ЛЕТЕЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА – 78 (окончание и стихи)
Обстоятельства, вызвавшие это письмо, чудом документированы: речь идет о бюрократическом подтверждении профессиональной пригодности; сперва не вышло (может быть из-за хранящегося в том же комплексе бумаг неожиданно отрицательного отзыва другого бывшего знакомого, Арго: «Как репертуар для детей и о детях это хорошо сделано и вполне приемлемо, но ни в коей мере не годится для наших сборников»), но после все утряслось – благодаря чему у нас есть памятник ее задиристости: заявление в эстрадно-клубную секцию Всероскомдрама: «Мне доставлено с большим опозданием (т.к. я живу не в Москве) Ваша повестка с требованием моих пиес для определения классификации. Вторично заявляю, что имевшиеся у меня на руках 2 драматических произведения были сданы еще тов. Ивановой. Одно из них на правах рукописи – 4-хлистный карнавал «Народы СССР» настоятельно прошу отыскать, т.как второго экземпляра у меня не имеется» и т.д. Само же содержание послания (помимо общего духа безмятежности) мало чего добавит к имеющемуся у нас портрету – но интересно узнать, тот ли это доктор Давыдов, который за восемь лет до этого давал приют бродячим поэтам. Упомянутый писатель Лиховец для меня совершенно загадочен – либо это чье-то прозвище, к нашим дням позабытое. О последующих годах ее биографии известно очень немного: в войну она оставалась в Москве, работала санитарным инспектором; после, собрав немногих не попавших в эвакуацию детских писателей, организовала творческую секцию при Центральном доме Художественного воспитания. Написала несколько агитационных пьес. Тогда же у нее начались существенные проблемы со здоровьем: «На нервной почве у меня получилось сужение сосудов и от этого у меня парализовались руки, а иногда и ноги». В 1950-е годы главной областью ее интересов остается кукольный театр. От начала 1960-х годов осталось несколько десятков писем ее и Земенкова – в основном просто дружеские послания, наподобие процитированных мною в начале этого очерка: приглашение на дачу, назначение встречи; все их друзья живут в Москве, так что почтовая бумага входит в обиход общения только летом. В 1963-м году умирает Земенков; на его превосходную коллекцию находится немало охотников – в частности, писатель Лидин, близкий их приятель, предлагает продать часть предметов частным порядком; Владычина же, движимая идеализмом, предпочитает музей: «Музей Ист<ории> Моск<вы> и Рек<онструкции> мне преподнес огорчение. Они забрали у меня множество картин акварелей Бор. Серг. по Москве. Сейчас их Худ. Совет из каких-то «высоких» местных ценителей оценил каждую картину по 10 рублей!! <. > При чем они берут только 7 рисунков на 70 р., а остальное они «могут принять в дар». Рукописи, связанные с картотекой, уникальные афиши, картотеку и литографии они оценили в 200 р.». (Отмечу в скобках, что этот музей, славно попользовавшийся благородством вдовы, полвека спустя категорически отказал мне в знакомстве с архивным фондом Земенкова – вот что значит верность стилю!). В конце 1960-х годов увенчалась успехом ее многолетняя эпопея: много лет они с Земенковым прожили в коммунальной квартире недалеко от Красных ворот; после того, как она осталась одна, отношения с соседями испортились: «Вначале все жильцы относились ко мне с «охами», «ахами», с предложением помощи и проч. Увидев, что я в этом не нуждаюсь и что меня окружают деятельные, внимательные друзья, они почувствовали себя задетыми и какую-то неприятную зависть. Как же так? Осталась одна, а не закатывает истерик. Не служит, без пенсии, а варит иногда курицу» etc. Наконец, после долгих лет ожидания, она получила отдельную квартиру в районе метро «Молодежная» - и саркастически описывала обустройство нового жилища: «В своей квартире я до сих пор полностью не могу умоститься. Только позавчера привезли мне стеллажи, которые были заказаны в январе. На негодующие реплики моего доверителя, директор фабрики отвечал: «Ну что я могу поделать – мастера запили. Мы с Преображенки привозили мастера на машине!». Действительно поделать ничего нельзя». В феврале 1970-го года она умерла.
[UPD: Остается шанс - и немалый - что в 1950-е годы она все-таки была репрессирована: по крайней мере, такое устойчивое ощущение сложилось у А. Ф. Маркова, общавшегося с ней в 1969- начале 1970 года (рассказано Л. М. Турчинским)].
==Источники:А. Архивные: Архив Музея Театра Кукол. Ф. Владычиной. П. 1 – 8. Ед. хр. 1 – 24; Арго (Гольденберг А. М. ). О вещах Галины Владычиной // ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 17; Владычина Г. Письмо Г. Сидорову (Окскому) // ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 15; Владычина Г. Заявление // Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 16; Владычина Г. Письма Н. С. и М. Г. Ашукиным // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 224; Владычина Г. Письма В. Г. Лидину // РГАЛИ. Ф. 3102. Оп. 1. Ед. хр. 403; Владычина Г. Письма К. С. Львовой // РГАЛИ. Ф. 2547. Оп. 1. Ед. хр. 145; Владычина Г. Письмо Ю. Л. Слезкину // РГАЛИ. Ф. 1384. Оп. 2. Ед. хр. 141; Владычина Г. Список пьес // ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 14; Земенков Б. С. Письма Н. С. Ашукину // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 267; Хориков Н. П. Письма Т. Г. Мачтету // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 106; Устав «Литературного особняка» // ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 4. Ед. хр. 48; Дело по ликвидации Общества поэтов и критиков «Литературный особняк» // ГАРФ. Ф. 393. Оп. 81. Ед. хр. 68.
Б. Печатные: Высочайшие приказы по отдельному корпусу пограничной стражи от 13 января 1906 г. // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1906. № 5. С. 81;Гусман Б. 100 поэтов. Литературные портреты. Тверь. 1923 (это – единственный источник сведений о готовой к печати книге стихов Владычиной под названием «Страх»); Грузинов И. В хвост и в гриву // Гостиница для путешествующих в прекрасном. 1924. № 4. Страницы не пагинированы («Стихи Владычиной безразличны, немного под Ахматову: смятенье, тревога, недуг и чуть-чуть под себя»); Советские детские писатели. Биобиблиографический словарь. М., 1961; Лидин В. Люди и встречи. М. 1965; Шпет Л. Советский театр для детей. Страницы истории. 1918 – 1945. М. 1971; Соловьева Л. А. Литературное краеведение. Самара, 1994; Юсов Н. Г. «С добротой и щедротами духа…» Дарственные надписи Сергея Есенина. Челябинск. 1996; В поиске «свидетеля» (Б. С. Земенков «Работа над мемориальным памятником») (подгот. Д. А. Ястржембский). // Археографический ежегодник за 1997 год. М. 1997. С. 623 – 636; Владычина Г. О Велимире Хлебникове // Вестник Общества Велимира Хлебникова. 2. М. 1999; Сто одна поэтесса Серебряного века. Антология. Сост. М. Л. Гаспаров, О. Б. Кушлина, Т. Л. Никольская. Спб., 2000; Голдовский Б. История драматургии театра кукол. М., 2007; Ляско К. Автографы великих писателей в библиотеке Анатолия Маркова // Независимая газета" (НГ), электронная версия (ЭВНГ). Номер 065 (1881) от 10 апреля 1999 г., суббота. Полоса 16; Обатнин Г. В. Из архивных разысканий о Вяч. Иванове // Русская литература. 2014. № 2.
А. Кадры из фильма «Не для денег родившийся», снятые в кафе поэтов (отсюда). Возможно, среди анонимных действующих лиц – наша героиня.
Б. Одна из ее детских книг.
В. Сборники с ее участием.
Струят костры тяжелый ароматСосновых смол, стекающих что слезыИ светлый сок измученной березыВесь в жарком пламени кипением объят.А сучья тонкие испуганно дрожат,Как будто не горят, а зябнут от мороза.
Вуали зыбкие вздымаются волнами,Колышет ночь края своих плащей,В их складки жаркие сокровища лучейНебрежно брошены растущими кострами.Лишь дымы редкие прозрачными шатрамиКолеблются над взлетами огней.
Полотна плотные путей необозримы,Их дали тусклые стекают мутной мглойИ вдоль дорог костров рассыпан ройОбветренной рукою пилигрима,Но по утру, грустя, лишь струи дымаУголья влажные окутают порой.
И нет огня, что размыкая тьмуУсталых путников покой берег и нежилИ словно он и возникал и не жилНаперекор ветрам в взволнованном дыму,Спадая струями, то кроток, то мятежен,То равнодушья полон ко всему.
Смертоносные жала стрелПоражают часы новых дней,И лежат груды тусклых телНа равнине тоски моей.
Память лук напрягает свойИ над сердцем поет тетива. Сколько мертвых в равнине той.Как измята в крови трава.
Опадаю листами слов.Обнажаются ветви – душаИ над прядью сухих цветов,Глухо вздохи листьев шуршат.
Кто-то вскрикнул звеняще тугой тетивою,Песней стрел застонал раздробившийся крик.И, сквозь зубы роняя глухое: «за мною. »Чье-то горло прозревшей рукою настиг.Мне ли? Час? Или черный провал в бесконечность.Горло билось под судорожно-сжатой рукой.Только вдруг время стало, обрушившись в вечность,И потом понеслось загремевшей ордой.И смешались. и крики, и люди, и пламя,Стая пуль, словно рой обезумевших ос.Кто-то падал на мокрые красные камни,Кто-то в пальцах горсть радости к далям пронес.И не важно, что смерть, с самой злой из улыбок,Обнаглев, танцевала свой модный канкан, -Кто-то с неба блестящие звезды рассыпал,Налепив их на пятна дымящихся ран.И не больно, что древне-священные храмы,Зашатавшись, роняли свои купола, -Что-то звонкое, яркое тлело над намиИ душа ослепительным солнцем цвела.
Мгновенья как руки воздеты.Зрачки беспощадны и злы.О, нежная поступь рассветаСквозь заросли сердца и мглы.
Недуг или просто смятенье.Волна или ропщущий шквал.Месяц прозрачною теньюНа облачном ложе сгорал.
Тревога все ближе. И строжеМне в душу глядится без сна,И небо в порывистой дрожиТрепещет в ущельи окна.
Своим рассыпчатым зеленым смехомПротрепещи весенний буйный деньПод этим в ветре гнущимся орехомПусть вздрогнет кружевом расплесканная сень.
Вскипай. Бунтуй в нетихнущем весельиЗвени фиалкою мой ласковый апрельИ голосом простуженным в мятелиОткликнутся запев сосна и ель.
И над откосом, там, где повиликаЕще не брезжит матовым цветком,Друг хмурых зим, грустя суровым криком,Взовьется ворон, щурясь под лучом.
. И пусть Вечерне-радостная грусть Обнимет нас своим запястьем М. Волошин
Как падает с ветвей вечерний шопот листьевТак шорох падает вечерних полусловИ дымы облаков как шелковые кистиНа хрупком серебре небесных рукавов
Так странно вспомнить ветвь поблекнувшего дняПолузасохших листьев ломкие извивыКогда душа в чадре прозрачного огняСкользящих сумерек больных и молчаливых.
И странно вспомнить Вас на строчках трав зеленыхВ страницах кос моих стихи зеленых травИ вот плетут зрачки зеркал переломленныхВисячие мосты надгрезных переправ.
Как в небе тающем дрожащих листьев пятнаВ глазах листы увядшей ветки дняСпадая складками шуршит слова невнятноЧадра прозрачного вечернего огня.
Из разноцветных глаз как терпкое виноСтекают в кубок сердца взглядов слезыИ падают они разбрызганно на дноГустыми каплями тягучего шартреза
И каждый вечер пальцами больнымиЯ разрываю грудь и кубок сердца пьюИ в лунатизме грез, как в серебристом дымеПрощального глотка я пытку медля длю
И днями жду что в сердце – кубок взглядовПролившись чей-то взор расплещет влагу винИ задрожав как миг губящим жадным ядомМой кубок до краев наполнит он один
И мне не расплескать. И мне его не выпить. Так он тяжел рукам, так горек он на вкусИ будет тех глотков – мучительно мне длить нитьПока я в пене их томясь не захлебнусь.
Не грусть мне крылья ломит в лётеНе злоба метит камнем в грудьНо странный страх меня заботитСтруя тоску, тревожа мутьВот день с покорною гримасойВздымает сумрак на горбеИ пламя Золотым ПегасомВзбегает по крутой трубеИ тая красноватым блескомЗабьется мрак пустых зеркалИ голубая занавескаПордеет золотом слегкаНо тьма в углах. И смутен час…Шуршат шаги гостей незримых. –Там промерцает чей-то глазЗдесь кто-то встанет зыбким дымом.И дрогнет в сердце древний страхБеззвучно губ сухих движеньеИ рдеет золотистый прахПерегорающих поленьев.
Нач. зимы 21 года
ПЕРВЫЙ ЭТЮД К ЗИМНЕЙ ПОЭМЕ
«И опять на брови шлем надвинет…» И. Анненский
Шлем ледяной надвинула рекаЛицо прозрачное забралом глухо крояСплошное серебро по берегамВсе сыплется расщедренной зимою
Туманов зыбких чередаМятелью взорвана как порохомИ засыпает городаГустой рассыпчатой черемухой
Она душна, она тяжкаКлубится в воздухе над просиньюИ оседает на вискахНамокшей тающею проседью
Конец зимы 21 г.
ТРЕТИЙ ЭТЮД К ЗИМНЕЙ ПОЭМЕ
Он липнет гроздьями спадаяС уступов каменных громадВзлетит стремительная стаяИ возвращается назад.Клокочет пеной. Ляжет прахомСугробами загромоздитИ бьется ветер звонким взмахомУдаром пробуя гранит.Морозный воздух. Дым не тает.И облака не уплывут. –Заиндевелым снежным краемОни недвижные замрут.Спроси тоску: какие льдыЕе насквозь проголубилиИ слов тяжелые плодыЗаволокло морозной пылью.Но знай, в ответ холодный светЗабрезжит в сердце мутной дрожью. – Так вьюгою разрытый след Мерещится по бездорожью.
Из цикла «Вино весны»
О, постой! Разверни. РазверниЭтих весен распевшийся свиток.Средь ветвей зацветают огниНад досчатой спиною калиток.
Тает дымное небо. Пора –Голубые распахнуты двери.На деревьях трепещет кораБурой шкурой продрогшего зверя.
И снега, надорвавшись ручьями,Затопили, гремя, города.Под тяжелыми вспухшими льдамиНа реке задохнулась вода.
О, запомни сквозь буйные дниНаше сердце в щемящей падучейИ густые живые огни,Опалившие зеленью сучья.
Там, где вечер крутил и крутил,Там, где глыбы снегов вырастали –Пролегли золотые путиПрямо в настежь раскрытые дали.
Вот ветер воем Эвменид,Влача гремящие котурны,В мое жилище залетит,Прошелестит дыханьем бурнымИ взлетом веющих десницИ взрывом напряженной силыВорвется в ворохи страницИ опрокинув, льет чернила.Он дует буйною струейНа обмирающее пламяИ, грузно шаркая шагами,Взметает плащ над головой.Сижу, не зажигая свеч,В кипящем сумрачном тумане,И крыльями встают вдоль плечРазбушевавшиеся ткани.
Лучами золотые клеткиРазбросаны в песках аллей,Горят чахоточные веткиРумянцем радужных огней.
В больную грудь свою вбираяСон закатившейся зари,Они всей солнечностью маяВозносят листьев янтари.
Смычком ветвей осенних скрипокОни поют о неге снов,Когда огни свои рассыпав,Они заснут во мгле снегов.
Как спит земля под стаей мглистых городов,Душа заснула под налетом ломких мыслей,Созвездье странное заостренных угловНа длинных нитях снов медлительно повисл<о>.
В запруды топких глаз, ресницами стесненных,Я лью прозрачных дум струистый водопад;На замшевых зрачках, насквозь просеребренных,Какие-то слова тиснит мой серый взгляд.
Ресницы шелестят, как мерные страницы,Под поступью несущихся письмен,Как будто с цоканьем строй всадников струится,С звенящим пением натянутых стремен.
Рыцарь перчатку с руки уронил- О, горе, сестра моя, горе, - Когда проезжал он вдоль мрачных могилНа черном и грозном просторе.
И мчался, рыча и глумясь, ураган- О, горе, сестра моя, горе, -Когда к нему гость из полуночных странВошел, задыхаясь и споря.
Он был с провалившимся, шатким лицом,Сквозь клочья щита и кольчуги,Звенел и блестел он сухим позвонком,Как памятным перстнем подруги.
«Перчатки, - сказал он, - объятья тяжки»«Живучее, гордое племя».И, сдернув иссохшую кожу с руки,Хлестнул ею рыцаря в темя.
Сказал и исчез. Только щелкнула кость.- О, горе, сестра моя, горе, -Мой рыцарь теперь как полуночный гостьС померкшим дыханьем во взоре.
Из траурных перьев венок мы плетем- О, горе, сестра моя, горе, -И ветер хрипит, захлебнувшись дождем,Нам в плаче торжественном вторя.
===1, 2 - С кораблей. <Бугуруслан>. «Особняк искусств». 1921; 3 – Впервые: Явь. М., 1919; печатается по: Революционная поэзия. Чтец-декламатор. Составил Л. Н. Войтоловский. <Киев>. 1923. С. 102; 4 - Поэты наших дней. М. 1924. С. 19; 5 – впервые: Корабль. (Калуга). 1922. № 5/6. С. 10; печ. по рукописи: ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 5; 6 – 7: РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 77; 8 – ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 1; 9 - ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 2; 10 - ИМЛИ. Ф. 261. Оп. 1. Ед. хр. 3; 11 - Понизовье (Самара). 1921. № 1/3. С. 17 – 18; 12 – Альманах «Литературного особняка». 1922. № 1; 13 – Золотая кумирня. Часть 1. Киев, 1921; 14 – Без муз. Нижний Новгород, 1918; 15 – Московские поэты. Сборник стихов. Великий Устюг, 1924.