Неделя страха «Настоящий труп — это жуть»: кинорежиссеры о жанре хоррор-мокьюментари
Режиссеры Михаил Брашинский и Игорь Кинько обсудили за и против жанра found footage, а «Афиша» собрала примеры лучших рекламных кампаний хорроров за последние годы.
Фотография: Artisan Entertainment
Этот материал впервые был опубликован в октябрьском номере журнала «Афиша»
У меня банальная история знакомства с жанром — для меня, как и для многих, первым found-footage-хоррором была «Ведьма из Блэр». Видеокассету мне одолжила девочка из соседнего двора. Хорошо помню, как было жутко, когда мы с сестрой смотрели фильм после школы. Уже намного позже коллеги по работе начали обсуждать какое-то «Паранормальное явление». В кинотеатр я попасть не успел, но купил диск. Сидел дома один, гроза за окном, опять было страшно.
Брашинский: Сразу скажу, что жанр интересует меня далеко не в первую очередь. Истоки found footage я никогда специально не изучал. А первый известный мне found footage я снял сам, в 1988 году, когда не было еще не только никакой «Ведьмы из Блэр», но и самого термина, а может, и самого жанра. Это был мой первый фильм, маленькое шестиминутное 8-миллиметровое кино про любовь — пленка, найденная в разбившейся в аварии машине, снятая, очевидно, погибшим водителем. Но жанр, повторю, для меня вторичен. Главное — история все-таки.
«Ведьма из Блэр: Курсовая с того света» (1999). На фестивале «Сандэнс» создатели фильма раздавали объявления с просьбой сообщать всю информацию о «пропавших» студентах, которых играли молодые актеры фильма, и утверждали, что пленка документальная
Кинько: Когда мы придумывали «Припять», то на какие-то вехи псевдодокументального хоррора тоже не ориентировались, а просто мечтали сделать фильм на собственные деньги, чтобы не зависеть от инвесторов и сроков. Мы посчитали, что жанр мокьюментари — оптимальный вариант: он не требует сложной операторской работы, идеального освещения и дорогостоящего оборудования. И вот однажды поехали с приятелем в Киев и решили посетить зону отчуждения вокруг Чернобыльской АЭС. И вдруг поняли, что надо фильм там снимать: прямо во время экскурсии начали бегать и места для съемок искать. Так и родилась история про американских туристов, без вести пропавших в Припяти.
Брашинский: У «Шопинг-тура» похожее происхождение. Кинопроизводство во всем мире не дешевеет, а дорожает. А в России на нас кроме денег давит еще и государство. Чем выше давление — тем больше у нормальных парней вроде нас с вами желание делать что-то независимо. Но независимость, к сожалению, почти всегда означает бедность. Мне, например, никогда особенно не хотелось заниматься ни ужасами, ни found footage. Первичным было желание снять кино без обязательств и зависимостей, то есть без денег. Из этого возникла идея кино, снятого на телефон. Для съемки на телефон понадобилась подходящая история — не каждую расскажешь таким образом. Постепенно история начала складываться: мама с сыном отправляются в путешествие в Финляндию, где на них нападают каннибалы. Такое можно снять быстро и дешево. Quick and dirty, как это по-английски называется. Вы, кстати, за сколько дней свой фильм сняли?
«Шопинг-тур», премьера состоялась 28 ноября 2013 года. Один из первых российских хорроров в стиле found footage. Мама с сыном отправляются по магазинам в Финляндию. В супермаркете выясняется, что по древней традиции каждый день летнего солнцестояния финский народ превращается в людоедов, пожирающих иностранцев. Фильм снят на мобильный телефон
Фотография: «Централ Партнершип»
Кинько: За пятнадцать суток. Хотя потом приходилось доснимать еще некоторые сцены.
Брашинский: Мы за одиннадцать дней и потратили около 70 тысяч долларов. Если бы не found footage (хотя мы этот термин вообще не употребляли), то, понятно, сроки и цифры были бы в разы больше. Я как марксист считаю, что экономика лежит в основе всего, в частности, и того, почему многие занимаются этим жанром сегодня. Хотя есть, конечно, и хардкор-фанаты, которые хотят снимать в этом жанре и только в нем.
Кинько: Надо еще сказать, что аудитория начала постепенно привыкать к жанру любительской съемки с постоянно дергающейся камерой, документальной эстетике. И все больше людей ходят на такие фильмы, они приносят много денег — картины вроде «Паранормального явления», «Аполлона 18» или вот «З/Л/О» стоят недорого, но приносят десятки миллионов долларов.
Как рекламировать хорроры: Видеоигра Resident Evil 6. Перед выходом игры в Лондоне открылся магазин «человеческого» мяса. На витринах в вакуумной упаковке продавались ступни, кисти и другие части тела. Под человечину были замаскированы обычные говядина и свинина
Брашинский: Ну и конечно, ужасы и found footage очень подходят друг другу. Кино ведь всегда, просто в силу своей фотографической природы, утверждает, что увиденное на экране существует и в реальности. Сфотографировано может быть только то, что есть. Документальное кино, которое мокьюментари имитирует, этот эффект удваивает. Поэтому когда вы снимаете «документальный фильм» про вампиров, то вы самим фактом этого как бы утверждаете, что вампиры существуют и не могут не существовать, раз они засняты. Это совсем не то же самое, что сделать красивый фильм про вампиров на 35-миллиметровую пленку с Томом Крузом в главной роли. Тут не только существование вампиров, но и существование самого Тома Круза легко подвергнуть сомнению. Но в таком кино, «настоящем», «большом», действуют другие законы, главный из которых называется suspension of disbelief, по-русски такого выражения нет, но оно означает добровольный отказ от неверия — кинозритель, чтобы наслаждаться кино, должен выбросить в окно любую здравую логику и отдаться этой сладкой лжи, словно ребенок. В том жанре, о котором мы говорим, этот закон действует не вполне. Наоборот, found footage как бы приглашает зрителя усомниться: попробуйте не поверить, это ведь не какое-нибудь там «искусство»!
Кинько: Конечно! Когда мы показываем в художественном фильме лежащий в бутафорской крови труп, то это не столько страшно, сколько просто неприятно. Мертвец в псевдодокументальной съемке гораздо реальней. Зритель ассоциирует его с новостным сюжетом, грубо говоря. Настоящий труп — жуть.
Как рекламировать хорроры: «Монстро» (2008). Проект Джей Джея Абрамса держался в секрете до последнего. В ютьюбе появлялись фиктивные выпуски новостей о крушении буровой платформы «Чуай», а в Myspace можно было найти страницы главных героев картины
Брашинский: Все дело, конечно, в эффек те присутствия, создаваемом этим самым мокьюментари. Когда ты своими глазами видишь чудо (а вампиры, безусловно, это чудо) и не можешь этого отрицать. К эффекту безусловности чуда, кстати, кинематограф стремился всегда. Когда Жорж Мельес в конце XIX века показывал зрителям Мефистофеля с рогами, то он прекрасно понимал: его кино работает, потому что все знают, что чертей не бывает. То есть он 115 примерно лет назад думал точно о том же, о чем мы говорим сейчас. И вполне возможно, что, живи Мельес сегодня, он снимал бы хоррор-мокьюментари.
Кинько: Но ведь у жанра и много ограничений, которые могут раздражать. Иногда хочется взять какой-нибудь интересный ракурс сверху, чтобы все актеры были в кадре, но в рамках found footage это невозможно сделать. Вот, к примеру, город Припять классный — он похож на заброшенный спальный район Москвы: из открытых окон развеваются шторы, в квартирах мебель осталась, но вокруг никого и ничего — только природа, доминирующая над цивилизацией. Мы актеров заводили специально ночью в темное здание и оставляли на 15 минут, чтобы они потом под впечатлением этот страх в кадре транслировали. Но полностью передать атмосферу Припяти нереально, когда у тебя из света только фонарики, которые лишь на мгновения выхватывают короткие кусочки реальности.
Как рекламировать хорроры: «Последнее изгнание дьявола» (2010). Для продвижения хоррора об экзорцисте использовали сервис Chatroulette. Пользователям попадалась симпатичная девушка, которая вроде бы собиралась раздеваться, но вместо этого внезапно превращалась в демона
Брашинский: Ограничения — любые (про цензуру тут говорить давайте не будем), в том числе налагаемые бедностью, — они и хороши, и плохи. Больше хороши все же, я думаю, потому что стимулируют воображение. Но не только. Возьмем ракурс, к примеру. «Обычное» кино снято как бы никем, Господом Богом. В нем нет личности за камерой. В found footage же всегда присутствует оператор — мы должны слышать его дыхание, потому что он по определению является одним из героев. Поэтому в «Шопинг-туре» мы не могли подойти к насилию так близко, как хотелось бы, как того требовал жанр ужасов. Ведь если подросток снимает на телефон, как каннибал пожирает печень его соседа по автобусу, его первый рефлекс — отвести глаза от страха, а вместе с этим я должен отвернуть от происходящего и камеру. При этом мы же понимаем, что в лексиконе фильма ужасов крупный план играет очень важную роль. Когда мы видим что-то крупнее обычного (например, ухо Баниониса в «Солярисе»), это уже страшно в принципе, хотя «Солярис» совсем не фильм ужасов. Но мы, снимая «Шопинг-тур», были крупного плана практически лишены. Мне удалось заинтересовать в работе над фильмом одного из лучших художников по гриму в России — Тамару Фрид. Однажды она в течение трех часов делала сложнейший грим актеру, у которого половина лица была обезображена бейсбольной битой. Но в фильме этого вообще не видно — все происходит очень быстро, а камера находится далеко и почти сразу же отворачивается.
«Припять. Оставленные позади», дата премьеры не определена. По задумке сценаристов видео с камеры пропавших в Припяти американских туристов находит полиция Украины. Фильм снимался в зоне отчуждения Чернобыльской АЭС. Режиссерский, сценаристский и продюсерский дебют Игоря Кинько, Максима Литвинова и Данила Алексеева
Кинько: С другой стороны, зритель сам пытается додумать, что там за кадром происходит, придумать свой образ. Это и есть саспенс. Для смотрящего страшнее закрытая дверь, за которой раздается шорох, чем монстр прямо напротив.
Брашинский: Я совершенно согласен, что в любом кино непоказанное важнее показанного, и уж совершенно точно это правда, когда мы говорим об ужасах и саспенсе. Хотя в целом жанр — это то, с чем надо честно, но все-таки играть, а не слепо следовать. Во всяком случае, мне это интереснее. Ну и главное — тут я возвращаюсь к тому, что жанр для меня вторичен, — это придумывать людей, характеры, которым зрители бы сопереживали, и не так важно, традиционный ли это хоррор, мокьюментари, комедия положений или семейная драма.
Кинько: Мы сперва, кстати, упустили момент раскрытия характеров героев фильма в сценарии. Посчитали, что это станет понятным по ходу действия фильма. Мы даже актеров на кастинге выбирали не по внешности, а по энергетике, которая была бы схожа с описанными мною персонажами. А потом сами же актеры сказали: «Почему вы не знакомите зрителя с нами?» В итоге добавили сцены, где оператор просит каждого из героев наговорить что-то на камеру. Такие монологи получились… Вообще мне сейчас кажется, что в сценарии мокьюментари желательно не прописывать досконально диалоги, а давать актерам возможность больше импровизировать. Они оживляют фильм хохмами из жизни, интересными фишками. Так диалоги перестают быть пластмассовыми, а зритель больше верит в реальность происходящего.
Как рекламировать хорроры: «Телекинез» (2013). Чтобы испугать посетителей кафе, особенный механизм с помощью тросов раскидывал столы и поднимал к потолку молодого человека. Со стороны же казалось, что это делает наделенная сверхспособностями девушка
Брашинский: А ваш фильм, Игорь, можно уже посмотреть? Вы его домонтировали? Может, кинете ссылку?
Кинько: У нас есть на руках сырая версия, которую мы рассылали по фестивалям. Но финальной нет до сих пор — я все еще собираю ее. Можем встретиться как-нибудь и посмотреть ее за чашкой кофе. Но наш продюсер убьет меня, если узнает, что я выложил фильм в интернет.
Брашинский: Обещаю, что никому ничего не расскажу!
Кинько: Договорились. Еще я хотел напоследок сказать, что технологии сейчас так быстро развиваются, что теперь каждый может снять видео приемлемого качества и любого содержания. Я думаю, что found-footage-фильмов в целом будет становиться все больше, а потом жанр начнет трансформироваться. Вот недавно вышел фильм «Убрать из друзей». Там вся история фактически рассказывается через записи разговоров в скайпе. Очень интересный проект получился, я с удовольствием смотрел. Даже переписку в чате читать не напрягало, было интересно.
Брашинский: Да и мне «Убрать из друзей» скорее понравился. Его сила заключается в том, что там придуман оригинальный современный ход — и придуман правильно. Смотреть это интересно. Но все-таки с помощью этого нового хода рассказывается очень старая история, просто другими словами. Вот если бы найти еще и новую историю, а потом изобретательно ее рассказать, как это удалось аж несколько раз покойному Уэсу Крейвену — сначала с «Кошмаром на улице Вязов», затем с «Криком». Хочется новых историй, а не новых языков. Языки вторичны.