Текст книги "Про-писи венеролога"
Морская романтика привлекает всех мальчишек, особенно не достигших половой зрелости. Ну, кто не слышал песню Новеллы Матвеевой?
«Мы капитаны, братья, капитаны,Мы в океан дорогу протоптали,Мы дерзким килем море пропоролиИ пропололи от подводных трав.Но кораблям, что следуют за нами,Придется драться с теми же волнамиИ скрежетать от той же самой боли,О те же скалы ребра ободрав».
И-йех! Так и хочется оторвать зад от нагретого дивана, опрокинув пиво на пол, крепко сжать вставными зубами дедов кортик и прохрипеть, раздирая турецкий халат на груди:
Боцман Леха Полуда был из наших! Романтик! Рыжебородый, косолапый, метр с бескозыркой, всегда в тельнике, кулаки-пудовки. Одним словом, настоящий морской волк. Орел! Ходок! Моряки ведь не плавают. По морской традиции он был весьма охоч до женского пола и выпивки. Когда же удавалось это совместить, он чувствовал себя на седьмом небе.
Безнаказанно Леху никто не рисковал обматерить или, не приведи господь, послать куда-нибудь. В Керчи это знала каждая собака. Только жена, сухопутная крыса, воспитывавшая троих детей, позволяла себе это удовольствие.
Иногда земля переставала выдерживать вес крепкого Лехиного тела после посещения бара «Атлантида», начинала прогибаться под ним и дрожать боковой качкой. Тогда верные кореша, рулевой Мариман и механик Фока, помогали ей удержать равновесие, плашмя бросая его в прихожей дома. В этих случаях хозяйкин посыл «нах!» звучал короткими пулеметными очередями, изредка прерываясь для приборки гальюна или кубрика. Смотря по тому, где опростался бенефициант.
К ее счастью, в бесчувственном состоянии Леха терял слух и память. А то и ей бы не простил.
Кто-то однажды в «Грифоне», что находится неподалеку от «Грота», этого не учел! Высказал что-то витиеватое с загогулиной по Лехиному адресу.
Потом многочисленная праздно прогуливающаяся публика на набережной возле памятника Пушкину с изумлением наблюдала действия разбушевавшегося боцмана. Легенды об этом до сих пор передают из уст в уста в назидание подрастающему поколению.
Первый наряд милиции, вызванный испуганными работниками ресторана, вынужден был позорно ретироваться, оставив на поле боя двух безразличных ко всему бойцов и три пустых фуражки. В местном отделении, узнав, кто это натворил, благоразумно решили не рисковать личным составом и вызвали подкрепление. Машины «Скорой помощи» и пожарной охраны включили проблесковые маячки, душераздирающе завыли сирены. Спецподразделение быстро оцепило весь район от набережной до Константиновской лестницы, поставило дымовую завесу и только с помощью специальных средств упаковало Леху в броневик.
А город подумал – ученья идут!
Вам уже стало ясно, что не так просто было послать его «нах», тем более взять его за это самое, тепленькое.
И вот нашлось-таки безумное существо, которое сделало это! Но обо всем по порядку.
Капитан судна занемог. Сильно!
– Леха! – позвонил он боцману. – Ты, давай сам доставь уголек в Судак, а к вашему возвращению я поправлюсь.
– Сделаем, кэп, в ажуре! – заверил Леха.
Тут же из рубки показалось лицо Фоки, всегда держащего нос по ветру, уже радостно потирающего ладошки:
Кто же откажется, если так упрашивают?
Шалили бурно! Устроили симпозиум! Последним слег боцман.
Любопытные дельфины долго выпрыгивали из воды, стараясь не упустить ни одной пикантной подробности. Наконец, даже утомленное солнце стыдливо скрылось за горизонтом.
– М-м-м! – простонал наутро Полуда, с трудом приходя в сознание, лежа нагишом на куче угля. «Вот это вчера был сейшн! Бардак! Одной проститутки Вирджинии за глаза хватило бы на всех. Так нет! Еще Регину с Дианой позвали».
Море мирно шелестело за бортом. Солнечные зайчики отсвечивали от волн как от елочных игрушек. Их красивые отблески лазерными лучами впивались в сетчатку, просверливая мозг до бритого затылка. Поэтому Леха решил глаз не открывать, пока муть не сойдет, временами проваливаясь в похмельную сонную одурь. Вспоминались вчерашние богатырские потехи-шалости!
Кто-то нежно прикоснулся к его мякишу, постукивая с разных сторон нетерпеливыми движениями, призывая проснуться. «Вставай! Весь вставай!»
Изрядно потрепанный накануне мужской организм все же ответил адекватно, привычным образом. От легкого морского бриза на Лехиной мачте, указывая норд-вест, игриво затрепетал чей-то голубой бантик.
«Наверняка дело рук суки Вирджинии. Это она завязала бантик морским узелком – мастерица на все руки!»
Между ног вдруг послышалось шипение, переходящее в утробное ворчание:
Полуда с полузакрытыми глазами недоуменно захлопал по барабану живота, пытаясь понять источник звука. «Вроде и не напрягался?»
Урчание неожиданно быстро перешло в визг.
Наблюдавшие за происходящим шутники, спрятавшиеся благоразумно в рубке, грохнули!
Леха лениво приоткрыл пошире глаза, скосил их вниз, но круглое навершие живота, словно гора Митридат закрывало видимость.
Вдруг раздирающая боль острыми когтями впилась в самую маковку его Пизанской башни! Пронзила до пят!
– А-а-а! – корабельной сиреной по восходящей глиссаде завыл пострадавший. «Укусила, сволочь! – взъярился он. – Убью!» Слепо шарившая рука наконец нашарила между ног источник боли и резко отбросила от себя. Удивленным взглядом проводил улетевший за борт волосатый комок. «Скальп содрал!» – удовлетворенно догадался он и посмотрел на свою татуированную ручищу, ожидая увидеть следы крови той твари, что осмелилась прикоснуться к его междометию.
За бортом послышался дикий кошачий писк, а из рубки дружный гогот умирающих от хохота очевидцев.
Напрасно это они!
Очень быстро компанию утопающему котенку составили три обнаженные наяды.
Леха, топоча словно Один, в ярости носился по суденышку с нефритовым жезлом наперевес! Только бантик развевался по ветру.
Немного выпустив пар из легких, продемонстрировал меткость по бросанию кусков угля в цель. Затем опрокинул услужливо поднесенный стакан водки и малость успокоился.
Котенок, будущий любимец команды, осмелившийся заякорить самого Леху Полуду, был выловлен. Вульгарные девицы брошены на волю волн! Может, выплыли, а нет, так все равно где-нибудь всплывут! Черт их дери!
Леху с тех самых пор и прозвали Уд! Только за его спиной. В глаза боятся!
– Тихо! Вон Леха Уд идет! Атас!
P.S. Через три дня после проведенного симпозиума верные кореша Фока и Мариман привели под ручки Леху, скрюченного жесточайшим триппером, в кожвендиспансер.
Для друга семь верст не околица!Для Рафочкина в воскресенье друзей не существовало. То есть он, конечно, и сам бы не прочь, когда-никогда, пропустить пару стаканчиков или кружечек в дружеской компании, но семейные дела в воскресенье – это святое! В другие дни недели он мог пить, курить и балагурить в кругу друзей сколько вздумается. Хоть до семнадцати часов вечера. Но в воскресное утро ни-ни! Он придерживался этого правила с давних пор, от которого остались две хорошие проплешины на темечке, которые никак не желали сливаться с возрастными залысинами.
Чтобы его не тревожили и не соблазняли друзья ни свет ни заря сауной, рестораном или хоккеем, Рафочкин шел на разные хитрости и ухищрения. С вечера отключал телефоны, отсоединял от звонка электрический шнур, задергивал наглухо шторы, надевал светонепроницаемые очки, беруши, памперсы и пижаму. Потом, вдруг вспомнив что-то, открывал входную дверь и вывешивал снаружи на дверную ручку табличку, умыкнутую когда-то из гостиницы «Космос», с надписью «Не беспокоить!».
Накануне вечером он проделал то же самое и даже не поленился вынуть сим-карту мобильного телефона.
Ранним-ранним утром, а может поздней-поздней ночью, громкий безжалостный стук в окно вырвал его из дружеской компании Морфея с Бахусом и сбросил его с кровати! Ту-ту-ту-ту-ту!
Испуганное сердце потребовало открыть ворота горла и мощными толчками пыталось вырваться наружу! Пух-пух-пух! Мочевой пузырь искал выход с другой стороны. М-м-м! Страх парализовал ноги. Во рту пересохло как после празднования Нового года! За спиной слышались шуршания и всхлипывания жены, которая безуспешно пыталась змейкой проскользнуть в щелку между стеной и кроватью.
«Война! Землетрясение! Ураган! Жена застукала! Самолет упал! Мы опять живем на первом этаже! Это сон! Сейчас проснусь!» – тысяча версий обрушилась на бедную голову Рафочкина.
Кое-как угнездившись на полу и прижавшись спиной к кровати, мотаясь китайским болванчиком, он с трудом сфокусировал взгляд на источнике звука. Неимоверной силой воли заставил себя подняться с пола. Держась за стену рукой, а другой за сердце, шатаясь, подошел к окну и со страхом отдернул шторы. Ужас охватил его существо! Онемел. Даже на лысине вздыбились пушковые волоски. Отшатнулся.
Прямо напротив него в зимней утренней полутьме, на уровне четвертого этажа, стоял человек, барабаня в окно клюшкой и крича на всю улицу:
– Вставай! Ты что, спишь, что ли?!
Это был его старый добрый друг Слава Мымрин, который без посторонней помощи собутыльника даже в баню сходить не мог! А тут по воздуху летает!
– Сплю. Наверное, – покорно согласился Рафочкин.
– Я тебе и звонил, и кричал, и фарами мигал, и сигналил! Вон, смотри, из-за тебя весь дом разбудил. Но ничего, от друзей не уйдешь! Сгорите ведь! У тебя дым из кухни валит!
– Это сноха, наверное. Она грозилась вчера пирожки наутро испечь.
Только тут Рафочкин разглядел, что его друг не посуху прошагал расстояние от тротуара до четвертого этажа. И не взлетел привидением под крышу. А раскачивается на морозном ветру в люльке автокрана.
Беспокоится за него!
– А я уже всех на ноги поднял! – брызгая слюной, докладывал тот. – Да пока, думаю, «Скорая помощь» с пожарной машиной приедут, сам раньше управлюсь! Для друга семь верст не околица! Думаю, сгорит ведь, почем зря, друг-то! Даже мявкнуть не успеет! Ничего в жизни толкового не сотворит! Дружба, брат, денег дороже! Не для себя стараюсь! Вот автокран с работы снял.
– Спасибо, – промямлил Рафочкин, – с тобой разве сгоришь? Не сгорим даже.
– В баню-то на первый парок сегодня пойдем? А?! Я, собственно, к тебе за этим и шел. Да смотрю, дымок из форточки тянет. Угорит, думаю, друг-то!
Их дружеский разговор был прерван воем и сиренами появившегося из-за угла дома сводного пожарно-медицинского отряда.
Пальцем грозить – дорогу не перейтить!Славочка никогда никого постоянно не обижал. Пальцем не трогал! Даже собственных детей. А зря! (Личное мнение автора может не совпадать с мнением читателей.)
Придет, бывало, с работы, смотрит, полы не вымыты, ужин не приготовлен, жена книгу читает, дети на улице. Поворчит, пальцем погрозит, да делать нечего – полы помоет, дрова наколет, пошамать сгоношит. Так лениво жизнь и шла. Пока не пострадал Славик через этот самый палец.
Однажды, переходя улицу Ленина, она в любом городишке самая оживленная, он выставил жезлом указующий перст и поперся ледоколом насквозь автомобильного движения. Шкандыбает через дорогу, в рыжий ус пыхтит, и пальчиком строго по сторонам указывает, кому и где из водителей остановиться!
Все тормозят, изумляются, чего это он такой способ самоубийства выбрал. Вроде и не пьяный почти на первый взгляд в конце вечера. Морда красная, усы пышные, из портфеля кожаного банный веник торчит.
Так бы он, глядишь, и доперся благополучно до противоположного тротуара, если бы не пассажиры из одного джипа.
Что уж им с обкуренных глаз померещилось, какой такой палец они увидели-перепутали, а только никакого почтения почтенному возрасту не оказали. Наоборот! Провели воспитательную и разъяснительную работу. У всех на глазах! По всем правилам и понятиям!
С тех самых пор Станислав, как разрешили ему без костылей ходить и помощи Илизарова, проезжую часть улицы только по зеленому сигналу светофора перебегает-прихрамывает, по сторонам испуганно оглядывается. Даже в воздух как пилот истребителя посматривает.
Еще добрее стал! Пальцем, сломанным в трех суставах, никому больше не грозит! Не показывает.
И правильно, не актер американского кино пальцы веером перед людишками растопыривать! Для этого надо силу иметь в нашем цивилизованном обществе. А еще лучше законы соблюдать и правила дорожного движения. А-то, можно и поплатиться. Вот так-то! Держи себя в руках. А руки в кулаках.
Платочки-прокладочкиПовстречались однажды зимой не товарищи даже, а друзья дворовые стародавние, Рафочкин и Колям.
– Привет! – говорит Рафочкин, – ты что такой загруженный? – на полный пакет разовых носовых платков в руках друга кивает. – Что? В магазинах туалетная бумага кончилась или на случай войны запасаешься? – любопытствует.
– Давай присядем куда-нибудь, – горестно вздохнул человек-гора, – не здесь же, на людях, рассказывать.
К счастью, в Уфе куда-нибудь присесть всегда найдется. Это раньше приходилось прятаться от дружинников в парках или в подворотнях на скамейке под открытым небушком, а теперь куда ни сплюнь питейное заведение. Не промахнешься!
Присели. Не промахнулись по маленькой! Колям ногами огромный пакет придерживает, чтоб не шуршал от его вздохов печальных.
– Вот, – говорит, – какая напасть со мной приключилась, старичок! На днях, в конце рабочего дня звонит жена и просит прокладки купить, пока она ужином занята. Но для меня-то это внове, никогда раньше такими делами не занимался, не покупал, ни разу! Понимаю еще, попросила бы туалетной бумаги прикупить к приходу гостей или пивка там с сахаром. Что я, не купил бы, что ли? Все домой бы принес. Почти что. А тут прокладки какие-то. Я их, можно сказать, в жизни-то не видел, не приглядывался!
Да подожди ты, не смейся! Давай с горя еще по маленькой!
Короче, зашел в аптечку одну придорожную. Встал, чин чинарем, в очередь. Стою, стесняюсь!
Кстати, что только в аптеках не продают?! Все есть! Не поверишь. Кто зубочистки берет, кто от кашля, кто для кашля лекарства требует. Хочешь духи французские покупай, за границу ездить не надо. От мыла вообще полки ломятся. Замылься! Фанфурики разные, пилочки, даже зажигалки есть! От презервативов в глазах рябит.
Я поближе к продавщице-аптекарю наклонился, сердце так и ёкает, как селезенка у лошади, и спрашиваю шепотом:
– Девушка, прокладки есть?
А она звонко так, вежливо переспрашивает на всю очередь:
– Вам прокладочки для чего нужны? Краник, позвольте спросить, чьего производства будет? Импортный или отечественный?
Я закипаю маленько. Кстати, давай еще по маленькой!
– Какой такой краник, говорю, девушка! Я же не слесарь! На мои руки посмотрите! Я токарь шестого разряда!
Мне прокладочки нужны для этих дел предназначенные, – глазами сначала себе на низ показал, а потом на разрез ее халатика вперился! – Что ж тут непонятного?
Вспотел от неудобства и неловкости положения, всякие слова и ругательства про себя выговариваю. Ну, жена дорогая, задам я тебе дома. Зараза! Чтоб я еще так когда-нибудь позорился!
Всю историю человечества, понимаешь, женщины жили и ничего, без прокладок обходились! Лопушком, наверное, каким-нибудь пользовались! А сейчас избаловались!
Вдруг слышу, старушонка из очереди шамкает, на помощь спешит:
– Молодому человеку, наверное, гигиенические прокладочки нужны!
В очереди заколготились, начали мнениями и предположениями разными обмениваться.
– Вам какие, – опять это слово громко произносит продавщица, – нужны? Ежедневные или с каплями? Классика, нормал, лайт? С крылышками или без них? Ароматизированные или…
Во рту пересохло. А кто знает, какие именно нужны? Кто же их нюхать-то будет?
Старая перечница опять глаза мозолит:
– Мне уже, конечно, лет тридцать они не нужны, но я до сих пор беру большие и самые толстые. Ножки в галошках не преют!
– О! – кричу, уже не стесняясь. – Вот-вот, и мне такие нужны, конечно, такие же! Я с друзьями на мотогонки собрался, очереди поясняю, на стадион «Строитель». Спидвей завтра. Чемпионат мира! В валенки, говорю им, друзья-рыбаки посоветовали прокладки вложить. Никакой мороз не возьмет! Тем более если еще изнутри подогреться!
– Ах, если в валенки, советует очередь, то тогда берите «Always» большие и толстые.
– Давай еще по стаканчику!
– Прихожу домой, – продолжает Колям, – матерюсь, прямо в выражениях не стесняюсь! Не могла на следующий день сама эти прокладки купить? Одну ночь как-нибудь перебилась бы! Такому унижению и сраму мужа подвергла!
Та только глянула на покупку и говорит:
– Ой, Коленька, что же ты купил? На что деньги потратил? Мне другие нужны были, бестолочь!
Ага, попрекает еще!
Не сдержался я, приложился! Один раз всего! За всю жизнь впервые.
Сейчас моя-то в больнице, нос правит. Купи, просит, платочки разовые, чтобы кровью харкать-сморкаться, тебе дома не стирать!
У самой, как на меня глянет, слезы ручьями так и текут! Жалеет.
Парься, не ошибайся!Слава очень любит баню. Она отвечает взаимностью. Иной раз хлебом не корми, а вынь да положи билет в театр! Извините, оговорился, в баню. С детства в нем эта тяга сидит. Привычка ли к чистоте тела родителями воспитана или другая какая озабоченность, только бывает, что на неделе целых два-три раза может баню перенести. Супружница по первости этой измены никак в разум взять не могла. Почему это он из семьи каждый свободный миг стремится ускользнуть? С мужиками побалагурить. Прямо как в термах древнего Рима себя ведет! Вандалом. Хлещет почем зря веником, как скиф акинаком налево и направо, сверху донизу. Бодрячком на таких же голых вандалов свысока поглядывает. Все волосы уже выхлестал. Совсем на родного папашу стал похож. Этим местом. Не отличишь! Особенно если сзади смотреть. Вот где они корни деревенские, чистоплотные. Как зараза любовь к бане внутри сидит. Прямо въелась татуировкой под кожу.
Что только в этой бане с ним не происходило. Как-нибудь расскажу, поведаю. Пупок развяжется. А сейчас вот вспомнился мне один эпизод.
Пришел Славик как-то ни свет фонаря, ни солнца заря в баню. На первый парок, как гость «на зубок». А что ему на работу торопиться? Вольному художнику. Социальная пенсия все равно обеспечена. Не слишком размерами от обычной отличается. Чего зря горбатиться? А тут, глядишь, на свежую и чистую голову, всякие творческие мысли полезут. Обнаженные натуры опять же задаром своими органами выпячиваются – глаза мозолят, как будто на пленэре, где-нибудь на нудистском пляже. Не надо и Лувр посещать, раззявой на голые статуи пялиться, завидовать.
Опять же все новости можно узнать, даже газет не читая. Мужики в бане, как бабы прямо, только дай языком почесать. На улице к иному товарищу на своих кривых не подкатишь. Стоит этакий господин фараоном у фонарного столба со своей палкой. Смотрит важно, словно госслужащий на просителя. Делает вид, что не узнает тебя кривого. Как будто и не было вчерашней бани, где друг другу шеи намыливали. Косточки перемывали.
Так вот, Слава, братик мой старшенький, из породы балагуров произошел. Баламут! Так и рвется с мужиками начистоту все мировые проблемы перетереть, лясы поточить, зубами искусственными позубоскалить. Нет, один не может! Общественная баня отчего-то к особенным доверительным отношениям располагает.
В отдельных номерах совсем другой коленкор! Там не до разговоров!
А тут, кстати, знакомый паренек под горячую руку подвернулся. Сидит напротив в парилке, не тужит и не тужится. По-турецки ноги скрестил. Гол как сокол! Только изредка поеживается от жара, как будто яичницу поджаривает. Совсем распоясался как турок в турецкой бане.
У Славика художественная память на лица отличная, не отшибло еще, слава богу! Пригляделся, вроде как встречались где-то? Вспомнил. В парикмахерской на Революционной улице, бывшей Жандармской. До того еще когда не все волосья выхлестал. Кивнул ему приветливо, вспомнил, что он бедняга глухонемой. Тем и запомнился. Не часто такого парикмахера встретишь, которому и объяснять не надо, какую прическу надо сделать. Вот и запомнился!
Парикмахер в ответ тоже кивнул, даже ручкой сквозь пар помахал. Работу своих рук признал, по-видимому. Слава, не злопамятный, не первые полвека землю топчет в парикмахерских. Слава богу, на всяких нагляделся. Опыт общения имеется. Рукой в ответ как бывший генсек сделал, рта не открывая, чтобы бедняга ненароком не обиделся. Гугукнул что-то нечленораздельное. Мол, привет-привет, я тоже рад встрече в таком месте и в таком виде. Паренек, даже не мужичок еще, тоже как Герасим, по-своему что-то отвечает. Поулыбались, малость успокоились. Стольким хотелось бы поделиться, поговорить начистоту, проблемы мировые обсудить, да как? Только глазками сквозь парной туман буравят друг друга, хотят пообщаться. Неудобно в приличном обществе остаться наедине и не пообщаться никак!
– Пфу, пфу! – первым нарушил молчание Станислав и, вытянув по-обезьяньи губы, трубочкой подул воздух вверх. Нелепо жестикулируя, охлопывая себя длинными руками и гримасничая, попытался объяснить, что, мол, пару в парной маловато и пора бы наподдать, пока не замерзли насмерть. Мол, ты находишься ближе к каменке и по банному этикету, пожалуйста, подбрось кипяточку! Собеседник удивленно округлил глаза, покачал головой и, проследив за движением его губ, прикрытых пышными усами, наконец, разгадал смысл и плеснул из ковшика водой на раскаленные камни.
Тут надо своевременно пояснить, что одним из высших образований моего брата является актерское мастерство, которым он очень гордится. С детства мечтал стать клоуном. Паяцем всех смешить! В театральное училище Новосибирска только из-за дикции не прошел. «Слабоватая, – подытожили члены экзаменационной комиссии, – у вас дикция». А зачем клоуну дикция? Он и без слов рассмешить может, на языке жестов. Позднее, он не раз это доказывал в кругу семьи, среди друзей и даже выступая по телевидению в КВН.
Но ближе к телу, как говорится.
Клубы поднявшегося пара густо окутали парильщиков нежным покрывалом, истомой и негой наполняя тела. Слава благодарно закивал головой глухонемому напарнику, одобрительно показал большой палец и зарылся головой в душистый веник, шумно втягивая сквозь него воздух.
– Ах! – Сквозь кожу быстро проступили крупные капли пота. Слава впал в блаженную дремоту. Посторонние звуки отдалились, стали глуше. Вот за это состояние он и любил баню. Остаешься наедине с самим собой. Все другие дела отходят на задний план. Не надо никуда торопиться, спешить завершить начатое дело, совершать массу никчемных, по его мнению, действий. Банная релаксация наполняла душу спокойствием, возвращала энергию, в голову приходили новые задумки, никто не мешал строить творческие планы, сюжеты очередной картины или скульптуры.
Глухо хлопнула дверь парилки. «Наверное, немой ушел, – отвлекся от своих мыслей Славик. – Не выдержал высокой температуры! Я-то привычный. Столько лет уже керамическим производством занимаюсь. Для меня эта температура, что слону дробина. Иной раз после обжига изделий приходится в такую раскаленную печь лазить, что – мама не горюй!»
Он вынул голову из веника и взглянул на место, где до этого находился немой паренек. Теперь тот приютился на полочке пониже, вид у него стал за это время пожиже, в руках откуда-то взялся веник, под попой нарисовалась подстилка. «Наверное, за веником выходил, пока я задремал. Надо же, а я и не услышал. Быстро он, однако, сомлел. Квелый какой-то сидит. Когда начинали, более бодрый был».
Славик пощелкал пальцами, привлекая внимание паренька, и вспомнив, что с глухонемыми надо разговаривать, четко проговаривая слова, чтобы они могли прочитать по губам, вновь повторил первую фразу:
– Пфу, пфу! – смешно надувая щеки и пытаясь в точности повторить прежние охлопывающие движения, чтобы тот вновь плеснул водой на каменку. Молодой человек непонимающе выпучил глаза и с нескрываемой жалостью посмотрел на него.
Сетуя на непонятливость собеседника, Славик ткнул указательным пальцем в сторону горячего змеевика с кучей наваленных камней. – Пфу, пфу! – и, наконец, вспомнив, как немые показывают «плохо», прижал большой палец к мизинцу и выстрелил с него невидимую вошь. У паренька отвалилась челюсть. Он во все глаза смотрел на бабая и силился понять, что же именно тот хочет и зачем кидается вшами в разные стороны. Слава опять принял удивленный вид, развел ладошки в стороны, округлил глаза и, широко разевая рот, громким шепотом проговорил по слогам:
– Па-ра нет. Сов-сем па-ра нет! – и накрыл коленки ладонями.
С нескрываемым изумлением наблюдавший его экзерсисы собеседник вдруг понятливо закивал головой и способным учеником повторил такие же действия. Широко раскрыл рот и также шепотом произнес:
– Па-ра нет! – развел руками. – Сов-сем па-ра нет! – и положил руки на колени.
Слава задохнулся от негодования. «Он издевается, что ли, надо мной?!» – и словно бык на корриде в Севилье всем телом подался вперед, поедая тореадора глазами, насупил густые брови и выпятил толстые губы. Тот неумело, но незамедлительно повторил те же боевые действия. «Драться он со мной хочет, что ли, – недоуменно подумал Славик, – прямо в бане? Да ну его к черту, сам поддам! Больной какой-то. Вначале вроде не агрессивный был. Улыбался широко. Не пойду больше к нему стричься!» По-стариковски кряхтя, придерживая поясницу, он слез со своей полки. Прошел к тазику с кипятком, наполнил ковшик и несколько раз плеснул на благодарно зашипевшие камушки, истосковавшиеся по водичке. Вся парная наполнилась жарким молочно-белым туманом.
– А-а! – выдохнул огнедышащим драконом Славик, возвращаясь на место. И сам себе громко сказал:
Вдруг сзади рефреном прозвучал чей-то незнакомый голос:
«Глухонемой заговорил!» – чуть не рухнул от удивления Слава, оборачиваясь на звук голоса.
– Э-э, – растерянно протянул он, почесывая вспотевшую лысину, – так ты что, не глухонемой?
– Нет, не глухонемой, – недоуменно ответил паренек. – А я подумал, это ты немой! В толк не могу взять, чего это мужик ко мне пристал? Рот разевает как рыба. Просит чего-то, а ничего не слышно. Думаю, точно немой!
– А зачем же ты в парикмахерской притворяешься, что глухонемой? – воспылал праведным гневом Станислав. – Платят больше или клиенты претензий не предъявляют, что стрижешь плохо?
– Я не парикмахер вовсе! Я сварной. Парикмахер давно, еще до моего прихода ушел.
А я понять не могу, почему в нашей бане одни глухонемые на каждом шагу стали попадаться.
Сконфуженно бормоча извинения, смущенно посмеиваясь и сетуя на свою оплошность, Славик покинул парилку. «Надо же так обознаться! Вроде и пива еще не выпил! Но как похожи! Ха-ха! Даже с глухонемым поговорил без всякой „слабоватой“ дикции. Начистоту! Я ему, кайф, говорю, в бане! А он соглашается, кайф, отвечает. Наглый такой!»