Анатолий Кобенков. Строка, уставшая от странствий…: Стихи разных лет. (Иркутск: Издатель Сапронов, 2003. — 412 с.)
Примерно лет десять назад, в году девяносто потертом уже прошлого века, я обитал в маленьком шахтерском городке, и единственным способом получения сведений о внешнем мире было радио. Помимо новостей, слушать, как правило, в репродукторе было нечего, но звук был включен постоянно — мало ли, может опять какой путч или переворот. Из фонового вечернего бормотания динамика вдруг послышались стихи, я успел крутнуть ручку громкости и услышал:Я к вам приеду, но — потом, Должно быть, по весне,На стол с вином, на суп с котом, На прошлогодний снег…Читал явно не автор, а ведущий передачи, а имени автора я не услышал вовсе. Стихотворение засело в голове, хотя помнил только эту первую строфу — интонация, немного печальная легкость, суп с котом… Имени автора или не назвали, или радио замолчало, как в рот воды набрав. Лихорадочно перебрав в памяти всех возможных стихотворцев, которым можно было бы атрибутировать этот текст, я обнаружил, что подходящей кандидатуры нет. Нельзя сказать, что все десять лет с того момента я только и делал, что твердил эти строки, но помнил их — это да. Интриговало вот что — есть поэт. Которого я не знаю, хотя к тому времени все основные страны на личной большой, говоря высокопарно, карте Поэзии были изучены, белых пятен, самонадеянно был уверен, не осталось. Совру, если скажу, что по этой запомнившейся строфе восстановил, как Кювье по позвонку ископаемого, все творчество — но какое-то вечное детство (как сказано о другом поэте) было очевидно.За десять лет, к счастью, было открыто немало поэтов — новых и старых. Способность влюбляться в чужие стихи, любить их больше своих — непременное качество, уверен, человека, который сам сочиняет в строчку с рифмой на конце. И, к счастью, жизнь дает повод влюбляться.Открывая большой том избранного Анатолия Кобенкова, я представлял довольно смутно, что там обнаружу — несмотря на то, что читал подборки в московских журналах и имел возможность оценить уровень и масштаб его дара. Нельзя сказать, что нестоличное место проживания как-то особенно грело — провинциального шовинизма нет в помине, и ни о каком культурном сепаратизме говорить смысла нет — пространство русской поэзии едино, пульс бьется в любой точке тела, зависть и противопоставление столицам неплодотворна. В общем, те несколько подборок, что попадались, очень нравились.Но книга избранного — совсем другое дело. Стихи из десяти книг плюс новые, те, что еще не составили сборник, — они требуют другого чтения, нежели любая журнальная подборка, особенно если ты толком автора не знал и не имел возможности следить, как растет дерево его поэзии. И естественно, внимание обращаешь на «старых знакомых», тех стихах, которые уже знал раньше. И уже вокруг них начинает плестись паутина восприятия, захватывая новые и новые страницы.Уже понятно, к бабке не надо ходить, что таким «отправным пунктом» для чтения книги «Строка, уставшая от странствий…» для меня стало то стихотворение, с которого я и начал. Листая том этих трехсот стихотворений, останавливаясь то на одном, то на другом, я наткнулся (не сразу!) на знакомые строфы — и радости не было предела. Я к вам приеду босиком,Быть может, с узелком —На одуванчик под окном,На птаху под окном…Я все исполню, но потом, Когда войду в ваш дом,Как первый гром, как старый гном,на палочке верхом…Можно сказать, что по этому стихотворению удалось настроить оптику слуха и акустику зрения, отрегулировать аппарат восприятия — и оказалось, что я был не так уж и не прав, когда предполагал у еще неизвестного поэта особую детскость восприятия, детскую способность удивляться, легкость интонации, — все так и оказалось.Об этих стихах нелегко писать — их хочется читать вслух или, на худой конец, цитировать. Можно их группировать на армейские, еврейские и армейские, прослеживать эволюцию поэта, рассуждать о темах, проблемах и коллизиях его поэзии — но больше о них говорит интонация, летящая, щемящая, нежно-печальная.Дерево, которое люблю, Одинокой птице уступлю,Песенку — усталому соседу, Перочинный ножик — кораблю…Завтра я уйду или уеду,Послезавтра напишу: ну что ж,Я уехал, потеряйте нож,Взбейте море, птицу накормите,Отнесите дерево под дождь,Песенку от страха сберегите…О чем это? О любви, разлуке, нежности к миру, сострадании к любой малой твари и вообще всему живому… Какую тотальную идею, какой всеобъемлющий смысл выведем из этих десяти строчек. Зачем, с какой целью они написаны. Цель поэзии — сама поэзия, как сказал известно кто. А поэзии в этих — пересчитайте еще раз — строчках столько, что иному стихотворцу хватит на собрание сочинений, если пожиже развести.У меня нет претензии написать не то что исчерпывающую, а сколь-либо полную (тем более объективную) рецензию на книгу — она и невозможна. Скорее, это сбивчивое и бестолковое объяснение, чем стихи из этой книги близки и хороши именно для меня. Какие-то строчки резонируют с моими собственными и совпадают настолько, что и начинаешь к ним относиться как к своим собственным — и это нормально, только так и может существовать поэзия, усваиваясь по крупицам, по строчке, гомеопатическими дозами… Вот бы я взялся подвести черту под поэзией Анатолия Кобенкова…Разумеется, можно говорить об эволюции поэта — с ранних, прозрачных, невесомых и в чем-то наивных стихов до последних, отягощенных знанием, возрастом и опытом, пропитанных библейской горечью. Но все равно не утративших той легкой интонации, которая, по большому счету, уверен, одна лишь и способна связать единой нитью творчество поэта.
Стихи могут быть горькими и даже безнадежными — но интонация остается той же, молодой и легкой. Короткая строка нет любимых многими пятистопных трехсложников), легкое дыхание. Даже если это жалоба нового Иова (или Улисса):Вы спрашиваете, кто я? А Никто.Я дед Пихто, я старое пальто,Дырявый зонт, дырявые носки,Смотритель ночи, пасынок тоски…Любые жалобы, которых немало, особенно в поздних стихах Анатолия Кобенкова, все равно не становятся плачем — они становятся песней. Эта песенная просодия — может быть, главное у него:Человек поющий всегда прекраснейЧеловека думающего…Или вот еще о том же самом:Петь глупости, влюбляться в чепуху,Все малое по главной части числя:Ум дремлющий склоняется к стиху —К мелодии, музыке, а не мысли.Приходи и пой… Но этот демонстративный отказ от мысли — лукав, и мыслей в этих стихах предостаточно, хотя они никогда не напоказ, без претензий стать философской лирикой. Хотя почему бы и нет — лирика Кобенкова (во многих образцах) восходит к Баратынскому, которого в отсутствии мыслей не упрекнешь, — вспомним слова Пушкина.Можно попробовать назвать — нет, не традицию — а хотя бы несколько поэтических имен, которым родственны стихи Анатолия Кобенкова. Это при том, что нигде он не объявляет о преемственности громогласно и широковещательно, не набивается в родственники и последователи, сознавая свою суверенность, так что ли. И при всем при том, читая его стихи, вспоминаешь Самойлова и Левитанского, с одной стороны, и Заболоцкого с Тарковским, с другой, — как ни странно ставить эти имена в один ряд. Речь, понятно, идет не о подражаниях и имитации — лишь о некоей соприродности дара и близкой тональности.По крайней мере, читая «Записки натуралиста», невозможно не вспомнить натурфилософские стихотворения вроде «Лодейникова» — с той разницей, что мир, столь же плотно населенный насекомыми, не трагичен, а счастлив и гармоничен. Но внимание к мелким шестиногим хитиновым тварям дорогого стоит — я мог бы написать трактат о насекомых в русской поэзии, начиная с того жука, который жужжал в «Онегине», а то и еще раньше — с державинского комара. Я могу взять на себя смелость утверждать, что именно те поэты, которые впускают в свои стихи букашек, козявок, жучков, паучков, сверчков, не говоря уж о бабочках (репейницах, капустницах, павлиноглазках, мнемозинах, адмиралах и прочих парусниках) и стрекозах (стрелках, коромыслах и кордулагастерах) — именно они и есть настоящие продолжатели традиции русской классической поэзии. Как и те, кто внимательно и пристально вглядываются в любимые мелочи прекрасного до слез мира. Анатолий Кобенков — как раз такой поэт. И не случайно один из самых встречаемых в книге мотивов — благодарность миру и всему сущему:Спасибо всему, что на этой землеЕще остается…А особенно: слову, музыке, влажным эль, кучерявым эр, и слепым, в яму ведущим пэ, и трехэтажным ха. Ибо что может благодарить настоящий поэт, кроме языка и букв алфавита.