ДЖОН ЧИАРДИ. Прибывающий домой поездом в пять двадцать две
1 ДЖОН ЧИАРДИ С английского * Прибывающий домой поездом в пять двадцать две Цветущий, ладно скроенный мужчина соскакивает с поезда, пока тот замедляет ход. Прыжок причина тупой и краткой боли, что слегка схватила тазобедренный сустав. Мужчина горд, на землю твердо став. Удачно. Безусловно, не рекорд, но все же ловко, так или иначе. Я кое-что могу, и этим горд. И он шагает, радуясь удаче; он не живет вчерашним днем. О, нет! Мужчина с темпераментом. Атлет. Как этот глупый розовый толстяк мной овладел? В мою оделся шкуру? Но он не я. Я начинал не так, но все же стал им, влез в его натуру. Когда пропал я? Правду мне скажите, живые соучастники событий, нет, не страшитесь истины, друзья, пусть даже страх не будет страшен вам. Он кое-что дает. Недаром я без страха мог внимать своим словам, я знал, с меня не спросят никогда. Мир остается вашим, господа, для соучастников на свете много земли. Не унывайте: мир живет. Я говорил об этом даже Богу: но что ему пошляк и идиот? Я недоволен был, я все менял, но я для времени был слишком мал. * ДЖОН ЧИАРДИ Стихи (Перевод с английского Е. Витковского, А. Сергеева) // Современная американская поэзия (М.: Прогресс, 1975), Некоммерческое электронное издание. «Im Werden Verlag»,
2 Переменил я множество личин и оказался куклой безымянной. Оконная замазка, пластилин, моча на древо влезшей обезьяны, прокисшее вино в бурлящей пене, что выдает себя за дождь весенний. Итак: горилла в кроне баобаба. Внизу стоит ботаник. Прилипала, что пристает к подолу каждой бабы. Пчела, в висок вонзающая жало. Амбицией пропитанная морда. Ученый олух, шествующий гордо. Я сбрасывал личины каждый раз, Пытаясь вскрыть мозги. Карандашом отметить центр, пускай в последний час. Но карандаш с затупленным концом ничто. Он щепка мертвая, пока его не заострит моя рука. И карандаш в руке всего лишь весть о том, кого желал бы видеть Бог, когда бы переделал все, что есть, когда бы соскрести личины мог, счищал бы и счищал бы до конца, до собственного ясного лица, до черепа, который сохранится в его творении. До костяка. Печальный череп: темные глазницы, где кроются два светлых голубка, где солнца поднимаются со дна, где плещет океанская волна. И некий центр проступит постепенно, в котором все сошлось: и этот шут, шагающий вперед, бедро, колено, брюшко и кошелек, что выдают пустую позу Жирного Гимнаста воспитанника новой, высшей касты. Забыл. Горилла все еще видна в любом лице, в строенье черепов. Я кашляю, как кашляла она, и это ближе дедов и отцов: она потомок мой и предок мой. И мы ничто пред болью родовой. 2
3 Лица Однажды я добирался на попутных от Анн Арбора до Бостона, и в Кенандейгве, в разгар декабря, когда полная ночь упала на ветер, дробивший камни и секший щеки снежной крупой, возле ночного бара меня окликнул голос из «бьюика»: Лезь сюда! Замерзнешь! Через четыре-пять миль мы остановились в ледяной пустыне зимы, черной, как свиная утроба. Ну, я поехал назад, сказал он. Я огляделся пусто. Дорога вон там, сказал он. Когда же я вылез, он развернул машину, подъехал ко мне и сказал: А ты забыл меня поблагодарить. Благодарю, сказал я, стараясь носком ботинка отколупнуть примерзший камень. Но он не стал дожидаться. Он помахал рукой: Всегда рад помочь, брат. А сдачу возьми на память. Он хлопнул дверцей и укатил Назад в Кенандейгву. Я долго думал о нем, до костей промерзнув на ледяном ветру в снежной крупе. Наконец меня подобрал грузовик весь в огнях, как лайнер. И вот в течение добрых лет двадцати я в мыслях встречаю его кто б он ни был, кто ни есть, ведь лица его я не видел, только тень добрых двадцать лет я встречаю лица, которые могли бы подойти ему. Особенно много таких было в армии. Но не только в армии. На любой вечеринке может открыться дверь и войдет: Добрый вечер. И вот я смотрю на лицо и мыслями там, на ледяном ветру. Вы спросите: Что? Почему? Но земля принадлежит всем, кто на ней живет. Вы знаете об этом лице ровно столько же, сколько и я. 3
4 Говорит завоеватель Что, просто? быть все годы начеку, Знать план врага подробней, чем он сам, Не верить ничему, жить раздвоясь, Быть на виду и действовать во тьме? Совсем не просто: это образ жизни. Я вслушивался: побеждает тот, Кто лучше слышит. Женщина болтает. Мужчина верный выдает на дыбе. Я жил с одной, подслушивал другую, Я гнил в своей грязи но победил! Дни мчались. Пушечное мясо стало Моим любимым блюдом. Десять тысяч Коней распотрошенных рассыпа лись Сердца взрывались, подгибались ноги, И крупы, содрогаясь, цепенели. Людей не помню. Помню лишь коней. Лавина разъяренная катилась И осыпалась медленно, по камню. Поток вставал и опадал в огне. Безумная «тревога» запоздала В заторах тучами стрекочут стрелы, И в небе словно кружатся скворцы. Когда я вспоминаю о победе, На ум идет лишь потемневший день Да мертвый выпученный глаз коня. Я понял: люди воевали против Коней. А кто погиб погиб случайно, Он кровь коня пытался оседлать. Здесь не было ни битвы, ни победы Лишь поле и разбросанные кони. Я мир презрел, но был его владыкой: Мной царство правило. Смутьяны сникли. Ночь гоготала. Тьмы и тьмы коней Взметались, как огонь, неся мне гибель. Я победил и не начав войны. Мои клубком свернувшиеся грозы Врагов громили сами. Я познал: Победа это только образ жизни. Я вслушиваюсь и храню корону И нет конца тому, что начал я. 4
5 Стул, заваленный нашим тряпьем Все это было и стало сном (Я чмокнул покойницу и улизнул), Я с этой девицей не был знаком, Я ей подмигнул и пошел напролом. В углу стоял одинокий стул. Все это свет луны вдалеке (Мы, может, курим, а может, пьем), Я имя сменил и ушел налегке. Полковник не вышел тогда из пике. Печальный стул завален тряпьем. Все это наше на нем тряпье (Штабы и во сне не видали ракет), Я понимаю кругом вранье, Зло не чужое, добро не мое, Ничего, кроме тряпок, на стуле нет. Все это так, как велел приказ (Кто уже бе з вести, кто еще цел), Я дал трассирующими на глаз, Со стулом комната взорвалась, Ты нахлесталась, я протрезвел. Все лишь мечта, и по ней мы бьем. На стуле призрак при слабых звездах, На стуле, заваленном нашим тряпьем. Я чмокнул труп и ушел живьем, И снова поднял машину в воздух. Все это сон, смотри не проснись! (Полковник приходит, полковник уходит.) За то, что на Токио сверху вниз Звезды и полосы полились, Меня медалью облагородят. Все тихо, только снежинки летят (Тодзио пляшет в петле за всех), Мы молотом били, мы били в набат, И лишь потому это был не ад, Что мы победили тогда и тех. Все лишь торгово-победный гул (Пляшущих висельников торжество), И наш печальный, единственный стул О если бы я на него взглянул, И я загрустил бы но что с того? 5
6 У. Т. Скотту с благодарностью за стихотворение Уин, спасибо за стихи. В них есть зеленый мир. Не просто куст в лощине. Расставить рифмы небольшая честь: нет радости пиши о «птице синей», нет темы «сеновал» сойдет в припеве, нет мысли об «иссохшем» вспомни «древе». Но подлинная зелень столь мгновенна, ее увидеть может человек в последний час. В зрачках у Марка Твена кружилась зелень. Джим, а может Гек мелькали в ней. Она пришла к нему с улыбкой, вздохом и ушла во тьму. Но мир его был зелен, беспределен. Утратив мир и Бог бы загрустил, ведь этот мир хорош. Но смертна зелень, и только пальцы из последних сил перебирают прошлое привычно. Кто видит прошлое спасен. Первична такая зелень. И в творенье Торо не «Жизнь в лесах», а мысль свершает чудо. Богаче всех щедрот цветенье взора: здесь поделили силы Бог и Будда. Пульс обнажен, и все же ум крылат, но главное вмещалось лишь во взгляд. Господь! Каким же был он богачом, впивая зелень, обречен кончине, как папоротник, солнечным лучом, под щебет птиц, среди снегов в долине, иссушенный. Но это ничего, покуда зримый мир жил для него. Да, это зелень. Мыслящий колосс, Уитмен, ты: «Что мы зовем морями?» Ты, Генри Джеймс, кого томил вопрос в пути ночном: «Что за страна над нами?» Ты, Мелвилл: «Что же мной завершено, в чем зелени остаться суждено?» Свершилось все. Вот море, вот страна. В сознанье мир все шире, все безбрежней. Такая чаща вечно зелена, в ней мысль блуждает снова с силой прежней. Таков, Уин, последний шум лесной творенье человека день восьмой. 6
7 Волкам сюда не стоит приходить Волки, конечно, сюда не придут. Поезд прибудет на станцию эту в девять часов и десять минут. Здесь много воздуха, много света, клены, дубы то там, то тут. Улица тянется под горой. Домикам скоро второе столетье. Сразу за первым поселком второй, в зелени яркой и солнечном свете. Полны купальни проточной воды; волк не посмеет обнюхать штакетник это немыслимо. Школы, сады. Рядом соседи на стульчиках летних в чашки бросают кубики льда. Волки сюда не придут никогда. Власть песни Есть некий принцип в пенье птицы: есть нечто, что начнет расти и песнь умрет. И не спасти ее, когда она стремится перемахнуть свои границы, летя по ложному пути. Чтоб трепет в песне донести, не силой должен ты гордиться. Другому следуя закону, тяжелым птицам наперед заказан в облака полет. Не рвись без крыльев к небосклону ни песни не создашь, ни стона. Отвергни мастерство и вот все то, что на земле поет, тебя отринет непреклонно. 7
8 Возможности Сверхновая прошла по небесам, сияя, как луна, тому с неделю (конечно, по космическим часам). В болотах динозавры не успели воспеть ее она уже зашла. Мой пращур высунул тупое рыло, сойдя с палеозойского ствола, лишь только утро чащу озарило. Вчера он начал говорить. Потом он Бога выдумал. Потом Сомненье. Я медленнее пращура. Притом он лишь неделю верит в провиденье, и преисполнен верой в этот миг, отбитый по космическим часам. Он может изучить чужой язык: еще не время сечься волосам, не время тьме ночной смениться днем, не время обезьяне сдохнуть в нем. 8
9 Примечания Тодзио японский военный преступник. Об авторах ЧИАРДИ, ДЖОН (CIARDI, JOHN). Род. в Бостоне в 1916 г., окончил колледж в Массачусетсе, затем Мичиганский университет (1939). В гг. служил в авиации. Около 20 лет преподавал в различных университетах; с 1956 г. директор летнего Литературного института; он член Американской академии искусств и литературы и Американской академии искусств и наук. Чиарди опубликовал более 10 поэтических сборников, среди них «Домой в Америку» ( Homeward to America, 1940), «Другие небеса» ( Other Skies, 1947), «От времени до времени» ( From Time to Time, 1951), «39 стихотворений» ( 39 Poems, 1959), «Человек человеку» ( A Person to Person, 1964), «Алфавит зверей» ( An Alphabestiary, 1967). Он известен также как автор многих книг стихов для детей и переводчик «Божественной комедии» Данте. Содержание Прибывающий домой поездом в пять двадцать две. Перевод Е. Витковского Лица. Перевод А. Сергеева Говорит завоеватель. Перевод А. Сергеева Стул, заваленный нашим тряпьем. Перевод А. Сергеева У. Т. Скотту с благодарностью за стихотворение. Перевод Е. Витковского Волкам сюда не стоит приходить. Перевод Е. Витковского Власть песни. Перевод Е. Витковского Возможности. Перевод Е. Витковского