Иосиф Бродский Томас Венцлова Кирилл Кобрин Алексей Цветков Валерий Черешня
3 Стихи поражают интенсивностью душевной энергии, некоторой даже лапидарностью душевного движения. Они ошеломляют буквальностью чувств, голой своей метафизичностью, отсутствием слезы (гитары). [В них есть] любовь любви, любовь к любви самая большая новация в русском стихе, в этом веке запечатленная. Иосиф Бродский Стихи Владимира Гандельсмана отмечены той свободой речи, которая оплачивается отчаянием, но способствует выживанию. Эта свобода стирает, но одновременно обновляет разницу между одой и элегией. Поэт блистательно владеет техникой стиха тем, что сам называет «пробежками аллитераций» и «вольностью грамматики»; формальная игра у него приобретает глубоко содержательные измерения, словотворчество оказывается не банально футуристским, а скорее метафизическим. Гандельсман один из немногих, кто вправе ощущать себя дома в поэзии, причем не только русской и не только современной (великолепны его вариации на темы Катулла и Баратынского). Последнее и, может быть, самое важное, что хотелось бы сказать: он обладает редкостным чувством не то чтобы единства, а неслиянности и нераздельности с миром, природой, другим человеком. Томас Венцлова Это сверхплотная и сверхстрастная поэзия. В теле гандельсмановского стиха аллитерационные строки чистейшего звучания и смысла буквально вспыхивают, как вспыхивают на случайном луче прожилки кварца, стиснутые горной породой. Страсть в его стихах угрюма, строга, сдержанна. Ничего ненужного. Смысл порождается как раз этой чудовищной плотностью. Что же до формальной стороны вопроса, то перед нами удивительный (и счастливый) случай новаторства, выросшего из зерна русской поэтической традиции. Кирилл Кобрин Уникальный способ проникновения в сердцевину мира, присущий именно Гандельсману, это изобилие, даже теснота точных реалий, и вдруг чуть ли не в соседней строфе воспарение из-под этой груды в мир почти бестелесной абстракции телом остается только слово <. > Его стихи часто, даже почти неизменно, вызывают у меня стандартную реакцию напряженное восхищение. Алексей Цветков Невозможно в здравом уме вынести во всей полноте убеждение: «Я смертен». И тем не менее поэт каждым стихом решает эту задачу. В. Г. доводит ощущение смертности всякого мгновения и события, преломленного в звенящей чистоте детского взгляда, до предела, за которым, как ни странно, обнаруживается бессмертие. В этих стихах смысл вырастает из звука и, слившись с ним, в него уходит, как дождь в ждущую землю. Всё его техническое совершенство никогда не самоцель, всё работает на основную тему, на раскрытие жалкой и прекрасной бесполезности существования. Только такого читателя, для которого чтение обряд, равносильный крещению, из которого он может выйти обновленный сотворчеством, только такого читателя ждет эта книга. Валерий Черешня
7 владимир гандельсман ода одуванчику Москва 2010
8 УДК ББК 84(2Рос=Рус)6 Г14 Академический проект «Русского Гулливера» Руководитель проекта Вадим Месяц Г14 Владимир Гандельсман. Ода одуванчику / Академический проект «Русского Гулливера». М. : Русский Гулливер/Центр современной литературы, с. В настоящее издание включены произведения петербургского поэта Владимира Гандельсмана, написанные и частично опубликованные в период с 1975 по 2007 год: разрозненные стихи, целиком книга «Школьный вальс» (стихи), а также литературный дневник «Запасные книжки» и эссе о литературе. ISBN Владимир Гандельсман, 2010 Центр современной литературы, 2010 Русский Гулливер, 2010
9 Посвящается моей жене Алле
11 БИО 11 Автобиография, если она кем-то востребована, предполагает значительность: я родился и кем-то стал. но если её начать единственно точными словами: «Я родился за несколько десятков лет до своей смерти. », то понятно, почему нет никакой возможности кем-то быть. Не остаётся времени: ни на хотение нарядиться в инженера, например, или в поэта, ни на пребывание в наряженном виде: кто-то. Настоящая биография это история не пребываний, но отсутствий, главное из которых: безусловно истинное отсутствие (БИО), впереди. БИО обсуждению не поддаётся, но из прикосновений к нему и сопутствующих состояний складывается биография. Эти состояния вспышки, которые освещают всё, что рядом: остальную жизнь. Они обрывы сердца, огромные обвалы неумения, безыcкусного и безысходного сиюминутного горя, но в будущем воспоминании, возможно, счастливого горя. «Время это движение горя». Мы находимся в обратном натяжении к небытию. И чем преданней, тем чище. Чистота пребывания это результат вычитания центростремительного вектора из центробежного, вектора к небытию из вектора к жизни, и чем меньше разность, тем точнее результат. В обычном случае результатом взаимодействия двух сил вовнутрь и вовне является криволинейное движение. 12 ноября 1948 года 1964 год. Ленинград. Родители: Аркадий Мануилович Гандельсман и Рива Давыдовна Гайцхоки. Старшие сёстры: Инна и Роза. Детский сад школа. Болезнь в младенчестве первое пробуждение этого обратного натяжения. Тебя не отпускают в жизнь. Но тем самым и побуждают к ней. Ты лежишь и, глядя в потолок, видишь точку пустоты. Вот головокружительный опыт. Может ли такое быть: точка пустоты? Может, и это очень большая тоска. Похоже на вертящуюся пластинку: серое вращение плоскости с точкой в центре. Беспричинный страх, как всё беспричинное, свидетельство подлинное. Без примеси психологии и всего разумного. И эту пластинку заест: одна и та же музыкальная фраза будет возвращаться всю жизнь. Другое состояние любовь. Ты как средоточие любви. Покоящийся словно бы в колыбели родительского взгляда. Забавно говоря: в люльках глаз. И любовь к родителям. Вернее сказать, любовь, «предметом» которой стали родители. Как первые, попавшиеся на пути от БИО-1 (до-бытие) к БИО-2 (после-бытие). Все эти долгие объяснения оттого,
12 Владимир Гандельсман 12 что речь скорее всего идёт не о состоянии людей, а о свойстве пространства жизни, ими затепленного и хранимого. Мать поёт колыбельную «Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни. », или сидит за швейной машинкой «Зингер» и слюнявит нитку, или входит отец со сбритой полосой на обмыленной щеке очень необыкновенно. Всё, что предъявляется, предъявляется когда-то впервые, и родители создают любовную повторяемость событий, тем самым невольно оберегая нас от непрерывно и непривычно яркой новости. Но яркость прорывается, поэтому ребёнок так часто плачет. Режет глаза. Из этого непреднамеренного горя вырастает неотступное ожидание родителей, их прихода домой с работы. И страх, что не придут. Что умрут. Страх и жалость. Как возникает понимание БИО? Когда? Из этих ожиданий? БИО как невозвращение никогда домой? В первом классе умирает мальчик: он сидел на первой парте, фамилия Симаков, потом ты слышишь, что умер от желтухи. Это значит, что он никогда в класс не войдёт и на свое место не сядет, а ты не увидишь его стриженый затылок и уши поперечным торчком. Просто исчезновение. Фокус переселения Симакова в твою память, которая через пятьдесят лет его легко воскрешает, потому что никогда не забывала. Другой, тоже главный вопрос: когда ребёнок видит себя в зеркале, впервые понимая, что это он? Взгляд на себя со стороны и возникновение образа себя. С этой точки могло бы начинаться изгнание из детского рая, но не помню и не встречал никого, кто бы помнил. БИО выстукивает свой ритм, всё более сложный. От безразличного тебе исчезновения (его навсегда-запечатлённость происходит от нового, не известного до сего момента сбоя заведённого порядка: не войдёт и на своё место не сядет. ) к очень не безразличному, потому что в пятом классе умрёт девочка, в которую ты влюблён. А двенадцатилетний человек уже знает, что в таких случаях следует переживать, даже страдать, хотя для страдания у него ещё нет взрослого эгоизма. Он будет пытаться присвоить это БИО себе, чтобы из подражания старшим стать значительней. Вектор жизни побеждает, устремляясь на ложные пути. И дальше, и дальше, всё с-ложнее, но с неизменной победой вектора жизни. Пьер «не видит» смерти Каратаева. это спасительная сила «перемещения внимания» и уклонение в сторону выживания. (Правда, по воле Толстого, в случае Пьера это совсем не ложный путь, наоборот: обретение Бога, Который везде. Думаю, что у Толстого иногда получалось не то, что он хотел. )
13 БИО 13 Расширение географии обитания забрасывает ребёнка в «чужое». На мгновение, на два, на всё дольше и дальше от дома. Это вроде захода в море: ополаскиваясь, постепенно привыкая к воде, опасливо окунаясь. прежде чем осваиваешься и плывёшь. Первая попытка провальна: слишком изнеженный и заласканный ребёнок сбегает домой из детского сада в первый же день, во время прогулки, благо детский сад в соседней парадной. Но послеобеденный «мёртвый час» на казённой постели, запах кухни и линолеума навсегда отбивают охоту (которой, впрочем, и не было) к подобным приключениям. Раннее утро следующего дня отстаивает в слезах своё право на неприкосновенность и сон. Школа решающий «заброс», из которого не выбраться. Учительница пишет жалобу-записку (о плохом поведении ребёнка) и просит передать родителям. Семилетний сын не знает, что должен вернуть этот документ с подписью, он ещё не умеет читать «по-письменному», и рвёт бумажку на мелкие клочки за гаражами. Назавтра он поднят за партой и уличён во лжи: где записка? Это абсолютно космическое событие: ты сгораешь дотла, по ходу дела прикасаясь крылом к БИО. И следом множество подобных событий, благодаря униженной изворотливости всё менее космических, всё более приземлённых. На другой чаше весов дом, а значит, любовь и совершенство. Все праздники, все каникулы, все выходные Ленинград. Друзья: Лев Айзенштат (лит. псевдоним Лев Дановский) и Валерий Черешня. Сын Артём (1971). Школа электротехнический вуз конструкторское бюро. Исключительность существования сдаётся на милость посредственности. Социальный инстинкт самосохранения. Повиновение, преодолевающее отвращение к учёбе-работе из жалости к родителям, из трусости быть не как все и от общей незрелости существа. Энергия, которой нечего сказать, и тщеславие, которое нечем утолить. По выражению Толстого: «путаница требований жизни». Если бы ноль мог ощутить свою пустоту и ужаснуться, то я бы назвал повторяющееся состояние этого времени сквозным ужасом нуля (всё, что умеет этот ужас, поменять в слове «ноль» «о» на «у»). Что-то выдувает душу внутрь себя и на холостом ходу вон из жизни. На чердаке завода, где проходит производственная практика школьников, мастер рассказывает о допусках и посадках. Тёмное зимнее ленинградское утро. И в этом сонном, пахнущем металлом цианистом
14 Владимир Гандельсман 14 царстве звучат, например, слова: «Завод выполняет план. » Что это значит? Человек может вынести всё, кроме осознания бессмысленности своей жизни. В худшем и наиболее частом случае ему необходим успех, то есть ощущение своего превосходства над другими: нравственного или материального, не важно. Как подтверждение осмысленности. В лучшем случае ему необходимо переживание внутреннего роста, он должен время от времени восклицать: «Я всё понял!» или «Что-то мне приоткрылось!» без претензий на внешнее проявление своего совершенства, но зато, быть может, с ещё большей гордыней. И первый и второй случаи «игровые», не настоящие. Оба имеют в виду победоносную содержательность, которая, находясь во встречном движении к бессмыслице, противопоставляет себя ей, в то время как тонущий человек, спасаясь и обретая под ногами дно, движется именно ко дну. Вообще осознание бессмысленности должно стать настолько глубоким, чтобы перестать быть «осознанием». Если бы жизнь была тем, что человек о ней думает, она была бы невозможна. Жизнь живётся, а с окончательно разумной точки зрения незачем ей житься. Стоит заодно добавить, что и поэзия опровержение тщеты, потому что идёт против предвечных законов природы: против энтропии. Потому жизнь (и поэзия, в частности) акт веры. Один художник после многих лет работы сказал: «Наконец-то я разучился рисовать». Другой написал о том, как он рисует дерево: не только с натуры и на холсте, но и в воображении. Дерево продолжает в нем свою работу всегда. Первый в одном предложении поведал о своём рождении: он лишился «образа себя», чтобы стать собой. Второй сказал о том, что возобновление состояния «быть собой» никогда не прекращается. Это не игра: написал забыл. И дело не в стихах-живописи, можно ничего «рукотворного» не создавать, дело в творчестве жизни, в «собирании себя», не для обретения тяжёлых и неподвижных строительных смыслов, но для спасения внутреннего человека «. и тогда такой человек восхищен и находится без сознания, ибо его цель безумный и всё же имеющий смысл или образ, или, другими словами, нечто разумное без образа» (Экхарт). Короче говоря: «Как будто я повис на собственных ресницах. » Попытки понимания этих вещей совпали с уходом из конструкторского бюро в угольную котельную на наб. Мартынова, 36. «Посвящение», приведённое ниже и написанное в 1975 году, надо понимать как инициацию: посвящение во что-то (а не кому-то). В нём вторично обретается (или заново рождается) то, чему случилось быть
15 БИО 15 главными точками биографии. Оно длится по сей день, и это моя глава в книге, которая называется «В поисках утраченного времени» to the present. Ленинград, с 90-х Нью-Йорк и Санкт-Петербург. Жена Алла, дочь Мария (1978). Кочегарка, позже среди прочего преподавание русского языка. Смерти: отец (1991), мать (1998), Лев Дановский (2004). Посвящение Сон о пластинке, пастила, душа плаксива, осипла, полночь у стола её скосила. Сон о пластинке по челу. Болезнь желанна. На чердаки свои лечу, в свои чуланы. Там абажур, истлевший в прах, и лампа-филин, и чахнет детский хлам в чехлах, и я всесилен. Часы, туманность Андромеды, слова, как мозг, воспалены, компрессы снега, нега, сны, ангина, привкус мёда. Рука папы просунута под одеяло мгновенная прохлада, тут же обнятая жаром. Она давняя, знаю её очень давно. Вертишься около, вокруг руки, пятка достигает холодноватой воли. Рука, как прилипший кленовый лист, распластана между ключицами. Устал, щурюсь на малиновое, теперь без движения, только играю с малиновым, щурясь. Тело расслаблено, и я успокаиваюсь, и снегом засыпаемый тихо засыпаю паинька паинька баюшки-баю Но уже с настоящим снегом. Рука мамы не такая тёплая, потому что на улице. Она бела, пахнет глицерином, молода. Знаю, что меня ждёт. Урок музыки и после. И вот ступаешь по снегу, держась за руку. Ступая, наслаждаешься податливостью его, под ногой он не рассыпается, а упруго уступает. Коротко мурлычет. Он обязательно идёт, снег, и вечером. Всё это происходит в пятницу, и не идёт, а с неба пятится. Снежинки воздушные гимнасты, захлёстнуты ритмом улицы и, свиваясь, взмывают вверх.
16 Владимир Гандельсман 16 За одной из них слежу и загадываю, что успею доследить её падение, успею, не замедляя шага, и если успею, то что-то случится, а что не придумать. Она резко оставляет меня слева, оглядываюсь и так иду, хватаясь за руку всё сильнее. И пока фон стены тёмен, всё со мной и со мной, и вдруг тонет в белом рукоплескании витрины. Теперь вдоль железной ограды, за которой сад. Он в редком огне. Ограда, ограда, пытаюсь свободной рукой вести по каждому пруту, но рука отстаёт, мёрзнет. В карман. И тут стена, сплошная стена дома, ни окна, и её расщепляет, как трещина, дерево. Скоро уже, скоро. Волнуясь, ты передаёшь руке, которую сжал, всю тревогу. Уже пахнет кислыми кошками и серые под ногами пятна. Серые с белым. Теперь два шага, три ровных, и в затылок сбегаются мурашки с предплечий и со спины. Тёмные, красные, полированные, красные, тёмные пятна. Под подбородком щекотный шнурок. Невыводимый запах нафталина. Белый слон, белый слон, он напрасен, белый слон. Белый слон расплывается, и мёртвая танцовщица поплыла вместе с полкой. И ты подступаешь к чёрному роялю, и не выплакаться, и не успокоиться, до самой своей улицы, до запаха бубликов с маком, только выпеченных, на снегу запаха Весной объятный воздух. Вдох и взмах. Весной, в тщательном матросском костюмчике, отмытый, в белых гольфах. Весной, в мае, в ожидании лакомой прогулки. Весной дышишь так, что жизнь нескончаема, столь светло и в таком начале она. Весной, в саду, тёплом от запаха верб, в трепетном саду. В тебе, как в стеклянном колодце, колеблется синева неба, и грудь дрожит, как мембрана. И вот ты выступаешь под окнами, за которыми начинается воскресная кухонная возня. По кромке тротуара. Независимо. Чтоб никто не догадался. Искоса. И совсем уж искоса вниз: не наступая на стыки поребрика.
17 БИО 17 Из глубины гостиной пыль была как золото распила, плыло пространство, тихо было, мультипликационно пил ленивый кот-домохозяин, и, обалдев, под потолком зудела муха, и в таком млении были стрекозиные стрелки ходиков крылья мельницы, разморенные зноем. Запах щей. Щи в обмороке. Был день похож на решето, в муке и фартуке прислуги, ни то, ни это, ни про что, на тонком уровне разлуки. Дрожал на кухне блёклый куб, дышали жабры, коридора темнел в дверях тяжёлый круп, перебирала бусы ссора. Не зная, чем себя занять, дыханье высилось и никло, и сквозь рассеянность в глаза текли какие-нибудь иглы. Варилось в собственном соку весь день неясное волненье, как будто тень без утоленья тянуло время по песку. Послешкольные в чернильных пятнах руки. Летний и скучный день похож на жаркую зевоту собаки. Полдень. Чуть позже приедет поливочная машина, и я побегу перед ней, немного радуясь. Она расчешет, выпустив прозрачные когти, свалявшуюся траву и уедет. А я останусь. Останусь я, сорву шиповник. Просыпая белые зёрнышки его, двинусь в путь долгий и утомимый. Ни мысли в нём, и в жёлтой слепоте, венок из одуванчиков сплетая, в саду сонливым ангелом плутая, как отраженье в мраморной плите К босым ступням просёлочной дороги прилив, прилавок груш, неизреченность как будто свежескошенной реки. Ни осады осиной, спят шмели в джемперах, и дрожит над росинкой летних сумерек прах. Мир так тих и просторен, что в его тишине слышно маковых зёрен созреванье во сне. Щёлкнут ставни затвором, и окно, отворясь, задохнётся простором и проникнет, как будто просветлясь на лету, утончённое утро в июньском цвету, и ещё не обнимет, но, скользнув по лицу, как капустница, снимет с век дрожащих пыльцу. И вот прилив песка к босым ступням, как если бы пролился шёлк из складок ночной земли, жасмин, прохладно-сладок, то шевельнётся здесь листвой, то там. Вдоль полотна, вся в блёстках слюдяных, дорога, и лапта босого солнца, и день, разгорячась, уже несётся, и вдруг река из лилий ледяных.
18 Владимир Гандельсман 18 А в полдень тины сонный серпантин, мостки, полузатопленные ленью, и ход реки по-щучьему веленью так неприметен и необратим. Под вечер стада хмурое упорство, разматывают головы коровы вдоль улочки из ревеня и рёва и еле разбредаются. Всё просто. Расслабленный, ссылающийся словно на завтра молока парного запах, округлый и сплошной, на тёплых лапах, и плавно оседающий на брёвна. Не торопиться. К шапочным разборам не поздно никогда. Не торопиться. Пока весь мир един и не дробится и миг не разворован разговором. Дверь нашарь за Черниговом, спичкой чиркни, там начнётся твоё посвященье, где вокзальный плеврит, кочегары черны, вороватая глушь и свеченье белотелых, теряющих контуры хат, где летучие ветхие мыши на рассвете крушение крыл обратят в паутину под крышей, дверь нашарь за далёким дыханьем степей, в этой чёрной норе разгребая жар золы, этот воздух, который темней с каждым часом, где, перебивая тяжкий ритм шатуна, белострочье реки отголоском любви и свободы среди груды горячих углей, кочерги, привокзальной тоски небосвода, отвори эту дверь, ты за ней родился, будь так добр или нежен, не знаю, что-то сделай, не знаю, так больше нельзя, говори, говори г. P. S. Детство это платоновские идеи, суть вещей в их чистоте, к этой сути мы возвращаемся, встречаясь с вещами в их «грязном» виде в своей взрослости. И если у нас есть совесть, то взрослая жизнь, понимаемая как успех, удаваться не может. Потому что отвлечься от подлинности не только невозможно, но и недальновидно. С чем же оставаться, если не с безусловным? Другими словами, взрослость удаётся в той мере, в какой ей удаётся забыть жизнь или что то же самое забыть смерть. Такое забывание гарантия прожиточного успеха. Или карьеры. Речь не о служебной лестнице, но об общей упитанности и сытой затуманенности взгляда. Тело заплывчиво, память забывчива. P. P. S. При каждом шаге вперёд за мной смыкается прошлое, но художественному оформлению (творчеству собирания себя) подвластно лишь время, которое не только смыкается, но и кристаллизуется, и его отделяет от сию секунду сомкнувшегося полоса «сырого», неосвоенного
19 БИО 19 материала, того, до которого ещё доходит тепло моего существования, физически чересчур ему близкого. Конец творчества произойдёт тогда, когда скорость кристаллизации превысит мою. Естественно, для этого моё тепло должно свестись к нулю. Тогда биография закончится и начнётся БИО. Декабрь 2006 г.
21 стихи-i 21 Сквозь тьму непролазную, тьму азиатскую, тьму, где трактор стоит, не имея любви ни к кому, и грязи по горло, и меркнет мой разум, о как я привязан к Земле, как печально привязан! Ни разу так не были дороги ветви в дожде, от жгучего, влажного и торопливого чтенья я чувствую, как поднимается сердцебиенье и как оно глохнет, забуксовав в борозде. Ни разу ещё не желалось столь жадностно жить, так дышит лягушка, когда малахит её душат, но если меня невзначай эти ночи разрушат, то кто, моя радость, сумеет тебя говорить? Так вот что я знаю: когда меня тянет на дно Земли, её тягот, то мной завоёвано право тебя говорить, ну а меньшего и не дано, поскольку Земля не итог, но скорей переправа. Над огненным замком, в котором томится зерно, над запахом хлеба и сырости точная бездна, нещадная точность! но большего и не дано, чем это увидеть без страха, и то неизвестно.
22 Владимир Гандельсман 22 Расширяясь теченьем реки, точно криком каким, точно криком утратив себя до реки, испещрённой стволами, я письмом становлюсь, растворяясь своей вопреки оболочке, ещё говорящей стихами. Уходя шебуршаньем в пески, точно рыба, виски зарывая в песчаное дно, замирающим слухом. Как лишиться мне смысла и стать только телом реки, только телом, просвеченным в силу безмыслия духом. Только телом, где кровь прорывает ходы, точно крот, пронося мою память, её разветвляя на жилы. Я к тебе обращён, и теперь уже время не в счёт, обращённым к тебе, исчезаю в сознании силы. Опыт горя и опыт любви непомерно дают превращение в сердце, лишённое координаты, оно всё, оно всюду, с ним время в сравнении зуд, бормотание, шорох больничной палаты. И теперь всемогущество зрения нежность его, пусть зрачок омывает волна совершенным накатом, это значит, пробившись за контур, слилось существо с мнимо внешним и мнимо разъятым.
23 стихи-i 23 Бывали дни безмыслия, июль на цыпочках заглядывал с балкона, и проникал, чуть оживляя, тюль, и к изголовью свет струил наклонно. Бывали дни не верил, что умру, когда нас ночь на даче заставала, и сад сиял, и больше никому, нигде и никогда не предстояла не только ты, но эта полнота, утишившая время до приметы. Я и теперь не верю, хоть она изнемогла, распавшись на предметы. Я и теперь не верю, но слабей. Скажи: волна уходит, оставляя воспоминанья в линзах пузырей, один пузырь с другим сопоставляя. Но человек, склонённый над столом, не слышит, как стучит металлолом и мёртвые клешни передвигает, он времени волну одолевает, и всё его живое существо втройне одарено одним мгновеньем: июльским днем, бессмертным помышленьем и точным воплощением его.
24 Владимир Гандельсман 24 Вот и Нила разлив, крокодильского Нила, крокодильского Нила разлив. На окраине Фив ночь слезы, говоришь? Как ты плачешь, Исида, красиво, очи полузакрыв. Ты прекрасна, ты миф, одаряющий щедро благодарные полосы нив. Но поблизости Фив мне к отплытью готовиться в барке ливанского кедра, слышишь арфы призыв? Не дожив до войны (слава богу Амону!), пару лет не дожив до войны, я загробной страны дуновению внял и поддался холодному гону той змеиной волны, той волны, исподволь абиссинскою кровью гор увитой. Но так не неволь, распусти мою боль, мой клубок жизнелюбия, крови, прокорма, здоровья, и не сыпь эту соль! И бескрайний песок, и просторы не эти ль я любил, но не мог, но не мог тебе верить, мой бог. Моё сердце, пишу, не восстань на меня как свидетель по ту сторону строк.
25 стихи-i 25 Я тоже проходил сквозь этот страх раскрыв глаза, раскрыв глаза впотьмах, всех внутренностей, выгоравших за единый миг, и становился, как пустой тростник, пустой насквозь, пустее всех пустых, от пальцев ног и до корней волос, я падал в ад, точней во тьму, иль в вашу Тиамат, не находя, где финиковый сад, где друг умерший, где моё дитя, где солнца жар, где ты, спускающийся в Сеннаар, где та река и где над нею пар, где выдохнутый вон из тростника летучий дар. Я этим жил на протяженье лет, тех лет моих, которых больше нет ни среди мёртвых, ни среди живых, я извлекал звук из секунд, попав под их обвал, благодаря тому, что умирал прижизненно, а зря или не зря поди, измерь. Не так твоими мускулами зверь зажатый пел, как я, скажи теперь? Не песней ли и ты перетерпел ночной кошмар,
26 Владимир Гандельсман 26 ты, с гор спускающийся в Сеннаар? Смотри река, смотри над нею пар, как выдохнутый вон из тростника летучий дар! гг.
27 стихи-i 27 Из цикла «Шум Земли» Потому что я смертен. И в здравом уме. И колеблются души во тьме, и число их несметно. Потому что мой разум прекращается разом. Что насытит его, тем что скажет, что я не бездушен, если сам он пребудет разрушен, эти капли дождя, светоносные соты? это солнце, с востока на запад летя и сгорая бессонно? Что мне скажет, что дождь это дождь, если мозг разбежится как дрожь? Так беспамятствует, расщеплено, слово, бывшее Словом, называя небесным уловом то, о чём полупомнит оно. Для младенческих уст этот куст. Для младенческих глаз. До того, как пришёл Иисус. До того, как Он спас. Есть Земля до названья Земли, вне названья, где меня на меня извели, и меня на зиянье изведут. Есть младенческий труд называнья впервые. Кто их создал, куда их ведут, кто такие? Усомнившись в себе, поднося свои руки к глазам, я смотрю на того, кто я сам: пальцы имеют длину, в основании пальцев по валуну, ногти, на каждом страна восходящего солнца, в венах блуждает голубизна. Как мне видеть меня после смерти меня, даже если душа вознесётся? Этой ночью не позже. Беспризорные мраки, в окно натолпившись, крутя занавеску, пугая шуршаньем, бумагу задевая, овеют дыханьем дитя. Дитя шевельнёт губами. Красный мяч лакированный вот он круглит на полу. А супруги, разлипшись, лежат не в пылу, и пиджак обнимает в углу спинку стула, и м сляет вилка на столе, и слетают к столу
28 Владимир Гандельсман 28 беспризорные звуки и мраки, и растут деревянные драки веток в комнате, словно в саду. А бутылка вина столкновенье светящихся влаг и вертящихся сфер, и подруга пьяна, и слегка этот ветер ей благ для объятий твоих, например. Покосится страна и запаянный в ней интерьер. Вот вам умное счастье безумных, опьянение юных и вдох для достания дна. Одинокая женщина спит-полуспит. Если дом разобрать, то подушка висит чуть пониже трубы заводской, чуть повыше канавы. Станет холодно пуху в подушке. Спит гражданка уснувшей державы, коченея в клубочке, как сушка. Ты пейзаж этот лучше закрой. Ночь дерева, каторжника своих корней, дарит черномастных коней, разбегающихся по тротуару. Ночь реки, шарящей в темноте батарей, загоняет под мост отару золоторунных огней. Ночь киоска, в котором желтеет душа киоскёра. Ночь головного убора на голове манекена. Ночь всего, что мгновенно. Проживём эту ночь, как живут те, кто нищи. Разве это не точный приют пепелище? Что трагедия, если б не шут, тарабанящий в днище? Вот почему ты рвёшься за предмет, пусть он одушевлён, чтоб нищенствовать. Там, где пройден он, к нему уже привязанности нет. Две смерти пережив его и в нём свою, не возвращай земного лика того, кто побеждён, как Эвридика. Для оборотней мёртв его объём. Лишь ты владеешь им, когда насквозь его прошёл, твои края не те, где нищенствуют вместе или врозь, но нищенствуют в полной нищете. Здесь расстаются, нервы на разрыв испытывают, ненависть вменив в обязанность себе для простоты, здесь женщина кричит из пустоты лет впереди. Печальнейший мотив. А более печального не жди. Старушечьи руки, и рюмочка из хрусталя, и несколько капель пустырника, и опасенье, что жизнь оборвётся вот-вот, но ещё, веселя, по капле даётся, и вкусно сосётся печенье. И крылышки моли из шкапа летят, нафталя. В большую глубину уходит кит, чернильной каплей в толщу океана
29 стихи-i 29 опущена душа левиафана, полночная душа его не спит. Он с общим содержаньем столь же слит, сколь форма его в мире одинока, и, огибая континент с востока, уходит, как чутьё ему велит. И высится в море терпенье скалы, осаждённой таким неслыханным ветром морским, что слышится ангелов пенье. И разум упорствует, противоборствуя тьме. Но тотчас, из хаоса выхвачен самосознаньем, он хочет бежать бытия и вернуться к зиянью, подобному небу, когда оно ближе к зиме. Бедняжливый узник в своей одиночной тюрьме страстей, он расхищен на страхи, любовь, покаянье, и нет ему выбора только принять умиранье всего, что он слышит, принять его в ясном уме. Я верил в бога Ра, я богоравным был, пока в ладье я плыл, пока сиял он дивно, пока я неотрывно весь день за ним следил. Я был ребёнком, мир мой бог мне даровал, я жил, я ликовал, и в той песчаной почве мой мёртвый предок порчи, спелёнутый, не знал. И вдруг мой бог погас, и стала жизнь темна, и, не нащупав дна, я побежал, безумясь, в пески, где, как Анубис, лежала ночь одна. Там верховодил лев, там царствовал орёл, там друга я нашёл земной надёжней тверди, он спас меня от смерти и сам её обрёл.
30 Владимир Гандельсман 30 И вот с лица Земли могучий друг исчез, я землю рыл, я лез за ним в земные недра, но не нашёл, как ветра, его ни там ни здесь. И я пошёл бродить, и я бродяжил век, и увидал ночлег то некто шел из Ура, был препоясан шкурой овечьей человек. И я пристал к нему, и пас его стада, и в поздний час, когда стада и травы никнут, я трижды был окликнут: «Ты слышишь голос?» «Да». И духом я окреп, и жертвенник возжёг, и агнца я рассёк, звезде падучей вторя, и предо мною море мне расстелил мой Бог. Так посещает жизнь, когда ступня снимает песчаный слепок дна, так посещает жизнь, как кровь перемещает вовне, и, солона, волну теснит волна, как складки влажной туши лилового и мощного слона, распластанного заживо на суше, и в долгий слух душа погружена, так посещает жизнь, как посещает речь немого, не отвлечься, не отвлечь, и глаз не отвести от посещенья, и если ей предписано истечь из сети жил уйти по истеченье
31 стихи-i 31 дыхания, сверкнув, как камбала, пробитая охотником, на пекло тащимая сверкнула и поблекла, то чьей руки не только не избегла, но дважды удостоена была столь данная и отнятая жизнь. Я Сущий есмь вот тварь Твоя дрожит. Ляжем, дверь приоткроем, свет идёт по косой, веет горем, покоем и песчаной косой, это жизнь своим зовом обращается к нам, вея сонным Азовом с Сивашом пополам, ты запомни, как долог этот мыслящий миг, что проник к нам за полог и протяжно приник. Проснувшись от страха, я слышал, он вывел меня из ряда предметов, уравненных зимней луною, ещё затихала иного волна бытия, как будто в песке, несравненно омытом волною, ещё возбегали в ту область её мураши, нетрезвые пузы, зыри, не успевшие смыться, и запечатлелась озёрная светлость души, пока на окраинах доцокотали копытца, причиною страха был ангел, припомненный из ангины и игл, бенгальским осыпанных златом, и если продолжить, то чудные звуки неслись, и створки горели, просвечены тонко гранатом, и женщина, ты
32 Владимир Гандельсман 32 из белого тела была ты составлена так, как песня того, кто тебя бесконечно утратил, тот лирик велик был и мной завоёванных благ он более стоил, поэтому их и утратил, он был вожаком, протрубившим начало поры, когда с водопоем едины становятся звери, и в джунглях у Ганга топочут слоны как миры, и тени миров преломившись ложатся на двери, и фермер Флориды следит, как порхающий прах монарха, чьи крылья очерчены дельтой двойною, своим атлантическим рейсом связует мой страх с его стороною, и запах был тот, что потом к этой жизни вернёт, явившись случайно, явившись почти что некстати, и свет, что так ярок, и страх, что внезапно берёт, впервые горят над купаньем грудного дитяти гг.
33 стихи-i 33 Валерию Черешне Назови взволнованностью земли караваном идущие по горизонту горы, тем же, тем же покоем дышать вдали от себя, темнеющий шаг нескорый, восходящий к небу и нисходящий шаг, книгочей, оторвавшийся от страницы, так взволнован, но и спокоен так, ни приблизиться не умея, ни отстраниться, освещённое осени сумерек вещество, царь, не знающий кто он, в своем убранстве, так в игре водящий мгновение никого, обернувшись, не ищет в пустом пространстве.
34 Владимир Гандельсман 34 Чудной жизни стволы, чудной жизни извилистой не увидишь, сгорев до золы, зелень, зелень сквози листвы, лягушачий твой пульс тонкой ветвью височною замедляясь в согласных «ветвлюсь» говорит и, высь точную в гласных бегло явив, нотной тенью пятнистою по земле пробегает, прилив света в запись втянись мою, без остатка втянись, чтоб не знали о пролитом дне ушедшие намертво вниз, чтоб не ведали боли там, равной тленья крупиц тяге смерти перечащей тяге: зыблемый воздух границ зреньем вспять пересечь ещё.
35 стихи-i 35 О, вечереет, чернеет, звереет река, рвёт свои когти отсюда, болят берега, осень за горло берёт и сжимает рука, пуст гардероб, ни единого в нём номерка. О, вечереет, сыреет платформа, сорит урнами праха, короткие смерчи творит, курит кассир, с пассажиркою поздней острит, улица имя теряет, становится стрит. Я на другом полушарии шарю, ища центы, в обширных, как скука, провалах плаща, эта страна мне не в пору, с другого плеча, впрочем, без разницы, если сказать сгоряча. Разве, поверхность почище, но тот же подбой, та же истерика поезда, я не слепой, лучше не быть совершенно, чем быть не с тобой. Жизнь это крах философии. Самой. Любой. То ли в окне, как в прорехе осеннего дня, дремлет старик, прохудившийся корпус креня, то ли ребёнка замучила скрипкой родня, то ли захлопнулась дверь и не стало меня.
36 Владимир Гандельсман 36 Я возьму светящийся той зимы квадрат (вроде фосфорного осколка в чёрной комнате, где ночует ёлка), непомерных для нашей зарплаты трат, я возьму в слабеющей лампе бедный быт (меж паркетинами иголка), дольше нашего только чувство долга, Богом, радуйся горю, ты не забыт. Близко, близко поднесу я к глазам окно с крестовиной, упавшей тенью на соседний дом, никогда забвенью поглотить этот жёлтый свет не дано. И лица твоего я увижу овал, руку с лёгкой в изгибе ленью, отстранившую книгу, куда там чтенью, подниматься так рано, провал, провал. Крики пьяных двора или кирзовый скрип, торопящийся в свою роту, подберу в подворотне, подобной гроту, ледяное возьму я мерцанье глыб, со вчера заваренный я возьму рассвет в кухне. стало быть, на работу. отоспимся, радость моя, в субботу, долго нет её, долго субботы нет. А когда полярная нас укроет ночь офицерской вполне шинелью, и когда потянется к рукоделью снег в кругах фонарей, и проснётся дочь, испугавшись за нас, помнишь пламенный труд быть младенцем? то, канителью над её крахмальной склонясь постелью, вдруг наступят праздники и всё спасут.
37 стихи-i 37 Я посвящу тебе лестниц волчки, я посвечу тебе там, сдунуло рукопись ветром, клочки с древа летят по пятам, в лестницах, как в мясорубках, кружа, я посвящу тебе нить той паутины, с которой душа любит паучья дружить, лестниц волчки, или власти тычки, крик обезьян за стеной, или оркестра косые смычки марш зарядят проливной, гостя, за маршем берущего марш, я посещу ту страну, где размололи не хуже, чем фарш, слабую жизнь не одну, вешалок по коридору крючки, я посвечу тебе в нём, на два осколка разбившись, в зрачки неба упавший объём, надо бумагу до дыр протереть, чтобы и лист, как листва, мог от избытка себя умереть, свет излучив существа.
38 Владимир Гандельсман 38 Остановка над дымной Невой, замерзающей, дымной, чёрный холод зимы огневой за пустые труды мне, хищно выгнут Елагин хребет, фонари его дыбом, за пустые труды этот бред в уши вышептан рыбам, за гранёный стакан наплаву ресторана «Приморский», за блатную его татарву в мерзкой слякоти мёрзкой, то ль нагар на сыром фитиле, то ли почва паскудна, то ли небо сидит на игле третий век беспробудно, в порошок снеговой ли сотрут этот город ледащий за пустой огнедышащий труд, в ту трубу вылетавший, или «нет» говори, или «да», Инеадой вдоль древа, чёрной сваей за стёклами льда, вбитой в грудь мою слева.
39 стихи-i 39 Тому семнадцать, как хожу кругами вокруг постов своих сторожевых, над реками, семнадцать берегами я лет хожу в пространствах нежилых, дыханием моим за стадионом отопленных, с футбольною землёй, раскомканной, под воздухом бездонным всё началось, кипящею смолой на дальних пустырях, с теней в бушлатах, с вагончиков отцепленных, тому назад семнадцать, с вечера поддатых, смурных и сократившихся до СМУ с утра, когда бредя с автостоянки, я согревался начатым в глухом углу одной бытовки у жестянки с окурками спасительным стихом, продолженным в заснеженных колоннах Елагина на шатком топчане, среди котлов, на угле раскалённых, волчат огня, в своей величине разогнанных до высыпавшей стаи шипенья на рождественском снегу, семнадцать, как губерния пустая пошла и пишет через не могу раскуренным стихом на финском фоне, над мёртвой рыбой с фосфором из глаз, в другой бытовке скуку на Гудзоне развеявшим и конченным сейчас.
40 Владимир Гандельсман 40 Ранним, ранним утром бредётся то по снегу серому, то по лужам, где, жена, мы с тобою служим? где придётся, помнится, где придётся, кто бы мог подумать, что обернётся худшее время жизни лучшим. С разводным ключом идёшь, теплоцентра оператор ты или слесарь, блиннолицый, помнится, правит цезарь, и слова людей не янтарь и цедра; с пищевыми отходами я таскаю вёдра; память как бы обратный цензор. Тени, тени зябкие мы недосыпа, февраля фиолетовые разводы на домах, на небе, на лицах, своды подворотни с лампочкой вроде всхлипа. Память с мощью царя Эдипа вдруг прозреет из слепоты исхода. И тогда предметы, в неё толпою хлынув ёлки скелетик, осколок блюдца, рвань газеты, в один сольются световой поток он казался тьмою там, в соседстве с большой тюрьмою, с ложью в ней правдолюбца, чтоб теперь нашлось ему примененье: залатать сквозящие дыры окон дня рассеянного, который соткан из пропущенных (не в ушко) мгновений, то, что есть, по-видимому, и есть забвенье, только будущему раскрытый кокон.
41 стихи-i 41 Лучшее время в потёмках утра, после ночной смены, окно в потёках, краткий уют ручной. Вот остановка мира, поршней его, цепей. Лучшее место квартира. Крепкого чая попей. Мне никто не поможет жизнь свою превозмочь. Лучшее, что я видел это спящая дочь. Лучшее, что я слышал как сквозь сон говоришь: «Ты кочегаркой пахнешь. » и наступает тишь.
42 Владимир Гандельсман 42 Цапля Сама в себя продета, нить с иглой, сухая мысль аскета, щуплый слой, которым воздух бережно проложен, его страниц закладка клювом вкось, она как шпиль порядка, или ось, или клинок, что выхвачен из ножен и воткнут в пруд, где рыбы, где вокруг чешуй златятся нимбы, где испуг круглее и безмолвнее мишени, и где одна с особым взглядом вверх, остроугольнолобым, тише всех стоит, едва колеблясь, тише тени. Тогда, на старте медля, та стрела, впиваясь в воздух, в свет ли, два крыла расправив, тяжело, определённо, и с лап роняя капли, над прудом летит, и в клюве цапли рыбьим ртом разинут мир, зияя изумлённо.
43 стихи-i 43 Вадиму Месяцу Я жил в чужих домах неприбранных, где лучше было свет гасить, чем зажигать, и с этих выдранных страниц мне некому грозить. К тому же тех, что под обложкою страниц, и не было почти. Ложился лунною дорожкою свет ночи, сбившийся с пути, свет ночи, пылью дома траченный, ложился на пол, а прикрыв глаза, я видел негра в прачечной он спал под блоковский мотив. Казалось, сон ему не нравится, а свет тем более не мил, и если то, с чем надо справиться, есть жизнь, то он не победил. Я шёл испанскими кварталами, где над верёвкой бельевой и человеками усталыми маячил мяч полуживой. И в окнах фабрики, как водится, полузаброшенной, закат искал себя, чтобы удвоиться, и уходил ни с чем назад. Всё было выбито, измаяно. Стояла Почта, дом без черт, где я, как верный пес хозяина, порой облизывал конверт. В тех городках, где жить не следует, где в жаркий полдень страховой агент при галстуке обедает с сотрудницей нероковой,
44 Владимир Гандельсман 44 в тех городках, что лучше смотрятся проездом, бегло, как дневник, в который любят в нём иль ссорятся не важно, ты не слишком вник, чем становилось там дождливее, тем неуверенней я знал, что всё могло быть и счастливее. Но не было, как я сказал.
45 стихи-i 45 УТРЕННИЙ МОТИВ На асфальте мечется мышь, кыш, мышь, сторож это, сменщица, мусорщик, малыш, семенит цветочница, шарк, шурк, шарк, точность мира точнится, в арках аркнет арк, взрыв бенгальский сварщика, сверк, сварк, сверк, голубого росчерка меркнуть медлит мерк, льётся, не артачится свят свет свит, тачка утра тачится, почтальон почтит, Чарли это брючится, блажь, мышь, блажь, ночь в чернилах учится небу тихих чаш, пусть проходят где-нибудь, клёш крыш клёш, душу учит небо ведь простираться сплошь гг.
46 Владимир Гандельсман 46 СТИХИ ПАМЯТИ ОТЦА 1 Ночь. Туман невпродых. И лицом к октябрю надо прежде родных исчезать, говорю. Речь, которая есть у людей, не берёт. В большей степени весть о тебе этот крот. Потому что он слеп. Слепок чёрных глазниц. В большей степени степь. Холод. Ночь без границ. 2 Узкий, коричневый, на два замка саквояж, синие с белыми пуговицами кальсоны, город, запаянный в шар с глицерином, вояж в баню, суббота, зима и фонарь услезённый, за руку, фауна булочной сдобная: гусь, слон, бегемот по изюминке глаза на каждом, то и случилось, чего я смертельно боюсь там, в простыне, с лимонадом в стакане бумажном, то и случилось, и тот, кто привыкнуть помог к жизни, в предбаннике шарф завязавший мне, столь же к смерти поможет привыкнуть, я не одинок, страшно сказать, но одним собеседником больше. 3 Я шлю тебе вдогонку город Сновск, путей на стрелке быстрые разбеги, хвостом от оводов тяжеловоз отмахивается, на телеге
47 стихи-i 47 шагаловский с мешком мужик-еврей, смесь русского с украинским и с идиш, мишугинер побачит тех курей и сопли разотрёт в слезах, подкидыш, весь местечковый, рыжий, жаркий раж, всю утварь роя, всё, чем мне казался тот город, всю языческую блажь, египетский ли плен в крови сказался, не знаю. Эту жизнь, которой нет, которая мне собственной телесней была, на ту ли тьму, на тот ли свет я шлю тебе мой голос бесполезный, как в Белгороде где-нибудь, схватив в охапку свёрток груш, с толпой мешаясь, под учащённый пульс-речетатив, ты отстаёшь, в размерах уменьшаясь, и я иду к тебе, из темноты тебя вернув, из немощи, из страха, как блудный сын, с той разницей, что ты прижат к моей груди как короб праха.
48 Владимир Гандельсман 48 Футбол на стадионе имени Сергей Мироновича Кирова второго стриженого синего на стадионе мая миру мир под небом бегло гофрированным рядами полубоксы тыльные левее ясно дышит море там блистательно под корень спилено на стадионе мая здравствует флажки труду зато в бою легко плакатом мимо государствует бутылью с жигулёвским булькают парада ДОСААФ равнением идут руками всё размашистей и вывернутым муравейником меж секторов сползанье в чашу тел потом замрёт и страшно высь течёт над стадионом С.М. Кирова удары пустоты стотысячной второго стриженого миру мир по узеньким в часы песочные в застолье ускользают сумерки до Дня Победы обесточено извилиной сверкнёт лишь ум реки
49 стихи-i 49 Из пустых коридоров мастики, солнцерыжих паркета полос, из тик-така полудня, из тихих, тише дыбом встающих волос, сохлым запахом швабры простенной, труховой мешковиной ведра, с подоконника пьющих растений вверх косея фрамуги дыра, перочисткой и слойкой в портфеле, Александров под партой ползёт к Симакову, который недели через две от желтухи умрёт, безъязыкие громы изъяты горячо, и в продутых ушах две глухие затычки из ваты, и уроки труда на стежках, и на солнце прозрачные вещи, и пчела к георгину летит, в вакуолях пространства трепещет, слюдяное безмолвье слезит, то, что вижу, не зрение видит, не к тому из полуденных тоск сам себя подбирает эпитет и лучом своим ломится в мозг.
50 Владимир Гандельсман 50 В георгина лепестки уставясь, шёлк китайский на краю газона, слабоумия столбняк и завязь, выпадение из жизни звона, это вроде западанья клавиш, музыки обрыв, когда педалью звук нажатый замирает, вкладыш в книгу безуханного с печалью, дребезги стекла с периферии зрения бутылочного, трепет лески или марли малярия бабочки внутри лимонный лепет, вдоль каникул нытиком скитайся, вдруг цветком забудься нежно-тускло, как воспоминанья шёлк китайский узко ускользая, ольза, уско
51 стихи-i 51 По коридорам тянет зверем, древесной сыростью, опилками, и недоверьем дитя с височными прожилками, и с лестниц чёрных идут какие-то с носилками все в униформах. Провоет сиплая сирена, пожарная ли это, скорая, пуста арена, затылок паники за шторою мелькнёт, и ярус из темноты сорвётся сворою листвы на ярость. Он не хотел на представленье, оставь в покое неразумное дитя, колени его дрожат, и счастье шумное разит рядами, как он, его не выношу, но я зачем-то с вами. Горят огни большого цирка, прижмётся к рукаву доверчиво на ручках цыпки (я плачу) мальчик гуттаперчивый. Скорей, в автобус, обратно всё это разверчивай, на мир не злобясь. Они не знали, что творили канатоходцы ли под куполом пути торили, иль силачи с глазами глупыми швыряли гири, иль, оснежась, сверкали купами деревья в мире.
52 Владимир Гандельсман 52 Поднимайся над долгоиграющим, над заезженным чёрным катком, помянуть и воспеть этот рай, ещё в детском горле застрявший комком, эти нагрубо краской замазанных ламп сквозь ветви павлиньи круги, в пору казней и праздников массовых ты родился для частной строки, о, тепло своё в варежки выдыши, чтоб из вечности глухонемой голос матери в форточку, вынувший душу, чистый услышать: «Домой!» и над чаем с вареньем из блюдечка райских яблок, уставясь в одну точку дрожи, склонись, чтобы будничный выпить ужас и впасть в тишину.
53 стихи-i 53 Тихим временем мать пролетает, стала скаредна, просит: верни, наспех серые дыры латает, да не брал я, не трогал, ни-ни, вот я, сын твой, и здесь твои дщери, инженеры их полумужья, штукатурные трещины, щели, я ни вилки не брал, ни ножа, снится дверь, приоткрытая вором, то ли сонного слуха слои, то ли мать-воевода дозором окликает владенья свои, штопка пяток, на локти заплатки, антресоли чулков барахла, в боевом с этажерки порядке снятся строем слоны мал-мала, ничего не разграблено, видишь, бьёт хрусталь инфернальная дрожь, пятясь за полночь из дому выйдешь и уходишь, пока не уйдёшь.
54 Владимир Гандельсман 54 Птица копится и цельно вдруг летит собой полна крыльями членораздельно чертит в на небе она облаков немые светни поднимающийся зной тело ясности соседней пролетает надо мной в нежном воздухе доверья в голубом его цеху в птицу слепленные перья держат взгляд мой наверху
55 стихи-i 55 Это некто тычется там и мечется, в раковину, где умывается, мочится, ищет курить, в серой пепельнице пальцев следы оставляет, пялится, пятится, это кому-то хворается там и хнычется, ноют суставы, арбуза ночного хочется, ноги его замирают, нашарив тапочки, задники стоптаны, это сынок о папочке, это арбузы дают из зелёных клетей, поди, ядра, бухой бомбардир, в детском лепете жизни, дождя ухо льнёт подносящего к хрусту, шуршит в освещении плащ его, это любовью к кому-нибудь имярек томим, всякое слово живое есть реквием, словно бы глубоководную рек таим тайну о смерти невидимой всплесками редкими, где твои дочери, к зеркалу дочередь кончилась, смылись, вернулись брюхатые, ночи ведь, где твой сынок, от какой огрубевшие пяточки девки уносит, это сынок о папочке песню поёт, молитву поёт поминальную, эй, атаман, оттоманку полутораспальную, с ним на боку, хрипящим, потом завывшим, имя сынка перепутавшим с болью, забывшим.
56 Владимир Гандельсман 56 и одна сестра говорит я сдохну скорее чем кивая туда где мать я смотри уже слепну глохну и уходит её кормить и другая кричит она тоже человек подпоясывая халат хоть и кости одни да кожа доживи до её престарелых лет доживёшь тут первая сквозь шипенье и подносит к старушечьему рту ложку вторая включает радиопенье и ведёт по пыли трюмо черту что кривишься боишься ли что отравим что на тот боишься ли что отправим Антигона стирает пыль есть прямые обязанности мне её жаль говорит Исмена хоть нанимай сиделку тоже стоит немалых денег причитая моет стоит тарелку за границей вертится брат Полиник ни письма от него ничего в помине Антигона кричит и приносит судно да-да-да да-да-да но о ком о сыне мать их дакает будь неладна иль о муже поди пойми тут то заплачет рукой махнёт отвяжитесь от Полиника пожелтелый свиток ей одна читает другая выносит жидкость Аполлоном прочно же мы забыты говорит одна вечереет и моет другая руки и сменяет музу раздражённой заботы Меланхолия муза скуки потому что выцвести даже горю удаётся со временем и на склоне снится Исмене поездка к морю и могила прибранная Антигоне
57 стихи-i 57 Мать исчезла совершенно. Умирает даже тот, кто не думал совершенно, что когда-нибудь умрёт. Он рукой перебирает одеяла смертный край, так дитя перебирает клавиши из края в край. Человека на границах представляют два слепых: одного лицо в зарницах узнаваний голубых, по лицу другого тени пробегают темноты. Два слепых друг друга встретят и на ощупь скажут: ты. Он един теперь навеки, потому что жизнь сошлась насмерть в этом человеке, целиком себя лишась.
58 Владимир Гандельсман 58 ВОСКРЕШЕНИЕ МАТЕРИ Надень пальто. Надень шарф. Тебя продует. Закрой шкаф. Когда придёшь. Когда придёшь. Обещали дождь. Дождь. Купи на обратном пути хлеб. Хлеб. Вставай, уже без пяти. Я что-то вкусненькое принесла. Дотянем до второго числа. Это на праздник. Зачем открыл. Господи, что опять натворил. Пошёл прочь. Пошёл прочь. Мы с папочкой не спали всю ночь. Как бегут дни. Дни. Застегни верхнюю пуговицу. Они толкают тебя на неверный путь. Надо постричься. Грудь вся нараспашку. Можно сойти с ума. Что у нас закрома? Будь человеком. НЗ. БУ. Не горбись. ЧП. ЦУ. Надо в одно местечко. Повесь на плечики. Мне не нравится, как ты кашляешь. Ляг. Ляг. Ляг. Не говори при нём. Уже без пяти. Подъём. Подъём. Стоило покупать рояль. Рояль. Закаляйся как сталь. Он меня вгонит в гроб. Гроб. Дай-ка потрогать лоб. Лоб. Не кури. Не губи лёгкие. Не груби. Не простудись. Ночью выпал снег. Я же вижу ты выпил. Я же вижу ты выпил. Сознайся. Ты остаёшься один. Поливай цветы.