Ярослав Евдокимов, певец, заслуженный артист РФ, народный артист Белоруссии: «Когда я вспоминаю детство, мне хочется пойти перекусить»
В советское время Ярослава Евдокимова называли «белорусским соловьем», а его песни зажигали глаза и сердца миллионов поклонниц. Он выходил на сцену словно рыцарь. Каждая его песня была о любви, и в каждой звучало бескрайне уважение к женщине. Так продолжается до сих пор: время идёт, а Евдокимов словно не стареет, его голос год от года становится только величественнее и кромсает своей проникновенностью женские сердца на мелкие части.
— Ярослав Александрович, надо признаться, вы не очень-то публичный человек, очень редко даете интервью…
— Ну а чего мельтешить по всем каналам-то? (Улыбается). А насчёт интервью, так иногда я их даю, просто мне часто попадаются не очень умные журналисты. А вообще, знаете, не хочется пиариться. Не потому что не нравится в принципе, а потому что не хочется быть похожим на других наших эстрадников, которые столько гадости о себе раскрывают, пиарясь… Раз я был на какой-то тусовке. Меня хватило всего на полчаса, потом я уехал. До того мне стало стыдно за наших артистов! Понимаете, идёт какая-то придуманная, ненастоящая, никчёмная жизнь… Чем больше плохого слышно, тем более он популярен. Такая страна у нас. Вообще я считаю, что надо всегда говорить правду и не надо придумывать лишнего. Чтобы нравиться людям, ты хорошо работать. Меня воспитывали дедушка и бабушка, простые люди. И сам я простой.
— Раз уж вы сами заговорили о своём детстве, давайте продолжим эту тему. Это правда, что вы родились в тюрьме?
— Правда. Там я «сидел», то есть рос до четырех месяцев, потом мою маму этапом отправили в Норильск, а меня забрала бабушка. Я очень долгое время думал, что бабушка — это моя мама, а дедушка — отец. И когда мама появилась, мне это было неприятно… Это довольно печальная история.
— За что же сидела ваша мама, Ярослав Александрович?
— Не знаю, она и сама не знает, так и не поняла… Ей было всего девятнадцать, а что страшного можно натворить в этом возрасте? В то время как раз закончилась война, отец с товарищами проездом ехали во Львов и остановились в нашей хате, поскольку она была ближе других к дороге. Видимо, отцу понравилась моя мама, она была очень красивая, вот они и сошлись. Позже ей дали пять лет «за пособничество украинским интернационалистам». И ещё пять лет без права переписки. То есть в Норильске она отсидела десять лет. Мне было десять, я учился в третьем классе, взрослый был уже хлопец, вижу, приехала какая-то тётка… Она стала называть меня сыном, а я растерялся, убежал в огород, упал лицом в грядки и стал плакать. И другие заплакали, потому что не могли понять, как это сын мог испугаться родной матери. Мне она не понравилась, она была для меня абсолютно чужим человеком. Отношения у нас так и не сложились. По крайней мере сыновнего трепета по отношению к маме я не испытываю, думаю и у неё тоже самое в отношении меня. Маме сейчас 92 года. Видимся мы редко, только когда я ей деньги привожу. Я люблю её по-своему, наверное. Я переживаю за неё… А отца я не видел ни разу. Кстати, лет пять назад узнал, что он был наполовину итальянцем. Может, голос у меня оттуда?
— Правда, что вы начали петь в стройбате Северного флота?
— Правда, меня призвали в армию в Мурманской области, и как раз нужен был ротный запевала. Я тогда, вообще ещё не знал, что у меня есть какой-то голос. У меня был баритон, а я в армии был тенором, потому что подражал Лемешеву и Козловскому, которые мне так нравились. Что-то получалось, но, конечно, не так, как у Лемешева.
— Как складывалась карьера будущей звезды после армии?
— После армии я вернулся в родное село и сдуру женился. Пожил неделю и осознал, что совершил злейшую ошибку в своей жизни. Мне стало скучно и жалко себя. Да ещё и мама масла в огонь подливала: она считала, что моей женой непременно должна быть президентша… (Смеётся). Ну или София Ротару на худой конец. Так со своего хутора я сбежал в город Днепропетровск. Там снова стал петь. В ресторане. В гаденьком, грязненьком, захудалом… Пел песни из репертуара Ободзинского и Магомаева. Наверное, пел довольно прилично, потому что со временем люди стали ходить не просто покушать, но ещё и меня послушать. Я был счастлив. Собственно, считаю, что тогда и началась моя так называемая карьера. Руководство ресторана мне сказало: мы тебе не будем платить, потому что денег нет, но будем кормить. Я обрадовался, так как всю жизнь жил впроголодь, подумал: «Зачем мне эти деньги? Зато я хоть питаться буду нормально!»
— Вы назвали начало певческой карьеры тот захудалый днепропетровский ресторан. Но я где-то читала, что всё началось гораздо раньше, когда ваш дед кузнец запевал в кузне, а вы ему подпевали…
— Деда я хорошо помню. Бывало, дома собирались гости, и он всегда молчал. До тех пор, пока не выпивал стакан водки. После этого он сразу запевал, да так громко, что начинали и собаки лаять и коровы мычать в унисон с ним. Ну и я заодно с ними. И деду сразу закрывали рот, чтоб только было тихо. Получалось, что он не мог закончить не одну песню. И от этого начинал плакать. Дедушка учил меня кузнечному делу. Не то, чтобы он хотел, чтобы я пошел по его стопам, он боялся, что я не научусь зарабатывать на кусок хлеба. Дед видел, что я очень ленив и приучал меня к труду, стимулируя кое-какой денежкой. (Смеётся). Я иной раз думаю: хорошо, что дед не дожил до того времени, когда я стал артистом: он бы, конечно, огорчился. Назвал бы мою профессию «дурной». Это точно.