Галина Рымбу. Космический проспект
и ту свою стрижку, почти, как сейчас, у меня и узнать?
или помнит только сплошной пиздец,
что лучше по любому никогда не говорить ему «привет»?
и даже не пытаться объяснить, почему мне иногда кажется, что мы по-прежнему вместе,
общаемся в другом пространстве, которое точно есть внутри меня, —
и это не комната, не тюрьма, не камера для двоих заключенных,
это сложная среда, где нас много, в ней мы одновременно сложнее и проще, чем сейчас, и что оно было во мне всегда:
и даже тогда, когда меня бесило его желание, и я уже не хотела заниматься сексом с ним,
и даже тогда, когда мне было стремно целоваться с ним,
потому что от него пахло салатиком с крабовыми палочками,
и даже тогда, когда нам уже после многих лет ежедневных встреч и секса было не о чем
поговорить и мы тупо ходили вдоль Космического проспекта и щелкали семечки,
и даже тогда, когда моя мама сказала, что убьет себя, если я буду встречаться с ним,
и даже сейчас, когда мы не смогли себе позволить узнать друг друга…
Орбитапамять мечется наружу, но дыхание другим занято,
внутрь перемалывая среду, а тело — другого едва держит за кончики пальцев,
и запутанная тяжесть осени сводит на нет
все, что видишь и слышишь; голос из вечера —
это давно живущие женщины в предчувствии смерти гладят обвисшие плечи
и сердито обсуждают урожай, примостившись на кривых досках
за автобусной остановкой; и ступени социальной парикмахерской,
усеянные саранчой, трещат, как в старом доме.
на улице романенко 10 открыли новый магазин — «сластена»,
его дурацкая вывеска в виде розовой капли
всех приглашает, но никто не может взобраться наверх по крыльцу —
слишком высокие ступени сделал «хозяин»…
исчезающий солнечный свет
бросает свой красный остаток на спину районной больницы, откуда
вышел красивый хромой армянин в расшитой рубахе
и направился к пыльной тачке с родственниками, мы с сыном
как раз проходили мимо — в сторону магазина «Орбита»,
в советское время это был книжный, а теперь супермаркет «Пятерочка»,
но вывеска сохранилась и как бы парит над крышей,
а внутри запах гниющего мяса и овощей
и лужица жидкости человека, который зашел сюда пьяным,
и не может выйти обратно…
и вдруг я думаю, может быть, мы давно уже на орбите
какой-то другой планеты живем, и весь Октябрьский район переместился туда
вместе с грудами мусора и пыльным золотом степного ветра,
вместе с Космическим проспектом и людьми в спецодежде,
которых поэтому особо и не видно, что они
в капсулах маленьких комнат, в общагах своих сидят,
как в каютах, и новое пространство, исследуя, шьют,
поэтому здесь больше нет никаких земных гаджетов и книг,
а есть только немного уцелевшей еды, выпивки и временных странных денег,
и «хозяев» нет, наверное, они остались в том районе, что на земле —
отдыхают там, делают что хотят,
читают или смотрят — «Чевенгур» или «Твин Пикс»…
Человек из Нефтеюганскачеловек из Нефтеюганска, которого ты должна встретить
на вокзале в Омске, кто он, о чем он думает, зачем
он решил выехать из Нефтеюганска? почему он связан с тобой?
дикие растения окружают наш город,
люди из конопли, чиновники в жидких костюмах
молча сидят на дорогах рядом с раскрытыми тачками и ждут своих жен
в красном и черном, чтобы отправиться
на фуршет в администрацию города…
что будет делать здесь человек из Нефтеюганска,
черпать сырую нефть из заброшенных баков
стареньким ковшиком своей матери или просто бухать с друзьями
густое пиво? зачем мы по-прежнему здесь
читаем и слушаем музыку,
едва различая друг друга среди неплотных стен вечернего смога?
что они думают там себе, «хозяева», в ебанутой столице,
думают, что это будет долго тянуться и будут вечно
их мутные особняки стоять?
спортивные штаны на шнурках, должно быть,
у человека из Нефтеюганска и подруга, которую он оставил,
медленно мертвую рыбу фасует в печальном цеху;
что происходит? почему по-прежнему глухо движутся поезда РЖД,
перевозя тяжелых людей и гробы с двух войн
и живых людей с двух войн? грузные мужчины снимают носки
и лежат в темноте вагона и лапшу едят, насыщаясь, и тревожатся, проверяя,
зашитые в подкладку куртки мятые деньги, вырученные на вахте или за войну,
но не те, что выручат, которые сидят повыше и ездят иначе.
человек из Нефтеюганска, должно быть, твой друг
детства, у него «золотые» коронки на передних зубах
и смех уставшего человека, не верящего ни в правительства,
ни в борьбу, ни в силу профсоюзов, ни в освобождение искусством,
его цель — Москва, а Омск — место, чтобы перекантоваться по дороге,
его цель — довезти до Москвы в своей клетчатой сумке
дешёвая и странная жизнь…
мы смотрим друг на друга и ждём
покурю в окно и жду,
а створки скрипят от ветра.
внизу охранник стоит на ступенях «Бирхауса»
и тоже курит, а дорога рядом сияет серым.
твоя рука такая маленькая,
когда держу её, а на моей
вены вздулись от времени
без конца, времени, которое мы купили,
как ту странную игрушку в пластиковом автомате
в «Магните» на Романенко —
за десятку — маленький сиреневый тигр, который растет в воде.
он будет расти, пока мы спим, сегодня ночью,
и Космический проспект ровно шумит, он никуда не ведёт, —
это последняя улица в нашем районе,
а наш дом — предпоследний, 105,
дальше уже погреба; и деревья, покрытые промышленной пылью,
стоят во дворе, изменяясь маленькими движениями,
люди из заводских автобусов поздно выходят здесь.
ты говоришь: он вырастет, станет огромным, крутой сиреневый тигр;
и мы будем расти во сне, превращаясь, а ночью
я снова проснусь от того, что ты сложил на меня
свои горячие руки и ноги, слегка похрапываешь и смеёшься,
а фигуры света быстро движутся по стене…
на полу, на кухне сушится мелкий лук — красный и белый,
и отец задевает его головой в поверхностном сне…
и ещё я слышу внизу
резкий стук столкнувшихся тачек
и крик сцепившихся пьяных парней, которые устали работать
на неясный мир, устали носить в себе жизнь,
но я её чувствую, а ты, как во сне, сложно видишь…
На территории ТЭЦ-5 мы развели костер запрещенного масштабана территории ТЭЦ-5 мы развели костер запрещенного масштаба;
нам это удалось, потому что тогда, в конце 90-х
туда свободно можно было проникнуть,
ранней осенью 99-го мы ходили там с папой среди ям с отходами,
маленьких промышленных свалок, кривых деревьев и искали медь;
папа всегда говорил: «лучше находить медь, чем находить «алюм»,
«алюм» можно сдавать, когда совсем уже фигово»;
и он ласково называл ее «мёд», когда находил.
у нас были черные пакеты, куда мы складывали старые кабели —
папа большие, а я поменьше,
в тот раз нам повезло и мы много набрали,
попались толстые кабели, внутри которых было много меди,
папа сказал: «мы замучаемся их ножами чистить, давай подожжем»;
мы набрали веток и еще какого-то горючего мусора
папа стал разводить костер и кидать туда кабели,
красиво на них обгорала резина, и оставалась медь, которую
мы палочками вытаскивали из костра; я нашла рядом
старую рабочую каску и играла ей, складывала туда,
а костер разгорался все больше, папа кидал и кидал туда
кабели, с которыми нам повезло в этот день; мы болтали и жгли медь
и уже представляли, как папа купит себе немного выпить,
а я куплю себе мармелад, остальное — отдадим маме на продукты,
но тут мы увидели, что к нам подъезжает пожарная машина
с включенной сиреной, из машины вышли пожарники и начали орать:
«вы что, охуели? это территория ТЭЦ-5
и вы здесь развели костер запрещенного масштаба,
щас вызовем ментов и поедете в участок,
будете платить штраф»
а папа спокойно сказал: «не надо, со мной ребенок.
мы все потушим и уйдем домой. не надо нам штраф.»
и тогда я поняла, что сейчас нужно быть по максимуму ребенком,
сказать так, чтобы они отстали, и сказала: «не надо,
мы честно все потушим, а деньги за медь отдадим маме»,
они смотрели и сказали: «ладно, хуй с вами» и уехали.
а мы потом пошли в только что открывшийся неподалеку пункт приема металлолома