Первичность ощущений. Песни, стихи и сказки
Жизнь человеческая всегда больше себя самой. Это жизнь плюс еще что-то. Слова – но не просто, а те самые, единственные. Ага, я тоже о стихах. Но не только. Это жизнь плюс еще что-то. Невозможно расчертить жизнь на клеточки. Потому что ты никогда не знаешь, в какой клеточке ты окажешься в следующий миг.
Оглавление- Ось абсцисс
Приведённый ознакомительный фрагмент книги Первичность ощущений. Песни, стихи и сказки предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.
© Артур Аршакуни, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1. Из цикла «Глина»
«По переулкам бегала весна…»
По переулкам бегала весна,
Дыша грозой, в рассветной шали алой.
Стучала в окна весело она
И в каждом доме сверстников искала.
За ней, железом кровель грохоча,
В ботфортах из подбитой громом кожи
Шатался ливень, зверски хохоча,
И прыгал с крыш, пугая всех прохожих.
Но мне не весело.
Смотрю, как воробьи насквозь промокли.
По переулкам бегала весна,
Забыв, куда мои выходят окна.
Дай силы вынести тебя,
Жить по твоим законам неизменным,
На душе моей светло.)
Дай силы сохранить тебя
(Гоняет ветер выцветшие листья.)
Дай силы не забыть тебя
В последнее, предвечное мгновенье.
(А дождь стучит в оглохшее стекло
Безумными руками пианиста.)
Мне хочется быть маленьким ребенком.
Милым быть и нарядным.
Плакать, если мне
Смеяться, когда мама рядом,
Считать мороженое квинтэссенцией счастья,
Визжать от восторга на взлетающих качелях
И засыпать вечерами,
Довольным тем, что я —
Но я улыбаюсь, если мне грустно,
Морщу лоб, когда все — просто,
Девушке колено глажу искусно,
А когда тихо, тонко настроится скрипка на песню,
Когда ты только собой недоволен, —
Когда всем неинтересным на свете тесно,
Тогда вдруг становится странно больно,
Но ты уходишь в мясорубку улиц,
Запахнув плащом души шквалы,
Кого-то извлекаешь из-под слов обвала,
делаешь что-то красиво и умно,
В самого себя вглядываешься ошарашенным оком…
И только свет лунный
Выщербливает глазницы пустых окон.
Закат над крышами остыл,
И заструился сумрак синий.
И по-кошачьи гнут мосты
Свои натруженные спины.
Не слышно звуков.
Часы в углу вздохнули,
А в небе тонко плачет «Ил»,
Отстав от самолетной стаи.
«Всю ночь шел дождь…»
Всю ночь шел дождь.
Я ждал рассвета.
Лбом плавил тонкий лед стекла.
А за окном, раскинув ветви,
Дождь фонарей рисует тени
А за окном, как в исступленьи,
Цвела, как будто тем цветеньем
Хотела выплеснуть в цветы
Свое весеннее смятенье,
Девичьи грезы и мечты:
До замиранья сердца тонко,
До непорочно волглых глаз,
как любят в первый раз,
Бежать, заламывая руки,
К мальчишке-клену впереди
И, будто пробил час разлуки,
Проплакать на его груди,
Проплакать, ничему не внемля,
В плену октябрьской тоски…
Всю ночь шел дождь.
«Вперед, вперед по лезвию дороги…»
Вперед, вперед по лезвию дороги.
Луна над головой — оплывшей свечкой.
По улицам несет туманный вечер
Сырую прель неведомой тревоги.
Блеснет в глаза предчувствий паутина,
Тьма переломится в дверях осьмушкой хлеба.
Заплачет за углом пустой троллейбус
И в нос лизнет холодная дождина.
Уехать просто так.
Туда, где даль струится, холодея,
И лысая луна, забыв надеть парик,
Собьется с ног, разыскивая, где я.
И, вброд пройдя гнилой разлив болот,
Сушить на камне курево и спички,
Глядеть, как из реки сохатый воду пьет
И вздрагивает, слыша электрички.
Примерить ельника колючую шинель
И, дымный след в седой траве оставив,
Ждать в первозданной этой тишине
Минуты близости к корням, минуты таинств.
В небе — молнии галстук,
Плакал дождь и сморкался
В тучи, будто в платок.
Он по лужам один.
Вот и не уходил.
Шлепал ветру навстречу.
Ты куда, холостежь?
Был он так человечен,
А в домах пахло лаком
И всю ночь он проплакал
В неуютном дворе.
…Только выйдя с рассветом
На продрогший балкон,
Им оплакивал он.
Устав от города, гуляешь,
А не идешь, забыв о сути
И хризантемы клавиш
в цветочном тутти.
Вот площадь сдвоенным оркестром.
Такси — виолончели стоны.
Затакт — троллейбусное скерцо.
А в коде — грузовик валторной.
Кресчендо шин вступает гибко
За ливнем, органистом юным.
чуткое, как скрипка,
Удвоив ритм, смычком рвет струны.
В квадратах сквера
уж слишком скверно
в дождя простое.
Чуток бы вправо…
Пастель? Едва ли…
Контраст — в вуали,
Ветвь на излете
Приладить лямку рюкзака рукой к плечу
И бросить дальнему навстречу легкий чуб
Со мною заключит движения союз, —
Дойду до тишины, войду в нее и ус-
Вивальди рыжего мне сосен голоса.
А то, что странно заблестели вдруг глаза, —
В себя таинственные импульсы вбирать,
Пока к жилью не выведет опять
Лес выйдет в новом платье,
Зеленое сменив мышиным.
В последний раз, вздохнув, погладит
Река воротнички кувшинок.
Шагнет в траву забор раскосый.
Сорвется с ветки лист
И солнце чиркнет спички-сосны
О смуглый коробок обрыва.
2. Из цикла «Первое приближение»
Отпустите меня! Отпустите меня, эй, вы, слышите! Отпустите меня, — я гордый, мне надо слишком много, — весь мир, рукава которого канвою березовой вышиты, и в пупырышках звезд пупок которого почесывает луны лакированный ноготь. Отпустите меня! Отпустите меня, ведь вы — ха! — считаетесь добрыми? Отпустите меня, — мне тягостно видеть, как в каждой витрине мне кривляются рожи, строки всех нерожденных стихов дрессированными сплетаются кобрами… Отпустите меня, отпустите! Я еще не безнадежно хороший. Отпустите меня… Ведь вы должны отпустить меня, да — сбытасшедшего! Отпустите меня, мне и так сдавил горло форточки тугой ворот. Отпустите меня во имя времени «Ч» и за мгновение допрежь его я уйду, чтоб сжевал меня бульдожьими челюстями город. А если нет — спектрнув в руках ваших расквашенной призмою (чихать мне на ваши «вернись зпт хороший»), лапчатым сгустком сердца бетонные ладони вызмею и в тысячах глаз сказочно пушистой разватнюсь порошей, выкинусь детским снежком, как самоубийца, под колеса автобуса и буду смеяться хрустяще, как ветки зимою, от боли, и буду влюблен, как Ливингстон, в оранжевую Африку раздавленного апельсинного глобуса, и на хребте моем просыхать не будет пот каменистой дворничьей соли… Отпустите меня! Отпустите меня, эй, вы, слышите! Отпустите меня, — я гордый, мне надо слишком много, — весь мир, рукава которого канвою березовой вышиты, и в пупырышках звезд пупок которого почесывает луны лакированный ноготь. Отпустите меня, — мне невыносима многоманикюрных, многомакияжных, многопустословных особ кабаллистика! Отпустите меня, и везде: укрываясь полушубком ночи, целуя соски облаков, в трефовой флеши осени на воде, просыпаясь яблоками пахнущим снегом, — я буду ощущать себя не исписанным под копирку листиком, а — человеком.
Дремлют тени на стене.
За окном — застывший воздух.
Под окном — застывший снег.
Тишину толкнет украдкой
Мерный маятника ход…
балуется в кроватке.
Рядом бабушка и кот.
Озорством сияют глазки —
Наказание, не внук.
— Баушка, придумай сказку,
Только чтобы про войну!
Час полночный на дворе.
Ну-ка, ну-ка спать активней!
Спать потребно детворе
Опять с кровати:
— Расскажи мне про войну
Слышишь, баба Катя?
Не расскажешь — не засну!
Сказку-счаску — вот искус!
Ножки спрячь да ляг получше,
Слушай да мотай на ус…
Ляг тихохонько, как мышь.
Припозднились мы с тобою.
…Над землею, над водою,
Во поле, в лесу густом
Два бойца — наш со звездою,
А который их — с крестом —
Бились с немцами, ага?!
— Да, милок, и вспомнить страшно —
Хуже не было врага.
Со звездою был храбрее.
Супостат с крестом — наглей.
Полетели пух и перья,
Стон пошел по всей земле.
Все смешалось — солнце с тенью,
С громом громким — тишина.
Жили мы тогда в Калище,
Деревенька — двадцать хат.
До сих пор на пепелище
Труб печных персты торчат.
А в тот год, когда Пеструха
Наша двойню принесла,
В сказке душу растрясла…
А, внучок? Никак ты спишь? —
И подвигав ручкой слабо,
Засопел в ответ малыш.
Отгоняет страхи липки
Высохшей ладони взмах,
И у внука вновь улыбка
Пузырится на губах.
Развалился кот во сне.
За окном — застывший воздух.
Под окном — застывший снег.
Две слезинки быстрых.
Смотрит воин со звездой.
Не время медлить!
Заря кровавая зажглась.
Пусть жаркий, гордый голос меди
Трубы блистающая медь.
Она так часто уверяла,
Что смерть в бою —
Ты — знак надежды,
Межа меж миром и войной.
Как Прометей, в руках ты держишь
Осколок солнца золотой,
И в золоте твои седины.
Ты нотой чистой, голубиной
Останови вот это бой!
Сквозь жертвоприношений вой
в алом утреннем тумане
С серебряною головой,
и запой спокойно, тонко
Которая, дав жизнь ребенку,
Про время, что в широком поле
С бубенчиками пронеслось…
до кома в горле
До неумело скрытых слез,
Волнуй сердца ты вновь и вновь.
Заплачет скрипка про любовь.
К чему бы ты ни был душою причастен
На многовидавшей и мудрой Руси, —
Земля — наша радость,
земля — наше счастье.
А мы — только капли вечерней росы.
В хмельном бесшабашье и стойкости слабой
Земной шар руками легко охвати, —
Земля — наша песня,
Земля — наша слава,
А мы — только тихий, неброский мотив.
В минуту раздумий, тревогам внимая,
Шагаешь по жухлым покосам полей, —
Земля — наша память,
земля — наша мама,
А мы — лишь надорванный плач журавлей.
до боли знакомом и милом,
Из тысяч непрожитых завтрашних дней, —
Земля — наша воля,
земля — наша сила,
А мы — лишь цветы-однодневки на ней.
Баллада о нераскрывшемся парашюте
что небо — не небо,
полет — не полет,
А сердце-вещун продолжало работать.
И после того, как окончен был счет на мгновенья.
То был не рассчитанный мертвою формулой штопор.
нисходящая с неба минорная гамма.
А ветер играл исступленно на клавишах ребер,
летело в потоках рыданья органа.
А солнце казалось застывшими складками грома
И женскою лаской.
И мир надвигавшийся
был так красив, так огромен,
Сравнить уже некому.
И лишь воробьям эта тайна известною стала.
И шумно они принялись меж собой удивляться
так мало, так мало
так долго, так долго
Не может подняться.
Сердце дремало возле ручья.
Навек запомни эту темень,
Укрывшую снег на висках.
Качает солнце на руках.
И каплями в тюрьмы оконце
Сочится струйка долгих дней.
В фамильном склепе Пиреней.
Откуда нет назад пути.
По всей Испании мотив.
Под перезвон гитар дождя.
в вечность уходя,
Прилечь у тихого ручья.
Сон, который снился неоднократно,
пока не был записан.
Где стоянка такси (от метро идя), —
Лишь один — королем.
Глянул я на него да расстроился.
Это смерть за рулем, за рулем.
Парень парнем да с русской курносостью,
Да с латунным брелоком ключи.
Лихо так подкатил, мол, давно стою,
Дверцей хлопнул и счетчик включил,
Глянул остро с прищуром охотничьим
И в свежатинке знающим толк,
Мол, по чину зад, да по холке чин,
Карта — в масть, да не в козырь, браток.
Унижать, оскорблять, задевать его
Чем угодно, чтоб не со слезой.
Что за, мать, говорю, издевательство?
Где саван с косой?
Он кассетник — щелк!
Аль плохо со мной?
Ручку громкости пальцами тонкими,
А они — со щетиной свиной.
А запись хорошая.
Все про то, как четвертые сут…
Километры свистят в снежном крошеве.
Ну, куда меня черти несут.
Не унять ему смех никак.
И попутчик неплох.
да напутала техника:
Взвыл движок, застучал и заглох.
Эх, была не была!
Отпусти, говорю, по нужде.
Вырубает кассетник — пожалуйста.
Я на волю — искать да расстегивать,
А как глянул с пригорка сквозь лес —
И меж ними — могильный разрез.
Что откуда взялось, вспыхнув хворостом!
Напролом, только жилы в струну!
Что ноздрями след волчий втянул.
Через лес, гатью, полем, оврагами
До забытого Богом шоссе…
Как хохотал я от радости,
Тормознув грузовик и подсев!
Шеф решил, что я чудик, наверное,
В развалюху-полуторку скверную
Я влюбился до лысых колес.
Он довез меня чуть не до лестницы,
Взял за локоть шоферской клешней:
На тебе просто нет лица.
Я добрел до громадины каменной
И ощупал ладонями дом…
А потом злая мысль обожгла меня:
Сколько ж было на счетчике том?
3. Сказка первая, монохромная
Самая правдивая сказка
В некотором царстве, в некотором государстве (честное слово, бывают и такие: с виду вроде государство, а приглядишься — чистое царство) правил король Апогей Первый. Индекс его, так сказать, да не введет читателя в заблуждение, — дескать, не царство, а горячий пирожок, — наоборот, оно, царство то есть, уходило историей в сказочную глубь веков, а в предках у Апогея Первого насчитывалось восемнадцать Перигеев, двадцать четыре Афелия и четыре Эпицикла. Так что слушайте дальше.
Царство это (или королю полагается королевство?) — итак, королевство это, под названием Тяпляпляндия, прямо скажем, было небольшое: на карте копейкой накроешь, но Апогея Первого это не смущало — какое ни есть, а мое. Тем более, Апогей Первый хорошо разбирался в истории и знал, что королей всегда почему-то больше, чем королевств.
В том королевстве Тяпляпляндии, как во всяком другом приличном, была столица Дилидон с Королевским Замком на высоком берегу речки Бульки (в ней окрестные жители топили излишки котят, а на другое она была мало пригодна), с главной площадью имени Летнего Солнцестояния, над которой возвышалась башня с флюгером и Главными Королевскими Часами с Боем, и жителями, которые снимали шляпы и кланялись, когда по булыжной мостовой с грохотом прокатывалась королевская карета с четверкой цугом, ругались друг с другом на рынке и жителей окрестных деревень называли не иначе, как «жуликами» и «цыганским отродьем».
Правда, Апогей Первый редко бывал в Дилидоне, проводя время в основном в шумных королевских охотах, визитах к своим коронованным соседям и переговорах на высшем уровне, которые продолжались вот уже пятнадцать лет, по поводу изменения уровня воды в озере Коррито-Худо, омывающего пять королевств.
Ну, скажите на милость, как при таком положении дел может процветать королевство, хотя бы и сказочное? Естественно, не может. Более того (будем откровенны), оно разорялось, но король Апогей Первый, помимо истории, знал также другие науки и вовремя понял, что самое захудалое королевство не может существовать без Государственного Аппарата.
И он его создал. И все стало на свои места. Министры стали требовать со своих заместителей, заместители — с бургомистров, бургомистры — с управляющих, а управляющие — с горожан и селян. Горожане платили налоги и ругались с селянами, а селяне ругались с горожанами и сеяли пшеницу. Недовольных сажали в тюрьму и потому все было прекрасно.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Самое время настало сказать несколько слов о вопиющей несправедливости в современных сказках. Так вот, в современных сказках (романы там, повести и другие) персонажи появляются перед читателем ну совершенно по произволу писателя. Вот, скажем, в какой-нибудь толстой пятитомной сказке о Пупее рассказывается о том, какие подвиги совершил некий… м-м… король там, или рыцарь, сколько он драконов победил, сколько королей, королев и королевств покорил, какие у него были штаны, прыщик на носу и выражение лица, когда он садился на коня, и только в конце самого последнего тома мы узнаём о том, что у этого короля был дядя, страдающий эпилепсией, или дочь, которая любит песенку «Вот стою, держу весло» и не любит манную кашу. Как будто эпилептический дядя или слишком нормальная девочка чем-то провинились перед писателем, и он о них забыл.
Так вот, чтобы этого не было, я сразу скажу, что король Апогей Первый имел жену, королеву Амальгаму, а детей и душевнобольных родственников у него не было. Что касается детей, ну какие тут могут быть дети, если король месяцами в командировках, а если и нет, то сутками разъезжает по всяким своим знакомым баронам, возвращается за полночь и во сне бормочет про каких-то фей в лесу! Нет-нет, вы вдумайтесь. Все обыкновенные мужья обращаются к своим обыкновенным женам со словами «моя королева», но, когда король Апогей Первый обращался к жене своей, королеве Амальгаме, именно так, ее это вовсе не утешало. Ибо она была женщиной. А женщина готова простить мужчине и даже королю любые банальности при условии, что ее любят. Когда же женщину, даже королеву, не любит никто (или любят все, что, впрочем, одно и то же), она… Совершенно верно. Она занимается государственными делами.
И вполне естественно, что королева Амальгама от нечего делать занялась государственными делами, ибо, повторяю, она была женщиной.
К тому же донельзя (то есть, по-женски) дотошной и любопытной. И потому долго ли, коротко ли, но она постепенно прибрала к рукам в отсутствие мужа все хозяйство, именуемое Государственным Аппаратом. Дел у нее, естественно, появилось великое множество. В частности, ей нравилось время от времени наводить страх на кабинет министров неожиданными инспекциями, проверками документации и резкими изменениями внутренней политики. А население Тяпляпляндии было терпеливое, было смирное и исправно подчинялось Высочайшим Повелениям: сегодня сеяло пшеницу, а завтра — анютины глазки, в дождь раскрывало зонты, в ведро — рты, обменивало вторсырье на утиль, а утиль — на уцененные товары, по субботам веселилось, а в воскресенье ходило в церковь.
И так бы шло до скончания века, но, еще раз повторю, — королева Амальгама была женщиной, а это значит, — что-то должно было случиться. Вот оно и случилось: королева Амальгама заскучала. Ну, посудите сами, что за жизнь она вела! Все ей, понимаете ли, дозволено: не явиться на утверждение Закона о смене времен года; обозвать дармоедом Главного Ученого, почтенного магистра Спектрографа, когда тот, бедный, вторую неделю кряду терпеливо сидел под яблоней, пытаясь максимально точно воспроизвести эксперимент по открытию закона всемирного тяготения; по причине плохого настроения отменить фестиваль «Мисс Безыспод…, пардон, Преисподняя» на лучшую ведьму королевства… Каково? А моды? Не успеют модельеры что-нибудь эдакое придумать, как уже готово — несут вам. Главное, никто не носит, потому как мода другая, — а вы носите. А новости, сплетни там всякие? Чихнет на задворках Королевского Замка Главный Распорядитель Террариум, забодает коза идущего из Замка через дорогу за канифолью Главного Музыканта иностранца де Триоля, — уже бегут, уже доносят… Не созрела еще новость, не испеклась, — что с ней делать, сырой и несъедобной? Что за жизнь! Поневоле захандришь, закапризничаешь, а при продолжительных нагрузках на нервную систему и в стресс впадешь.
И вот заскучала наша королева Амальгама, заскучала, подумала:
— Чего бы Нам такого придумать?
И придумала. Хлопнула она в ладоши, позвонила в серебряный колокольчик и объявила сбежавшимся придворным:
— Мы высочайше постановили быть Покровительницей Искусств!
Вот так. Постановили. Это не трудно. Но ведь за постановления в веках не прославляют. Надо что-то и дальше постановлений делать. Например, их исполнять.
Вызвали тут в Королевский Замок всяких стенографисток, представителей дворянства и общественности, специалистов по чистым и особенно грязным политтехнологиям, а наутро, после экстренного ночного заседания кабинета министров, трубадуры, глашатаи, скороходы и прочие средства массовой информации разнесли по всему королевству такой вот Указ: