«Мы все тут друг друга ненавидим»: как художник Zoom ущипнул Москву
— За последние пару лет возникло ощущение, что в России уличное искусство сильно прокачалось и вроде вышло из подполья. Несмотря на патриотические граффити и закрашивание стен «ЛГЗ», в Москве проходит «Артмоссфера», в Питере открыли Музей уличного искусства. У стрит-художников популярные аккаунты в соцсетях, рестораны заказывают вам росписи Zoom сделал эту работу в ресторане Local People, открывшемся на месте Ragout , и городские власти вроде бы во многом поддерживают. В этом смысле анонимность уличных художников — и твоя в том числе — это такой пережиток? Дань традиции?
— Я совсем не согласен, что за последние годы стрит-арт прокачался и что власти идут нам навстречу. Я наблюдаю совершенно обратный процесс. Постоянно инспектирую город на велосипеде, улицу за улицей, — и вообще не вижу работ. А те вещи, что есть, — все заказные, и в основном очень убогого качества. Вот в Перми, в Екатеринбурге полно стрит-арта. Там люди от безысходности идут на улицу. А Москва — город, построенный на бабках, люди привыкли только за бабло что-то делать. Тут худо-бедно какую-то работу художнику и дизайнеру найти можно — логотипчики оформлять, рекламку. И на фига кому-то ночью вставать, надевать грязные штаны и переться в подворотню? Зато из-за всеобщего интереса к стрит-арту власти поняли, что стены города — как телек. Это мощный инструмент взаимодействия с людьми, поэтому появляются чисто пропагандистские вещи.
— То, что власти вышли на эту территорию со своими граффити про ЗОЖ и военные победы, — это как-то меняет правила игры?
— Меняет — работы, которые я делаю рядом с этими фресками, дольше живут. Видимо, закрашивальщики думают, что это часть городских панно. Главное — в цветовую гамму попасть. Но кроме шуток, легальные авторские работы стало делать гораздо сложнее. Если ты хочешь зарисовать какую-то стену с разрешения властей, согласование теперь занимает до полугода. Я участвовал в единственном легальном проекте — делал портрет Шаламова. И, хотя пригласили меня рисовать люди, не особо далекие от правительства, работу очень долго не могли утвердить. Так что гайки закручиваются.
Дашков пер. Июль, 2016 год
«Селфи». Июль, 2015 год. Первая работа Zoom
«Василий Макарыч». Садовническая, 8. Июнь, 2016 год
«Люблю тебя, Москва». Хохловский пер., 7–9, стр. 3. Август, 2016 год
«Джейсон против вывески». Люсиновская, 13, стр. 2. Июнь, 2016 год
«Ипполит. Посвящается камерам наружного наблюдения». Пересечение Павловской улицы и 3-го Павловского переулка. Апрель, 2016 год
— А что касается анонимности — от ментов приходится по-прежнему бегать?
— Я все-таки занимаюсь нелегальной деятельностью. И теоретически мусора могут прийти за мной. Я знаю людей, которые за раскраску вагонов сидят в тюрьме. Я не раз встречался с сотрудниками на точках, но, к счастью, все случаи заканчивались нормально. Если они видят, что ты не тревожный кабанчик, — не убегаешь от них, а объясняешь спокойно, что делаешь, — то с ними можно по-человечески договориться. Ты им: «Пацаны, я просто хочу сделать красиво». А они такие: «О, это ж морячок Попай! Прикольно, я в детстве смотрел».Иногда, я говорю, что я от управы. А в последний раз, когда делал про покемонов, сказал ментам, что я от известной интернет-компании, которая проплатила эту стену. Так они стояли минут пятнадцать, курили, пока я работал, болтали со мной: «Мы с тобой в одной лодке, мужик, тоже по ночам работаем». Тут главное — быть easy: не щемиться, говорить спокойно, с улыбкой.
— Расскажи тогда, насколько это возможно сделать, не нарушая анонимности, свою биографию.
— 18 июля проекту Zoom исполнился год — до этого я никогда не занимался уличным искусством. Что я только в жизни не делал — и в банке работал, и свое дело имел. Но у меня все время было ощущение, что я шел в темноте, держась за тоненькую ниточку и не зная, куда она меня выведет. А год назад эта ниточка превратилась в толстенный стальной канат.
Первая работа была с Винсентом и Джулсом из «Криминального чтива», где они держат селфи-палки вместо пистолетов. Помню, как тряслись руки, было дико стремно. А теперь, спустя год, мне то тихое место внутри дворов вообще уже сложным не кажется. Теперь мне и в семь вечера, зимой, прямо у метро «Маяковская» спокойно. Та работа попала в @streetartnews и @streetartglobe и выстрелила очень хорошо. Это как если бы ты первый раз в жизни написал рассказ, а завтра его публикуют в журнале The New Yorker — большое везение, хвала Кришне! И для меня это был знак, что нужно продолжать.
Первые два месяца я бомбил неистово, постил каждую ночь по две работы. Так меня перло! Это чувство сохранилось и сейчас, но я стал, конечно, более бережно относиться к своим замыслами и частоте публикаций. Иначе можно изнасиловать свои идеи, как наложниц, — а тут нужна любовь.
— Твои работы в инстаграме набирают несколько тысяч лайков. Каково было вдруг стать звездой?
— У меня нет никаких иллюзий по поводу уровня моих работ. Zoom представляет интерес только на фоне унылого кладбища, которым является Москва в смысле стрит-арта. Конечно, мне приятно, когда меня называют художником, но, если называть вещи своими именами, какой я художник? Художник — это Эгон Шиле, Ван Гог. А у меня и труба пониже, и дым пожиже. Да и задачи другие. Я просто деятель поп-культуры, уличный дизайнер. Делаю в некотором смысле китч. Я из себя ничего не пыжу, просто мне это в кайф.
Знаешь, как в чайной церемонии. Пять процентов хорошего напитка — это чай, еще пять — качество воды, а девяносто процентов — это состояние мастера. И если у чайного мастера проблемы с женой и херовое настроение, он тебе так заварит, что ты все это говно в себя и примешь. Так и с моими картинами — я ни разу в плохом настроении ничего не рисовал.
Бывает, приезжаю невыспавшийся, голодный, но начинаю работать и где-то через полчаса уже перестаю париться, где мусора, машины, что там за мигалки, — просто ловлю волну. И самый кайф — это когда снимаешь последний трафарет и видишь свою работу первый раз не на экране, а «живаго». Бывает, еще не дорисовал, сидишь в машине, ждешь, пока высохнет слой, — а девочки уже фигачат селфи на фоне. Конечно, приятно. Но бывают и неприятные моменты. На Cадовнической улице есть работа с Василием Макаровичем Шукшиным. А кто-то сфоткал и в комментах в инстаграме написал: «О! Это ж Путин». Путин! Едрить твою качель.
— А например, Паша 183 был художником (Павел Пухов — московский уличный художник, умерший в 2013 году. Ему было 29 лет. — Прим. ред.)?
— Не люблю развешивать ярлыки, но Паша был из того же разряда человек, что и Бэнкси. Он одним из первых начал делать то, к чему стремлюсь я, — он хотел делать понятное искусство. Если работы требуют длинных экспликаций, как в современном галерейном искусстве, — значит, это беспомощные вещи, фейк и имитация. На улице такое не пройдет. Если ты обращаешься к прохожим — будь добр, говори с людьми на понятном им языке. Поэтому, например, перформансы группы «Война» или Петра Павленского — это круть. Ребята с яйцами, и им не нужно никакой сопроводительной литературы, чтобы людей их искусство вкурило.Так и Паша был одним из немногих, кто на улицах начал делать то, что хотелось потом обсудить. Правда, его работы — может, в силу истории —воспринимаются трагически: в них чувствуется надрыв. А я хотел бы дать людям немного солнца — пускай это будет просто лайк или ссылка с картинкой в сообщении жене. У нас и так жизнь безрадостная.
— Твои граффити — что-то вроде фейсбук-мемов, вынесенных в пространство города. Можешь сформулировать, в чем их общий посыл?
— Да, я только спустя, может, полгода понял, что я делаю. Кроме того, что это забавные картинки, я пытаюсь найти некие культурные символы, иконы, которые бы объединяли людей. Я принципиально не хочу высказываться по поводу политики, хотя мне есть что сказать Танк на Полянке, сделанный к 23 Февраля, — единственная вещь Zoom, которую можно посчитать высказыванием на общественно-политическую тему . Мы все тут ненавидим друг друга, но есть у нас общий культурный бэкграунд, вокруг которого мы можем все собраться и обняться. Это ценно, и об этом никто не говорит. То, что к нам пришло из советских времен и из новейшего времени, — такой дикий культурный винегрет, который я и пытаюсь раскопать, достав оттуда некие важные артефакты. И с помощью этих знаков прошлого я делаю свое высказывание про настоящее.