Карьер для добыванья камня. Стихи Анатолия Наймана
Анатолий Генрихович Найман — поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Родился в Ленинграде в 1936 году, живет и работает в Москве. Автор романов, поэтических книг, переводов французской средневековой поэзии. Знакомим вас с подборкой его стихов, опубликованной в январском номере «Октября» за 2013 год.
Карьер для добыванья камня.Оскал. Раз в месяц караокеи русский бунт бессмы. В Приокьевот так. Уверен, и в Прикамье.Труп ящерицы в ,банк позвонков, хрящей, сосудов.Карьер — идея щебнем судебнабить, распотрошив, утробы,как комсомол, как ,которые, вглядеться если,суть биология в процессеутилизации друг другом.В итоге… О, в итоге густозаляпанные умброй, охройпещеры глины мокрой —ваянье, живопись, искусство.
Я хотел обратиться: юноша. Только поймет лисущество в парусиновой робе под капюшоном,из наук лишь азы одолевшее грамоты нотной, гулких манежей и пуншей?Это образ. Античный. Доримский. Он эллин.И не роба на нем, а рота, гитара, цитра.Звукоряд его дробь, но тон неделимо целый.И сам он в чехле на молнии честная цифра.Правда, юноша слишком чувствительно, слишком нетрезво.Ведь искусство — касса, в ней россыпь, скрепы, шурупы,а природа вся — стрэты, геи и лесбы.Чтобы билось, сердце муштруют .
Только увидеть. Увидеть — и всё. Один раз увидетьстоит семи раз про то же услышать.Снайперу череп затяжкой сулит себя выдать,а матюжок, что весь вышел табак, обнадежит выжить.… Скучно, старик, воркуешь… Что делать? Сценыв памяти не встают, зато голос, голос —вот он: Иакова, Льва, Имярека, Елены —ими котомка Логоса распоролась.Кто это? Ойкни. Ау. Скоро не станетслышащего. Задача, и не из малых —зов примирить с подушкой, куда он канет,дна никогда не достигнув. Разрыв в сигналахпосланных и не принятых — катастрофа,слом ДНК, послеатомная разруха.Голос — мольба. Неответ — истребление слова.Нет языка, когда он не находит слуха.Голос имен — как они все говорили!Юрий. Орест. И как расплывчат их облик.Нос перед окликом приподнимает крылья,четче готического собора оклик.Дисканты птиц. Шопот стрекоз. Комариныйбас. Баритон времени, города, ливня.Кто таковы? Не оттепель ли Маринойзвали? Пятно… Но под подошвой всхлипнислякоть, и тотчас — таянья наркота. И меццогрудное. И лед с каблука, сбитый об лыжу.Лежащую возле стоящей. И день. И место.И мне говорят. Что, не помню. Но слышу, слышу.
С легкой тяжеловесностьюзвук от цезуры к цезуребрел разбивая на местностифактов к трону и лону прилипчивостьв фижмах александриецпряча за гнев и улыбчивостьгнал из кризиса в кризисбрешь безмолвья ударамигласных — голый, не скрыться —скреб: умоляй государынявластвуй императрицатак начиналась поэзиярусская льстиво хрипло невеселов потном пожарном блеске
Воды должно быть много —Индийский океан —чтоб полоскать в ней ногу,не открывая кран.Земли — не три аршина,как учат мудрецы,но чтоб ходить пружинново все ее концы.А пламени — на печку,на факел, на фитиль,чтоб личный человечкунавязывало стиль.И воздуха. Хоть воздухнаглядность пустоты,пробелы в сутках, в верстах,ничто, мираж, понты.И прочего. Короче,вселенную, ,всю стать ее, все клочья!И то, в ней нет чего.
Залетело в окно, вылетело в окно,миг гостил акробатик павлинооков,известил, что тобой не запрещенолюбоваться, стоцветное домино,(что за форма, Миро, что, Клее, за пятно!),если выдаст сертификат Набоков.А око — бельмо, полированный ворсхвостового пера на .Шелк, наглазник пирата, Кутузова. Форспрощелыг. Маска, кто ты? согрей меня, я замерз.Маскарад — это, прежде всего, скрыться в гроте.Принц по прозвищу Татуированный Торс,вы зайдете на чай? — Непременно. — Пари, не зайдете.Это было давно, это было всегда.Но тогда — так, и только! Цельнее.Просто: бабочка, свет, пестрота,кисти рук при пожатье трепещущие, не свои,на прощание плещущие, как новогодний флажок,как цыганский подол, как цветастый платок.И экскурсии к склепам хрустальным в музее —к пантеону их, в их голливуд, к данаидам, монархиням — ик венценосцу в зоо.А в зачитанной книжке — Людовик Каторз,дамы, та с парусящим сачком, та с душистой запиской,за куртиной, в беседке, в аллее, в тени, средь полян.И советская власть — вне пространств и сезонов: обрыскайслеты многостаночниц, ячеек, подполий. И Щорс,Щастье Общин Рабочих Селян,в топке бьется с Лазо. А на сладкое пляшут и и . И во всем этом унюхав, поняв(как тогда говорили — накнокав),за мелькающим сердцем летуньив гущу, в чудо, в раздолье бессмертного летаинстинктивно навеки бросаешься. Ветоснято детским бесстрашьем. Набоковвообще ни при чем.
В конце концов, о времени и местесказать или о девственности Сафоесть то же что о пламени и вести,ибо — горенье, Сафо — слава.В конце концов, Земля есть только залежьземли, а зренье звали слепошаростьв начальной школе. Знать бы, ускользаешькуда ты от меня, о старость, старость!Пронзительней сморозить нечто в рифмучем объяснять. И если некий типчикзасвищет или я вороной крикну,то карр имеет смысл и прав мотивчик.Вот и сменяй чуть что большие темыхоть рожицей хоть песенкой дурацкоймол гаснут свечи вянут хризантемыи что носиться с логикой как с цацкой?Раз е равно эмцэквадрат, неужтое не равно чему другому? БимаБом не глупей — и мудрости не чуждони «Очи черные», ни «Чао бамбино».
Вам не надо учить наизустьэти строки — все кривы и косы.Голос, мне их внушавший, был скучен — бесцветен и пуст.Как мой слух. Как я сам. Я бубнил: вот и пусть.Саундтрек диктовальщика — брак. Слуховая дорожкастарика — так, оплошка. Для осыпей аудиопленкистрочки — пудра, румяна. Сережкабарабанной сестра перепонке.Кривы, косы. И к ним есть вопросы. Есть, правда, и глоссысмысловых траекторий. А голос, уж раз не убийствен,хоть бы ветрен был, мокр, шумнолиствен,не мечтаю, чтоб птич.Слов на память не стоит учить.Этих — в первую очередь. А и не тянет.Самиздат, тамиздат не меняют ни йоты.Верьте на слово — не попадался ни разу мне ,одобренья чьего я искал,приглашал бы на саммит, на таммит,наполнял бы шампанским бокал.Ставим крест: я — на и осаннах,вы на мне. Не единственный, но и не шуточный тест —крест поставленный на. Человеке. На жданных и званных,и совсем не желанных. На всех заработавших крест.Крест скелета. Скелет на кресте. А не крест ли скелет —позвоночник меж ребр — как итог упрощенья?В тесто брошенный жребий отыскан не вздохом бесед,а погостом. Годичный помет. Роды. Семьи.Сход времен не замена рассветных зеромарта на октября, а перпетуум мобиле пестик,, крошащий изделье в сырье.В нечитаемый кегль словаря. В заключительный крестикдля вселенской архивной графы. Для безумной строки;. И цифры — как рифма. Как участь.Криво, косо. Свое. Никому. Черепки.Захоти кто чужой, наизусть все равно не заучишь.
От влюбленности в спектр акварельный апреляне судьба отказаться октябрьской прыщавости —вот и с временем выпроставшейся в виолончелимелодичности музыка маясь прощается.Всюду только и слышно: где мелос? Ах, мелос —равновесье природы в вакхическом пафосе,где мехи припасло божество на похмелостьбуржуа для богемных их трапез без закуси.Вдохновенье кончается позами йогии гульба с поножовщиной — клянченьем чирика.От прогорклого масла мазилок — изжоги.И чуть дождик, ни к черту пейзажная лирика.
Дневники Стендаля
Герой с чувствительным сердцем всегда музыкант,холодная кровь производит персон истории.Различие — вроде спортивной формы командчтоб насмерть не бились кучей, а .Я это читаю на сон, по . Дневник.Двойные даты, , на главыромана делят путь к сдержанности — и интригсалонных узоры — и, главное, жажду славы.И мерцает, маячит, мреет за всем,набросок, но полусмытый, письмо, но истерто,бутылка сухого, батон и яблочный джем,советский пикник на крыше Нарышкина форта.С озябших губ звенел неважно о чемневажно чей счастливый .Чем выше облако, тем более невесомбыл шпиль и ангел. Тем явственней космополисготов был пасть к ногам любым, моим например.Но красные флаги лепил к европейским гранитам под марши .Я мог быть чувствительным, но ни за что — знаменитым.