинством по службе, хотя был также из числа моих колонновожатых, добрейший товарищ и xopoший офицер. 5) Гв. прапорщик Бурцов, теперь штабс-капитан, прибывший с братом Александром на корабле из Любека. 6) Свиты Его Величества поручик Окунев, добрый малый, но простой. Круг немцев состоял из гв, штабс-капитана Бepга, человек не глупый, но для службы безполезный и дурной товарищ, барона Диллинсгаузена, Ревельского урожденца, человека неприятного, и Мейендорфа рыжего; он был в начале 1812 года в звании колонновожатаго моим учеником и приятелем. Когда он был к нам назначен, то пристал к партии Берга и не хотел более со мной знаться.Pyccкие были всегда вместе и не жаловали немецких сослуживцев своих, особливо Берга, который постоянно уклонялся от службы, вышел в чины побочными путями, ничего не делая, и мало беспокоился о том, что товарищи несли за него службу.Занятия наши по службе состояли в черчении планов для кампании 1812 года, которую Сипягин хотел описывать, и в безпрерывных парадах, которые Государь делал, маневрируя по всему городу. Мы должны были соображать сии маневры, разсчитывать время движений с местностью, т.-е. с направлением и длиною улиц, предварительно разставить раза два квартирьеров по площадям и улицам, после того поставить войска и, наконец, пропарадировать перед дивизиями, при коих состояли. Каждый парад занимал у нас три дня; надобно было писать дислокацию, представить проэкт Государю, участвовать в параде и, наконец, занести планы онаго в журнал парадов, который велся для Государя. Мне поручена была описательная часть, и я имел дар употребить для трех парадов две дести бумаги: труд, который мне поставили в заслугу. Наши русские офицеры, которые исключительно исправляли cии должности, наметались к ней, и Государь за то полюбил наш корпус. Другое занятие наше по службе было—дворец, в котором мы должны были часто показываться на выходах и, наконец, развод с церемонией.Когда брат Александр приехал с Бурцовым из Любека, он сперва жил особо от меня. С ними приехал некий Оксфорд с семейством, бывший органист в Лейпциге, у которого были три прекрасные дочери; из них в меньшую был страстно влюблен младший брат Бурцова, который впоследствии и женился на ней тайным образом и увез все немецкое семейство к себе в деревню, через что произошло в семействе их разстройство. Теперь однакоже все помирились и живут согласно.Однажды, сидя с братом и Бурцовым, нам пришло на мысль жить вместе, нанять общую квартиру, держать общий стол и продолжать заниматься для образования себя. С другого же дни все отправились ходить по улицам, для отыскания удобного помещения. Бурцов нашел квартиру в Средней Мещанской улице, где мы и поместились. Каждый из нас имел особую комнату, а одна была общая; в хозяйстве соблюдался порядок под моим управлением в звании артельщика. Мы старались исполнять службу свою самым ревностным образом, занимались между тем и дома в свободные часы. В таком положении мы приятно проводили время до выступления в поход в 1815 году. Мы постоянно обедали дома, имея за столом нашим всегда место для двух гостей. Стол был не роскошный по ограниченности наших средств, но мы жили порядливо и соразмерно своим доходам. Когда брат Михайла приехал с Кавказских вод, он поселился вместе с нами. Появились у нас и учители. Александр и Бурцов взяли Турецкого учителя, но скоро бросили его; они же двое и я стали учиться по-итальянски. Михайла стал со мною учиться по-латине; но я сбил оба языка вместе, спрягал Итальянскому учителю по-латини, а Латинскому по-итальянски и не выучился ни которому из них. От общества нашего получал я иногда замечания за нерадение к занятиям и лень, но мысли мои в то время обращены были к иному предмету.

Они решили поселиться все вместе, и осенью 1814 г. была основана знаменитая преддекабристская «Священная артель» , явившаяся колыбелью тайных обществ декабристов – “Союза спасения” и “Союза благоденствия”.

«Священная артель» возникла как кружок офицеров, служивших вместе в квартирмейстерской части свиты Его императорского величества и возвратившихся по окончании войны в Петербург. Хотя, как и для Семеновской артели, решающую роль в складывании кружка играли военные походы 1812-14 гг., нельзя не обратить внимание, что его черты имели много общего с уже сложившимся в Москве «муравьевским» кружком. Из пятнадцати известных нам с той или иной долей уверенности членов «Священной артели» семеро учились в Московском университете или университетском благородном пансионе и участвовали в деятельности Общества математиков. К уже названным трем братьям Муравьевым, Петру Колошину и Ивану Бурцову, необходимо прибавить здесь В.Д. Вольховского и А.В. Семенова.

Фактическим создателем «Священной артели» был Николай Муравьёв, которого товарищи назвали «Великим артельщиком». В неё вошли также Пётр и Павел Колошины, Иван и Михаил Пущины, Владимир Вольховский, Вильгельм Кюхельбекер, Антон Дельвиг, Алексей Семёнов, Александр Рачинский, Демьян Искрицкий и, по-видимому, Мещевский. К этим четырнадцати лицам необходимо добавить пятнадцатого члена кружка - Николая МуравьеваПо своему характеру и назначению новое собратство было не только хозяйственной организацией для устроения удобств совместного проживания при ограниченности денежных средств каждого. Оно было идейно-политической организацией. Жажда дружеского идейного общения, совместные занятия «для образования себя» – вот что объединяло молодых людей, прошедших горнило войны, видевших разорённую неприятелем и помещиками нищую страну и равнодушие правительства Александра I к народным нуждам, и имевших страстное желание изменить существующий порядок.

Главной своей задачей участники артели считали «быть полезными Отечеству своими занятиями», готовить себя к будущим преобразованиям в России, способствовать дальнейшему развитию свободолюбия и вольномыслия среди передовой офицерской молодёжи.Члены артели и их товарищи составляли “Священное братство”, которое превыше всего ставило любовь к отечеству, общественное благо и пользу сограждан. Большинство членов артели в дальнейшем участвовали в декабристском движении. В числе декабристов были родные братья Николая Муравьёва, Александр и Михаил Муравьёвы, двоюродные братья Александр и Никита Муравьёвы и двоюродные братья Сергей, Матвей и Ипполит Муравьёвы-Апостолы.

Члены артели крепко дружили между собой. Николай Муравьев был без памяти влюблен в дочь адмирала Н.С. Мордвинова Наталью, хотел жениться на ней, но получил отказ (это и есть «иной предмет» его мыслей, о котором упомянуто выше). Артель была в курсе этих событий. Когда Николаю Муравьеву пришлось по семейным делам поехать в Москву, что случилось во время болезни Натальи Мордвиновой, Бурцов присылал ему в Москву «частые и верные известия о ее болезни». Связи между друзьями упрочивались: «В бытность мою в Москве я часто бывал у Колошиных, которые принимали меня как родного», - писал Николай Муравьев.

Н.Н.Муравьев в «Записках»:Я часто ходил к адмиралу, и старания мои не были тщетны, как я то впоследствии узнал; но скромность дочери его была причиною, что я тогда оставался в недоумении. Решившись приступить к делу, я предположил прежде всего увидаться с отцом, чтобы узнать, сколько он мог уделить мне для женитьбы. Батюшка к тому времени только что приехал в Москву из Гамбурга и был произведен в генерал-майоры. Между тем я должен был также хлопотать о братьях, ибо мы все были без средств к жизни. Собрали мне денег на прогоны; я взял отпуск и был готов к отъезду, как узнал, что Н. Н., которая за несколько дней перед тем заболела, была уже при смерти. Я был в отчаянии; мне хотелось увидать ее, но это было невозможно. Я решился остаться в Петербурге и не ехать в Москву; но Бурцов уговорил меня, обещаясь присылать ко мне частыя и верныя известия о ея болезни. Отъезжая, я запечатал бумаги свои и надписал их на имя брата Михайлы, потому что думал лишить себя жизни при известии о ея смерти. Бурцов сдержал свое слово и извещал меня. Н. Н. выздоровела, но долго еще оправлялась от своей болезни.

Из Записок Н.Н,Муравьева:Н. Н. оправлялась от своей болезни. Я решился приступить к предложениям. Я просил батюшку написать к адмиралу письмо, что он сделал, а дядю Мордвинова просил изустно объявить адмиралу мои намерения. Адмирал не отвечал на письмо моего дяди, а обещался npиexaть к нему в назначенное время и объяснить ему свои мысли по сему предмету. При свидании с дядей он сказалъ, что ему весьма приятно было бы видеть дочь свою в супружестве со мною, но что для сего надобно бы еще несколько подождать, ибо мы оба были еще очень молоды; впрочем он просил меня чаще к нему в дом ездить, дабы я мог короче с его дочерью познакомиться и дабы он сам мог бы меня короче узнать. Отцу моему он отвечал письмом.Это было в начале 1815 года, когда гвардия выступила в поход, по случаю войны, вновь возгоревшейся между Францией и Европой, по возвращении с острова Эльбы Наполеона. Мне также предстоял поход с легкой дивизией. Ответ адмирала и жены обнадеживали меня в успехе. Я почти каждый день бывал у них, и они принимали меня ласково и давали мне книги для чтения и образования моего. Причудливо казалось мне видимое намерение их; но я повиновался им с удовольствием, ибо видел доброе расположение и оказываемое мне доверие. Дочь их знала о сделанном мною предложении и краснела всякий раз, как я к ней подходил; старшие же ея сестры улыбались и тем увеличивали ея замешательство. Жена адмирала, Генриэтта Александровна, несколько раз поручала Корсакову сказать мне, чтобы я себя берег в предстоявшем походе и что если я возвращусь тем же чином, то cиe не послужит препятствием к достижению моей цели.Накануне выезда моего из Петербурга, я провел вечер у адмирала. Я тогда помышлял более о тех очаровательных минутах, которыя я мог провести в разговоре с нею. Меня смущала только мысль, что должен надолго разстаться с той, которая одна могла составить мое счастье. Желая скрыть свое смущение, я сел к фортепиано и долго играл на них, не вставая с места. Сердце мое сжималось, и я боялся голову поднять, чтобы не обнаружить волнения души моей. Казалось, что все семейство принимало во мне участие. Молча собирались около меня или ходили по комнате. В таком положении я дождался сумерок, чтобы лучше скрыть печаль, выражавшуюся у меня на лице и, тогда удерживая слезы, встал, в коротких словах простился со всеми и хотел выдти; но адмирал удержал меня за руку, сказав: Partez, m-г Mouravieff; soyez heureux, revenez plus tOt et soyez sur que vous emportez notre estime, c'est tout со que je puis vous dire. (Возвращайтесь, г. Муравьев, будьте счастливы вернуться пораньше и будьте уверены, что мы с вами, все что я могу сказать вам) Я не мог ни слова отвечать, потому что был слишком смущен. Жена его хотела тоже что-то сказать, но была тронута и промолчала. Я был уже в дверях, когда Николай Семенович опять остановил меня. Николай Николаевич, сказал он, прошу васъ беречь себя; будьте уверены в нашем уважении к вам. Прощайте, желаю вам всех возможных благ, и в другой раз обнял меня. Все семейство около меня собралось. Мы простояли еще несколько времени в глубоком молчании, после чего я вышел. Корсаков проводил меня, и мы пришли вместе домой. Я просил его доставить своей тетке письмо, которое я при нем же написал.Написав cиe письмо, я несколько успокоился. Корсаков вышел от меня в полночь. Я не мог уснуть до рассвета и, встав с постели, приказал лошадей вьючить, чтобы выехать.

На этом этапе своего развития артель просуществовала всего несколько месяцев. Весной 1815 г. гвардия вновь спешно двинулась в заграничный поход, и жизнь артели на Средней Мещанской прервалась. Наполеон бежал с Эльбы и открыл свой триумфальный поход по Франции - начались знаменитые «Сто дней». Александр, Николай Муравьевы и Бурцов были прикомандированы ко второй колонне гвардейского корпуса, двинувшейся за границу.

Из записок Н.Муравьева:1815 г. Кампания до Вильны.Гвардейский корпус, выступая в поход, был разделен на несколько колонн, при каждой из коих находились наши офицеры. Брат Александр, я и Бурцов, мы были прикомандированы ко второй колонне, которая шла через Нарву, Гдов и Псков до Вильны. Александр был старший; он поехал вперед с Бурцовым для заготовления дислокации войскам, а меня оставил в Петербурге на одинъ день, для окончания некоторых дел. Прощание мое с адмиралом и семейством его случилось в этот самый день.

Прибыв в Красное Село Мая 28-го в 7-м часу вечера, я приказал кормить лошадей, а сам растянулся на лугу. До тех пор воображение мое развлекалось движением; но коль скоро телесное спокойствие позволило ему действовать, оно начало блуждать. Красоты природы, закатывающееся солнце, жалостный крик кулика, отдаленный звук барабана на заре, ничего не могло произвести во мне той тихой меланхолии, которая часто услаждает встревоженную душу. Мне представлялись ужасные картины. Мне в мысль приходило возвратиться в Петербург и увезти ее, куда и как сам не знал. В 11 часов вечера я поехал далее, крайне разстроенный сердечною тоскою своею и в полночь прибыл на станцию Кипень. Под самый бой стенных часов вошел в комнату Петр Колошин, который выехал из Петербурга в один день со мной, следуя по почте в Париж, но по свойственной ему безпечности не заметил, как пьяный извощик его проблуждал в проселочных дорогах и, наконец, попал в Кипень. Я был чрезвычайно обрадован его приезду, бросился обнимать его, как избавителя моего одиночества и, разсказав ему все со мною случившееся, немедленно отправился нагонять брата, которого настиг в тот же день уже во 106 верстах от Петербурга на ночлеге. Тут я стал покойнее и продолжал с ним путь вместе до Нарвы. Мы ехали двумя днями впереди войкск, заготовляя для них дислокации. Мне предстояло мало дела, и потому я занимался охотой, имея товарищем славного Бурцова, с которым я пришел в три перехода пешком из Нарвы в Гдов. Охота наша нам немного приносила, но мы соревновали друг другу в бодрости. Неутомимый товарищ мой, по прибытии на ночлеги, не упускал из виду обычного своего волокитства, которое ему также не удавалось, как нам обоим охота.Из Режицы брат Александр поехал вперед в Вильну, чтобы приготовить там с обер-квартирмейстером Мандерштерном дислокацию для своей колонны, а мне поручил исправление его должности при колонне. Мы следовали через Динабург, где Бурцов познакомил меня с одним пионерным капитаном Шевичем, который был известен по буянству и храбрости и о котором я упомянул при описании Бородинскаго сражения.В Динабурге встретил нас адъютант Сипягина Леман, который ехал из Варшавы в Петербург и известил нас о победе, одержанной союзными войсками под Ватерлоо, о занятии Парижа и о прекращении военных действий. Нам прискорбно было узнать, что гвардия не перейдет границ наших.Переправившись через Двину, я заехал на мызу к одному Курляндскому помещику Кайзерлингу, с которым познакомился и, позавтракав у него, поехалъ далее. Со следующей станции Бурцов тоже оставил меня и уехал для размещения 2-й гвардейской дивизии

Поделиться602-05-2013 10:55:05

Автор: AWL
Site Admin
Зарегистрирован : 12-12-2010
Сообщений: 45526

Бурцов был в Вильне свидетелем поединка, случившагося между нашим капитаномъ Глазовым и поручиком Литовскаго уланскаго полка Леслеем. В начале 1812 года Глазов, находясь в Вильне, былъ знаком с одною девушкою, которую он и посетил в 1815 году, только чтобы видеть ее. Он был во фраке. Выходя от нея, он встретился с тремя уланскими офицерами первой уланской дивизии, при которой он находился, двумя братьями Степановыми и Леслеем, которые его только в лицо знали. Леслей был когда-то знаком по пансиону с Бурцовым, вступил после в военную службу, никогда при полку не находился, а все шатался по столицам и играл в карты. Глазов уступил им место; они раскланялись и разошлись. На другой день Леслей встретил Бурцова на гуляньи; они узнали друг друга. Бурцов позвал Леслея к себе, и между разговором Леслей стал хвалиться, что накануне вытолкал Глазова из непотробнаго дома так, что он пересчиталъ лбом все ступени лестницы. Бурцова поразил этот разсказ. «Не можетъ быть», отвечал он: «наши офицеры не бывают в таких домах и никогда не позволяют себя вытолкать, откуда бы то ни было». «Уверяю тобя», сказалъ Леслей, «я это Глазову самому в глаза скажу». Они разошлись. Бурцов поспешил к брату моему и передал ему слова Леслея. Александр, как старший в товарищеском обществе нашем, послал за Глазовым, который, удивляясь слышанному, оправдывался перед товарищами, требовал, чтобы Леслей ему это в глаза сказал и просил брата доставить ему от Леслея удовлетворение за такую обиду. Александр, Бурцов и Глазов пошли отыскивать Леслея и нашли его в трактире пьянаго, со многими офицерами своего полка. Бурцов подошел к Леслею и потребовал. чтобы он при Глазове пересказал то, что он от него наедине слышал. «Где он?», закричал Леслей. «Покажите мне эту каналью, чтобы мне его в глаза разругать, как следует», и начал бранить Глазова самыми мерзкими словами. Тут Александр вступился и, обратясь ко всему обществу офицеров, представил им неприличие такого поступка, когда можно было дело кончить по порядку, как между благородными людьми водится. Офицеры хотели унять Леслея, но не могли. Брат удержал Глазова, который также пустился было в бранныя слова; он сказал уланским офицерам, что он постарается застать Леслея в трезвом положении, чтобы сделать ему предложение о поединке, которое он не понял бы в пьяном виде, и ушел. Леслей провожал Глазова с ругательствами, повторяя их даже в окошко на улицу. Глазов возвратился в сильном огорчении, но был утешен товарищами, которые обещались доставить ему требуемое удовлетворние. Ввечеру Александр отыскал квартиру Леслея, застал его дома и объявил ему, чтобы он готовился на другой день с разсветом быть на Маркуцишках, за городом, с секундантами и пистолетами. «Я не дерусь на пистолетах», отвечал Леслей: «мое оружие сабля, и вы можете сказать Глазову, что ею я отрублю ему уши». Леслей был еще в пансионе известен ловкостью своей в фехтовании на саблях, Глазовъ же не имел о том понятия. «Обида слишком значительна», отвечал брат Александр, «и не может удовлетвориться столь слабым оружием. Г-н Глазов готов с вами на смерть драться; он избирает сильнейшее opyжие, и вы должны на то согласиться по принятым правилам поединка». «А я не соглашаюсь», отвечал Леслей. «Хорошо», сказал Александр, «если вы боитесь стреляться, так я скажу о том Глазову и передам вам ответ его», и вышел от него к ожидавшим его товарищам, которым передал слова Леслея. Глазов настаивал, чтобы поединок был на пистолетах; но как противник его никак не соглашался, то уговорили Глазова удовольствоваться саблями и Леслею в тот же вечер объявили, чтобы он на другой день явился на разсвете к назначенному месту с двумя секундантами и сколько ему угодно будет свидетелями из офицеров его полка.На другой день Глазов пришел на назначенное для поединка место с братом моим Александром, Бурцовым и офицерами генеральнаго штаба, как свидетелями; в числе последних был Берг, котораго не любили и от котораго можно было ожидать того поступка, коим он вскоре заявил свое предательское направление. Избранное место было за городом, близ одного эскадроннаго двора Литовскаго уланскаго полка, который в тот день из Вильны высупал. Уланcкие офицеры подали завтрак и угощали наших; но Глазов ничего не касался, дабы быть в себе более уверенным. Через час прискакал Леслей в четвероместной карете, с двумя братьями Степановыми, которые были его секунданты. «Где он?» закричалъ Леслей, выскочив из кареты. «Я здесь», отвечал Глазов хладнокровно, «и дожидаюсь вас более часа. Вы боялись со мной стреляться; снисхожу вам и дерусь с вами на саблях на смерть». Хладнокровие Глазова изумило Леслея, который выпил водки и стал против Глазова, подняв саблю. Глазов не пошевелился и, посмотрев на Леслея, сказалъ ему: «Господин Леслей, вы видите, что я без кафтана, скиньте и вы свой». Леслей затрясся. «Я скину», отвечал он и стал снимать колет. «Мы ведь деремся», продолжалъ он, «с уговором, чтобы по лицу не бить?»—«Я не делал такого уговора», отвечал Глазов, « дерусь с вами на смерть и бью по чем мне угодно. Не забудьте, что вы шейнаго платка еще не скинули, а что я свой скинул; скиньте, сударь, платок».— «Я скину», отвечал Леслей, при чем руки его так задрожали, что он едва мог развязать узел. «Скиньте, сударь, шапку», закричал ему Глазов, «вы видите, что я без фуражки». Леслей так оробел, что не в состоянии был сего сделать; секунданты его Степановы скинули с него шапку и бросили ее в сторону. После всех сих приготовлений Глазов поднял саблю. Леслей размахнулся, чтобы его ударить; но Глазов отвел удар и одним махом разрубил ему палец, локоть и голову. Последняя рана, не взирая на плохую саблю Глазова, была жестокая; головная часть черепа была как бы распилена, от праваго уха вверх к левому. Но Леслей, упадая, мог еще произнести: «ты бил»! , сопровождая слова cии руганиями. Затем он лишился чувств. Все полагали, что он тут же умрет; однако же его отвезли домой, он долго был болен, страдал припадками падучей болезни, но наконец воздоровел. Наши офицеры, узнав, что он нуждался в деньгах, сделали для него складчину и помогли ему. Берг, который присутствовал на поединке, поспешил к Сипягину и разсказал ему о случившемся, дабы выслужиться перед ним новостью; но Сипягин поступил благородно, скрыв тогда cиe происшествие, о котором он позже доложил Великому Князю и так, что оно не имело никаких последствий. Берг же навлек к себе еще более негодование товарищей. Брат Александр ходил после поединка к дивизионному командиру 1-й уланской дивизии г.-м. Крейцу, который, узнав о гнусном поступке своего офицера, сказал, что не оставит его у себя в дивизии. Когда мы выступали из Вильны, то Леслей оставался еще больным. Секунданты его Степановы изъявили перед нашими офицерами негодование свое на Леслея за его гнусное поведение как до поединка, так и после онаго.В течении похода нашего в Вильну произошло много поединков в гвардейских полках.Бурцов оставил меня и уехал в Козачизну для размещения войск на кантонир-квартиры; я же поехал в Вильну, где нашел своих товарищей. Мы жили вместе и дружно собирались обедать у Траскина, избраннаго нами в артельщики. Когда полки легкой гвардейской кавалерийской дивизии начали приближаться к Вильне, Сипягин послал меня чрез Новые Троки в разныя местечки и селения для осмотра их и размещения дивизии. Я объездил свою дистанцию в четыре дня и возвратился в Вильну, где продолжал по прежнему проводить время в кругу товарищей, при весьма малых занятиях по службе.

Войска вернулись из второго заграничного похода в том же 1815 г., и артель возобновилась сейчас же - как бы сама собой. Она одновременно и возросла численно. Квартиру для артели сняли в двухэтажном доме генеральши Христовской на Грязной улице. Общая комната, представлявшая комбинированную столовую и гостиную, помещалась па втором этаже и могла вместить свободно двадцать-тридцать человек. Шесть комнат вверху и внизу занимали по одной на каждого Александр, Николай и Михаил Муравьевы, Иван Бурцов, Петр и Павел Калошины, молодые офицеры гвардейского штаба, старинные приятели Муравьевых. Постоянными посетителями артели были Матвей и Сергей Муравьевы-Апостолы, Никита Муравьев, Иван Якушкин, Сергей Трубецкой. Приходили Лев и Василий Перовские, Михайло Лунин, Михайло Пущин, Дмитрий Бабарыкин, Алексей Семенов, несколько позднее стали появляться здесь и лицеисты Иван Пущин, Владимир Вольховский, Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер.

Из Записок Н.Н. Муравьева:По прибытии нашем в Петербург, я нашел брата Александра и Бурцова уже возвратившимися; они уже наняли квартиру для нас всех вместе, на Грязной улице, в доме генеральши Христовской. Для порядка в обществе нашем были приняты правила с общаго согласия; я был избран в казначеи и артельщики. Мы обедали большею частью дома, жили порядливо, умеренно и были довольны. Занимаясь поутру службою или образованием своим, мы проводили вечера вместе, в беседе. Начальником был у нас человек любимый своими офицерами. Общество наше состояло из старшего моего брата, меня, Михайлы, который возвратился с Кавказских вод, Бурцова и двух Колошиных. Я первый оставил дружное братство наше, дабы удалиться в Грузию.

Николай Муравьёв в 1816 г. посетил Бородинское поле, на котором храбро сражался во время войны. Он узнал о дикой нищете окрестных крестьян, о том, что «никакой памятник не сооружён в честь храбрых Русских, погибших в сем сражении за отечество. Окрестные селения живут мирскими подаяниями, тогда, как государь выдал 2 000 000 руб. русских денег в Нидерландах жителям Ватерлоо, потерпевшим от сражения, бывшего на том месте в 1815 году»

Из Записок Н.Н. Муравьева:Дядя мой Н. М. Мордвинов был у адмирала и говорил с ним, после чего стал от меня уклоняться. Я вскоре увидел, что ожидаемый ответ будет заключаться в отказе и просил дядю быть со мною искренним. Он, наконец, признался мне, что уже несколько дней тому назад говорил с адмиралом, который дал ему следующий ответ: «Дочь моя чувствует дружбу и уважение к вашему племяннику, я спрашивал ее на сей счет; но как Николай Николаевич не хотел ждать, а хочет ответа решительнаго, то объявите ему, что мы ему отказываем в супружестве с Наташей и просим его, чтобы он удалился из Петербурга, потому что обстоятельство это разгласилось по городу и могло бы повредить нашей дочери».Я был в отчаянии. Можно ли было ожидать такого ответа от людей, которых я привык уважать? На другой день я отправился в штаб, чтобы проситься у Сипягина в отставку, сам не зная для чего. Это было 10-го Января 1816 г. Сипягин и полковник наш Нейдгарт, не постигая причин, побудивших меня к такому решению, предлагали мне свои услуги, чтобы мне помочь. Когда они стали спрашивать, зачем я хотел оставить службу, я увидел, что и самому себе не мог дать порядочнаго отчета в своемъ намерении. Они обещали исполнить мою просьбу, если буду в том настаивать, но убеждали меня еще о том подумать и сказать им, нет ли другаго средства удовлетворить меня с тем, чтобы я остался в службе, уверяя, что для достижения сего сделают все что от них будет зависеть. Больно было для меня слышать приветствия товарищей, которые давно слышали от посторонних людей о моем намерении жениться и полагая, что я уже устроил свои дела, от чистаго сердца поздравляли меня с успехом, тогда как отказ приводил меня в отчаяние.В крайнем волнении находились тогда мои мысли; я терял все очарования будущности, коими питались мои надежды, и мрачныя думы их заменили. Мне приходило на мысль застрелиться. Мне хотелось исчезнуть, удалиться навсегда из отечества. Я думал скрыться в Америке; и так как у меня не было средств предпринять этот путь, думалось определиться весною простым работником или матросом на отплывающем корабле. Долго думалъ я о сем способе, но оставил это намерение при мысли о безславии, которое нанесу сим поступком отцу своему и всему семейству. Затем мысли мои приняли иной оборот: я стал искать поединка с кем нибудь, но домогательства мои к тому в течение двух дней не удались; я одумался и, порицая в мыслях своих посягание на жизнь другаго, опять задумал лишить себя жизни без участи другаго лица. Может быть, и не остановился бы я в исполнении сего намерения, если б не удерживала меня страстная и нежная любовь к Наталье Николаевне, которую я опасался огорчить сим поступком. Родители ея требовали, чтобы я выехал из Петербурга, и я решился на cиe последнее средство, не из уважения к ним, а к дочери их. Я объявил о своем желании Сипягину, который хотел меня командировать к войскам, расположенным в Нарве; но мне показалось, что такое отдаление недостаточно. Я написал письмо к Даненбергу в Варшаву, прося его доложить через Куруту Великому Князю, что я был бы весьма счастлив, если б Его Высочеству угодно было меня к себе по прежнему взять. В ответ Константин Павлович приказал мне сказать, что теперь уже не от него зависело, чтобы я при нем находился. Ответ этот меня еще более огорчил. Но я еще более утвердился в намерении непременно удалиться от родины.Мне хотелось путешествовать, чтобы развлечь свою тоску и вместе с тем принести пользу отечеству. Сибирския страны казались для меня того всего удобнее; но каким средством попасть туда? Я сочинил начертание для обозрения сего края, назвал товарищей своих, в числе коих был Бурцов, и требовал от казны 25.000 на три года, для совершения сего обозрения. Перечитывая ныне сей проэкт я нашел в нем много нелепостей и необдуманных предложений; но тогда я их не замечал. Я сперва подал записку о сем проэкте Сипягину, а потом самое начертание Толю, который представлял оный князю Волконскому и возвратил мне его, написав мне в лестных выражениях письмо, которым благодарил меня от имени князя за рвение мое к службе, говоря, что сей новый опыт усугубил доброе мнение, которое начальство обо мне имело; но между тем он ссылался на другия обозрения Сибири, прежде сделанныя, которыя находил достаточными. До получения сего ответа я ездил в отпуск к отцу в Москву, для избрания себе из училища его товарищей на cию поездку, которая, казалось мне, должна была наверное состояться. Батюшка указал мне Воейкова.

В 1816 году Н. Муравьёв издал “Курс фортификации”. В этом же году он случайно встретился с А.П. Ермоловым. Ермолов сообщил, что его посылают чрезвычайным послом в Персию. Он сказал Муравьёву, что может включить его в число посольских чиновников. Николай Муравьёв согласился, и осенью 1816 года он прибыл на Кавказ, где и начал служить и попытался организовать подобную «Священной» артель в Кавказском корпусе, считал себя заочным участником Союза спасения, много сделал добра и оказал впоследствии помощь сосланным на Кавказ декабристам. Да и собственные поступки в самых сложных жизненных ситуациях измерял идеалами декабризма, что позволяло ему оставаться всегда человеком правды, совести и чести. Ни разу в жизни он не изменил этим принципам, оставаясь декабристом в самом высоком значении этого слова, хотя участником восстаний ему не привелось быть, и репрессиям по этому поводу он не подвергся.

Из Записок Н.Н. Муравьева:….

1816 год.Путешествие в Персию.По возвращении в Петербург получив отказ, я уже не зналъ куда мне деваться, как стали говорить о готовящемся посольстве в Персии. Мне очень хотелось попасть в оное, но не хотелось проситься, и потому я ожидал, не падет ли на меня жребий. Скоро стала носиться молва, что князь меня назначает в число офицеров квартирмейстерской части, едущих с посольствомъ в Персию. Слух этот подтверждался, и наконец князь Волконский объявил мне, чтобы я готовился ехать. Я с благодарностью принял сделанное мне назначение. К тому времени приехал в Петербург, назначенный чрезвычайным послом в Персию А. П. Ермолов. Я с ним видался во дворце; он узнал меня, приласкал и изъявил желание, чтобы я к нему ездил, что я исполнил, посетив его по утрам несколько раз.…

4-го числа я поехал в Москву, дабы окончить совершенно все заготовления, нужные мне для моего путешествия….

14-го числа (1юня) я получил повеление от начальника главнаго штаба гвардейскаго корпуса генералъ-адъютанта Сипягина явиться к князю Волконскому для принятия приказаний. 15-го я явился. Князь мне объявил намерениe свое послать меня с посольством в Персию. Я его благодарил и просил позволить мне отправиться прежде главнокомандующего Грузинским, отдельным корпусом, г.-л. Ермолова, дабы пожить несколько времени у батюшки в подмосковной деревне. Князь позволил, и 18-го числа я получил приказание ехать.Обстоятельства повелевали мне навсегда удалиться из отечества.…

25-го июня я оставил родных и друзей своих, с тем намерением, чтобы их никогда более не видеть; но едва ли устою в таком решении. Пребываю здесь в одиночестве, без друзей; но мысли мои не разлучаются с теми, которых я покинул. Привязанность к родине влечет меня домой, и меня здесь удерживают только воспоминания о горестном событии меня оттуда устранившем….

При выезде из Петербурга, братья и товарищи проводили меня до Средней Рогатки; сердце мое было сжато, когда я простился с друзьями. Они не знали моего намерения навсегда от них удалиться.Тружусь и стараюсь усовершенствовать себя; вижу свои недостатки, испытываю себя. Таким образом провел я уже более двух лет.

….При каждом шаге моего путешествия, я разставался навсегда со всем, что видел. Связи, родство, священная артель наша, я вас оставил и более не увижу; я умер для вас всех, живу только горестными воспоминаниями. В 22 года от роду кончились и виды, и надежды мои, и я еду с ужасной мыслью никогда более не увидеть тех, к которым чувства благодарности и привязанности будут до конца моей жизни возноситься. Одно только изнуренное несчастиями сердце может некоторое время cиe перенести.Находясь теперь у батюшки, так сказать, на краю связей своих, ожидаю с мужеством той минуты, в которую в последний раз скажу: простите, батюшка и все любящие меня! Я сяду в повозку и мысленно услышу скрип непреоборимаго запора, который прекратит для меня на век свидание с милыми. Зазвонит вечевой мой колокол но по нем никто уже не соберется. Приятный звон сей проводит меня через места чужия, раздастся по обширной степи, эхо повторит его в горах; наконец умолкнет он, когда строгий долг службы повелит мне оставить воспоминания и предать себя единственно отечественной пользе.Мы сделали обед для товарищей наших, простились, а на другой день, 20-го числа, обедали опять все вместе у добраго полковника нашего Мандерштерна. Он с горькими слезами отпустил меня и просил писать. Наконец, простившись со всеми родными, знакомыми и начальниками, я решился 21-го числа выехать изъ Петербурга.20-го ввечеру Сипягинъ прислал ко мне неожиданно отличный атестат. Я на другой день благодарил его. Был также у князя Волконскаго, который мне сделал родительское наставление. Я также благодарил его за честь и доверенность, им мне оказываемый.21-го ввечеру, в 6 часовъ, я пустился в путь. Священная артель проводила меня до Средней Рогатки; тут мы простились; они не знали, что на век.За две станции до Новгорода я обогнал Н. С- М а **), который с семьей ехал в отпуск в подмосковную свою.

Просуществовала «Священная артель» до весны 1819 г., но Николай Муравьёв покинул её раньше, в 1816 г.,- в связи с переводом в Отдельный Кавказский корпус под начальство А.П.Ермолова.

29 июля 1816 г. Муравьев Н.Н .был прикомандирован к командиру отдельного Грузинского корпуса А. П. Ермолову и был послан для осмотра российско-персидской границы;30 августа 1816 г. Муравьев Н.Н. произведён в капитаны.В 1817 году Ермоловым с Муравьёвым и другими посольскими чиновниками был совершён визит в Персию, где Ермолов передал персидскому шаху подарки, царскую грамоту и заверил шаха в том, что русский император желал бы продлить существовавший мир между Россией и Персией.

По возвращении из Персии Ермолов был назначен командовать войсками отдельного корпуса в Грузии. Муравьёв продолжил с ним службу в Грузии.

В конце 1817 года Ермолов предложил Муравьёву совершить путешествие в Хиву с целью попытаться установить дружественные отношения между Россией и Хивинским ханством. Прежде такие попытки были безуспешны. Более того, посланный в Хиву сто лет до этого, в 1717 году, трехтысячный воинский отряд для установления дружеских отношений с Хивой, когда тот прибыл в Хивинское ханство, был окружён и полностью уничтожен. Так как денег Ермолову на официальную экспедицию царская казна не могла выделить, то было решено, что такое путешествие Муравьёв совершит один с кочевыми туркменами, посланными в Хиву под видом торговцев. У Ермолова на восточном берегу Каспийского моря были знакомые туркмены, которые за определённое денежное вознаграждение согласились провести нашего посланника в своём караване.

Из записок Н.Н. Муравьева:1818-й годъ. февраль

26-го я заготовил для Воейкова письмо к батюшке, в котором я описываю его самым лучшим образом, как он сего заслуживает. Потом написал я ему бумагу в артель нашу, дабы он в оной был принят как старый приятель.Бумага cия следующаго содержания:Постоянство всякому члену священной артели.Тебе, брату моему, лист сей показывает Николай Воейков, который заслужил его в моих глазах мыслями и поступками, сходными с правилами, знаменующими нас. Да каждый из вас ударит в колокол, да соберется вече наше, да прочтут cиe писаниe в думе нашей. Там его вы испытайте и, буде слова мои окажутся справедливыми, удостойте его всеми правами, которыми пользуется почтенная братия наша. Тогда да назовется он членом священнаго братства нашего; примите его в беседу вашу и просвещайте. Дружба Правота

Учитывая обширные знания и дипломатический талант Николая Николаевича Муравьева , наместник Кавказа А.П. Ермолов поручил ему в 1819–1820 гг. возглавить важную для судеб России экспедицию в Хиву и Бухару. Цель её была в установлении дипломатических, экономических и торговых отношений с Хивинским и Бухарским ханствами.

В июне 1819 года Муравьёв покинул Тифлис и отправился в Баку, где его уже ждал в порту двадцатипушечный корвет “Казань”. В сентябре 1819 года корвет Казань высадил Н.Н. Муравьёва на восточном берегу Каспийского моря (на берегу Красноводского залива), откуда Муравьёв начал своё путешествие в Хиву через пустыню Кара-Кум с туркменами в их караване. Для конспирации Муравьёв выдавал себя за туркмена, соответствующе переодевшись. Вот где пригодилось его знание восточных языков. Хивинский правитель Мегмед-Рагим-хан заподозрил, что Муравьёв прибыл в Хиву со шпионским заданием. Муравьёв был арестован и заточён в крепость, где он и пробыл более полутора месяцев, ожидая свою участь, не имея возможности связаться с кем-либо из русских. Но всё же Муравьёву удалось добиться аудиенции с хивинским ханом, он вручил хану привезённые подарки и письмо от Ермолова и убедил хана в том, что он прибыл в Хиву с целью установления между хивинским ханством и Россией дружественных и торговых контактов. Таким образом, Муравьёв свою миссию успешно выполнил. Муравьёв был отпущен в обратный путь, он благополучно добрался до берега Каспийского моря, где его поджидал корвет Казань. Во время этого путешествия Н.Н. Муравьёв провёл также исследование побережья Каспийского моря.

Алексей Петрович Ермолов, отдавая должное отважному капитану, написал в главный штаб: “Гвардейского генерального штаба капитан Муравьёв, имевший от меня поручение проехать в Хиву и доставить письмо тамошнему хану, несмотря на все опасности и затруднения, туда проехал. Ему угрожали смертью, содержали в крепости, но он имел твёрдость, всё вытерпев, ничего не устрашиться; видел хана, говорил с ним… Муравьёв есть первый из русских в сей дикой стороне, и сведения, которые передал нам о ней, чрезвычайно любопытны”. За успешное выполнение задания в Хиве Муравьёв был произведён в подполковники, а затем и в полковники.

Миссия Н.Н. Муравьёва была весьма успешной. Стали формироваться предпосылки для торговых связей России с этими ханствами. Предметы экспорта составляли хлопок, сухофрукты, шкуры, шерсть. Ханства становились важными источниками сырья и в то же время рынком сбыта русских промышленных товаров.

Н.Н. Муравьёв продолжал служить на Кавказе. Он возглавил вторую длительную экспедицию в Туркмению. Здесь важно было выбрать место для русской крепости на восточном берегу Каспийского моря. Значение её для Российской империи было велико – она должна была стать опорным пунктом для экспансии царизма в Средней Азии.Потом по распоряжению Ермолова руководил строительством Тарковской крепости. С начала своей военной службы Муравьёв постоянно вёл дневник, фиксируя в нём происходящие события и описывая местность, в которой ему довелось побывать, быт и нравы населяющих эту местность людей, составлял подробные карты Кавказа. О своих путешествиях в Хиву и в Туркмению Муравьёв написал книгу, которая была издана в России, переведена на английский, немецкий и французский языки и была переиздана во многих зарубежных издательствах. Н.Н. Муравьёв был признан одним из авторитетнейших востоковедов не только в России, но и в Европе.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎