Миф о коренном сибиряке: исторический аспект
Представленное в табл. 8 количество казаков в Забайкальской области немного занижено — в это время 111 офицеров и 2 668 нижних чинов проходили действительную военную службу (в большинстве, по-видимому, на Дальнем Востоке), часть забайкальцев были прикомандированы к уссурийцам, казаки сопровождали торговые миссии и научные экспедиции за границу и т. д. К концу XIX века забайкальские казаки (так же как амурские и уссурийские, костяк которых составили забайкальцы) несли реальную пограничную службу, т. е. находились практически в постоянной боевой готовности. Забайкальцы участвовали в большинстве военных кампаний. Ещё до Первой мировой войны, в начале ХХ века 1-й Читинский и 1-й Верхнеудинский полки получили Георгиевские знамена, 18 Георгиевскими серебряными трубами были награждены 10 казачьих сотен и две батареи 1-го Аргунского, 1-го Нерчинского и 1-го Верхнеудинского полков. К 1917 году 10 000 человек были георгиевскими кавалерами: 50 офицеров были награждены орденом св. Георгия и золотым Георгиевским оружием, а около 100 казаков имели полный «Георгиевский бант» из четырех Георгиевских крестов и четырех медалей (феноменальный показатель для небольших в масштабе страны воинских формирований забайкальцев; это самый большой «георгиевский» процент и в войсках русской армии, и относительно численности населения регионов)[1].
Ещё одной группой населения, оказавшей значительное влияние на формирование сибирской общности и сибирского менталитета, были старообрядцы. Современные антропологи объединяют всех сибирских русских, кроме старообрядцев, в один тип с двумя подтипами: русские, не смешавшиеся с другими народами, и русские-метисы, главным образом в Забайкалье, Якутии, «затудринской» зоне и частично на южных границах Западной Сибири[2]. Почему сибирские старообрядцы выделены в какую-то особую антропологическую категорию — непонятно. Поскольку сами авторы этого главного академического труда по этнографии русских пишут: «Даже старообрядцы не стали в полном смысле изолированными группами… в антропологическом отношении в отличие от европейских русских у них [сибирских русских. — С.К. ], в частности, более крупные размеры лица, а все старообрядцы Сибири сохранили высокий для русских рост; они светлее, чем сибирские русские, но темнее, чем европейские, и вообще более сходны с русскими-сибиряками, чем с русскими-европейцами»[3].
На самом деле часть староверов всё же подверглась в Сибири этносмешению. Кержаки просто растворились среди других групп населения Сибири (потом «кержаками» со времён Толкового словаря В. И. Даля стали называть обобщенно всех сибирских староверов). Алтайские каменщики (бухтарминцы), основу которых и составили кержаки, ещё до того как попали в поле зрения царского правительства (Екатерина II их помиловала и приняла в российское подданство на правах инородцев), вынуждены были из-за нехватки женщин (на момент принятия подданства соотношение было 1:4) брать в жёны аборигенок, хотя и обращали их в старую веру. А из-за нехватки рабочих рук распространено было и усыновление детей казахов, калмыков, алтайцев. К концу XIX века каменщики составляли большинство из 15-тысячного населения Бухтарминского края Бийского округа (с 1894 года — Змеиногорского уезда) Томской губернии. Однако они существенно отличались от своих предков XVIII века и после революции вообще перестали существовать как субэтнос (правильнее, конечно, говорить об этнографической группе, но в последнее время термин «субэтнос» стал употребляться в очень широком смысле), в отличие от «семейских» в Забайкалье, которые до сих пор составляют значительную часть населения Республики Бурятия, сохраняя традиции, образ жизни и уклад предков. Это объясняется, по-видимому, не только их первоначальной многочисленностью, но и тем обстоятельством, что их ссылали семьями.
В XIX веке так называемые «поляки» Колывани также жили изолированно от других групп населения и, видимо из-за своей относительной немногочисленности, «поддерживали только внутрисемейные брачные связи; у них было более 90 % браков с родственниками в 6-8 поколениях»[4]. На Алтае и сейчас есть староверы, но, в отличие от Забайкалья, не в качестве самостоятельного субэтноса или даже отдельной этнографической группы.
Общепризнано, что старообрядцы сыграли исключительную роль в становлении сибирской экономики, вместе с евреями они представляли подавляющую часть предпринимательского класса. Первые старообрядцы бежали в Сибирь сразу после раскола, других ссылали. Так, «первым политическим ссыльным Забайкалья» стал протопоп Аввакум. Первоначально большинство староверов (и беглых, и ссыльных) проживали в Западной Сибири. После разгрома царскими войсками Ветки — центра русского старообрядчества в Белоруссии — во второй половине XVIII века насильно начали отправлять в Забайкалье «семейских». В 1823 году в Западной Сибири числилось 13 908 старообрядцев (1,42 % всего населения), в Восточной — 10 317 (1,39 %). В 1851 году в Западной Сибири было уже 42 907 «раскольников» (2,76 % от населения региона), в Восточной — 18 380, или 1,65 % от всех жителей[5]. В XIX веке в Забайкалье рост численности староверов во многом был достигнут за счёт очень высокой рождаемости «семейских»: в их семьях было по 20 детей. Естественный прирост «семейских» в 5 раз превышал этот показатель у других забайкальцев. В 1911 году в Забайкалье уже числилось 54 800 староверов, в Енисейской губернии — 18 000, в Якутии — 805 человек[6]. В табл. 9 представлена численность старообрядцев Сибири по материалам переписи 1897 года в сравнении с другими основными конфессиями[7]. Именно эти цифры обычно встречаются в литературе, однако они не совсем точные, поскольку вместе со староверами перепись учитывала сектантов, которые никакой серьёзной роли в истории Сибири не играли (их было больше в Западной части).
Забайкальское казачье войско/ Военная энциклопедия: Том X…сс.414-417, Забайкальское казачье войско/Энциклопедия Забайкалья (электронная версия): http://encycl.chita.ru/encycl/concepts/?id=488
Русские/отв. ред. В.А.Александров, И.В.Власова, Н.С.Полищук. Серия «Народы и культуры», Институт этнологии и антропологии им.Н.Н.Миклухо-Маклая РАН, М.: Наука, 2005, с.114.