Лесные ресурсы в истории аграрного общества России (локальный и микроисторический уровни)
В статье рассмотрены изменения в состоянии лесных ресурсов под воздействием антропогенного фактора на локальном уровне (Тамбовская и Орловская губернии) и микроуровне отдельных населенных пунктов, волостей, районов. На конкретном историческом и картографическом материале подтвержден тезис о мозаичности лесных участков в Центрально-Черноземной лесостепи, возникшей в силу природных факторов и усиленной человеческим фактором.
Ключевые слова: аграрное общество, леса, локальная история, микроисторический подход, антропогенный фактор.
The article investigates the transformation of forest resources under the influence of anthropogenic factors on the local level (by the example of Orel and Tambov provinces) and on the micro-level of individual settlements, and districts. The study is based on specific historical and map's data and supports the thesis about the mosaic structure of forest land in the Central Black Earth forest-steppe area. This structure appeared as a result of natural factors and has been reinforced by human factor.
Keywords: agrarian society, forests, local history, microhistorical approach, human factor.
Общеизвестно, что вопросы о роли и месте лесных угодий в российской истории вообще, конкретного использования лесных материалов и даров в повседневной жизни общества давно находятся в поле зрения отечественной историографии. Другое дело, что традиционные для исторической науки письменные источники ограниченно и зачастую расплывчато отразили историю лесов в России. Попытки количественного определения изменений размеров лесных площадей даже последнего столетия на основе достаточно надежных статистических источников крайне затруднены ввиду частых перемен в административно-территориальном делении Российской Федерации. Тем более процессы лесопользования шли неравномерно на обширной территории России. Эти затруднения позволяют преодолевать исследования, основанные на локальных и микроисторических источниках, которые дают возможность точнее сравнивать разновременные сведения, относящиеся к одной и той же территории, а также выявлять «низовые» процессы, не всегда заметные при макроисторическом подходе.
Сколько-нибудь систематизированные сведения о лесах отдельных губерний Российской империи и даже отдельных лесных массивах стали появляться с конца XVIII в. в различных экономико-географических и статистических описаниях, планах Генерального межевания. Изучение этих источников сразу же показало некоторое противоречие картографических и письменных данных. Так, на межевых планах самый крупный в Тамбовской губернии Цнинский лес изображен большим сплошным массивом. А «Географический словарь российского государства» Л. Максимовича и А. Щекатова также конца XVIII в. сообщал, что Цнинский лес большей частью истреблен. Уже авторитетные современники выражали сомнения в точности измерения природных объектов в ходе межевания. Тамбовский наместник Г. Р. Державин, вступивший в должность как раз в период проведения Генерального межевания, в письме своему начальнику Рязанскому и Тамбовскому генерал-губернатору И. В. Гудовичу в 1786 г. писал: «Я с самого моего приезду в губернию желал иметь таковые карты с топографическими и камеральными описаниями, для чего и отправил в Тамбовскую межевую контору трех землемеров для скопирования в оной топографических карт и описывания алфабетов селениям, из коих кроме двух уездов хотя и скопированы все, но по усмотрению оказываются неверными в том, что на оных не показано рек и дорог, а равномерно и расстояния между городами и селениями…» (цит. по: Мещеряков 2005: 27–28).
Не случайно даже современники «не отваживались» называть планы Генерального межевания картами. В такой ситуации мы решили обратиться к геоинформационным технологиям.
Для того чтобы точнее представить все эти несоответствия, мы решили построить историко-картографические модели, основываясь на картах Генерального межевания и материалах Экономических примечаний отдельных селений Тамбовской губернии.
Для уточнения картографических эффектов на микроуровне мы оцифровали фрагмент плана одного из участков заселенного еще в XVII в. Козловского уезда (с. Круглое), выделив на нем, исходя из условных обозначений и в целях историко-экологического исследования, площади основных природных угодий. Все эти площади были обсчитаны средствами ГИС. Сопоставление электронной карты со статистическими материалами Экономических примечаний показало примерно такой же порядок распределения угодий по их удельному весу (1-е место – пашня, 2-е – луг, 3-е – лес), но и существенные отклонения (на несколько сотен десятин) в количественных размерах угодий. В частности, лесная площадь участка получилась почти на 200 дес. меньше, чем по сведениям Экономических примечаний (РГАДА Ф. 1355 Оп. 1599(1). Д. 58. Л. 24).
Картографический анализ этих расхождений дал возможность предположить, что у межевщиков конца XVIII в. проблемы были не только в «халтурных» неточностях измерений, отмеченных Г. Р. Державиным, но и в объективных трудностях (сложные контуры угодий и их границ, отсутствие выделения на картах Генерального межевания берегов рек, их пойм, террас, болот, долин больших оврагов и т. п.). И все-таки уточненная картосхема географа С. К. Костовски показала минимальные уточнения в сравнении со сделанной историками «грубой» оцифровкой. Выявленные расхождения планов и примечаний многократно больше (Канищев и др. 2011: 15–20). Пути преодоления проблемы, во-первых, видятся в более тщательном изучении первичных материалов Генерального межевания, которые по каждому межевому участку составлялись в нескольких формах и перепроверялись. Во-вторых, нужно изучать сохранившиеся в архивах планы имений, близкие по времени к Генеральному межеванию, но составленные другими землемерами. В частности, так сказать, низкое качество притамбовского леса зафиксировали очередные Экономические примечания к плану Генерального межевания по г. Тамбову, составленные в 1828 г.: «Лес ивовый, ореховый, изредка дубовый» (Канищев и др. 2011: 15–20). Данные 1980-х гг. свидетельствуют о том, что в пригородном лесничестве сохранились незначительные площади 150-летних сосен, то есть посаженных именно в 1830-е гг. (Тамбов… 1990: 8). Отсюда ясно, что леса более раннего времени исчезли, что подтверждает справедливость данных конца 1820-х гг.
Следует учитывать, что даже если мы картографически очень точно измерим природные угодья, это не будет означать, что они реально использовались в таких объемах. По различным причинам крестьяне и помещики одного села в разные годы могли распахивать разное количество пашни, которая им принадлежала, косить разную площадь сенокосов, выпасать разное количество скота, заготавливать разное количество дров или строительного леса (в связи с частыми пожарами) и т. д. Другими словами, антропогенная нагрузка на окружающую среду даже в близкие друг к другу годы была разной. Поэтому историко-географическое изучение экологических процессов сравнительно далекого прошлого в значительной мере будет оставаться моделированием.
Применительно к XIX в. в наибольшей мере тамбовскими историками исследовано воздействие населения на пригородные леса (Акользина, Канищев 2005). В частности, в уездных городах Тамбовской губернии процесс модернизации уже с конца XVIII в. стал проявляться в наступлении городов на прилегающие территории, пригородные лесные ресурсы все шире потреблялись в качестве топлива на строившихся в городской округе фабрично-заводских предприятиях, в домах горожан и казенных учреждениях. В рапорте моршанского городничего и градской думы от 22 сентября 1831 г. отмечено, что «пригород Моршанска имеет выгон, отмежеванный для города в 1797 г. из казенного Ценского леса». Но уже к началу 1830-х гг. из 2600 отмежеванных десятин леса оставалось около 1600 десятин. На очищенной от леса земле появились более 20 салотопенных заводов, а также кирпичные заводы, солодовня, торговая баня, пчельники и дома бедных жителей города, когда же именно и кем оные допущены к постройке, «сведений в градской думе не имеется». Особенно интересна последняя фраза, которая явно говорит о бесконтрольном истреблении даже пригородных лесных ресурсов (ГАТО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 725. Лл. 93–95 об.).
В самом конце XIX в. площадь пригородной земли Моршанска формально осталась той же, но лесной земли вместе с пахотной и луговой насчитывалось уже 1500 дес. Учитывая, что наибольшее место занимала пашня, можно сказать, что территория леса сократилась еще на несколько сотен десятин (Памятная… 1894: 24).
Еще больше пострадали леса, принадлежавшие самому продвинутому в торгово-промышленном отношении городу Тамбовской губернии – Козлову. По плану Генерального межевания на городской земле находилось почти 900 дес. леса. В конце XIX в. лесной земли в пригороде не осталось вовсе. Исчезли даже 50 дес. леса на болоте. На месте лесных угодий оказались колокольный завод, десятки салотопенных и кирпичных заводов, скотобоен, другие промышленные предприятия и жилые усадьбы (РГАДА. Ф. 1355. Д. 1597; Памятная… 1894: 21).
Современные технологии позволяют существенно конкретизировать процессы природопользования, в том числе использования лесных земель на природных территориях, поскольку их планы и карты отличаются наибольшей точностью. В частности, можно опереться на опыт А. А. Акашевой, которая использовала ГИС-технологии для исторической реконструкции пригородного пространства Нижнего Новгорода в пореформенный период (Акашева 2006).
Большие возможности для изучения вопросов хозяйственного использования лесов дают массовые первичные материалы о хозяйствах крестьян и помещиков, на основе которых «удобно» создавать базы данных. В частности, «низовые» материалы Генерального межевания конкретно-исторически подтверждают известный из географических исследований тезис о мозаичности лесных массивов и участков в Центрально-Черноземной лесостепи. Учитывая, что в конце XVIII в. вырубка лесов в этой зоне еще не достигла значительных размеров, можно с большой долей уверенности утверждать, что эта мозаичность носила прежде всего природный характер и только усиливалась антропогенным фактором. Так, в случайной выборке 106 помещичьих имений Моршанского, Тамбовского и Кирсановского уездов Тамбовской губернии, описанных в материалах Генерального межевания, лес отмечен в 81 (76 % от общего числа). Но и там, где лесные угодья имелись, они распределялись весьма неравномерно. Крайними примерами являются имение Тютчевых, расположенное в Кирсановском уезде (2,5 дес. леса), и имение Мещерской в деревне Большая Дубровка Моршанского уезда, где на душу мужского пола приходилось 81,4 дес. В среднем на крестьянскую душу в изученных имениях приходилось 2,9 дес. леса. При этом в 44 имениях леса на 1 мужскую душу приходилось менее 1 дес. (в среднем 0,27 дес.). В 37 имениях количество леса на 1 мужскую душу значительно превышало 1 дес. и в среднем равнялось 6 дес. (Коньшина 2010: 101).
Интересны в этой связи факты, говорящие о приспособлении крестьян к нехватке возможностей использовать помещичьи леса. Так, член дворцовой канцелярии Иван Елагин, специально изучавший хозяйства крестьян его ведомства, писал о том, что «нужда принуждает крестьянина вместо обыкновенных изгород обсаживать межи и разделения полей своих сплошь ивою, которая в течение 10 лет разросшись, сделает непроходимую стену и довольным на дрова его станет снабжать лесом» (Проект… 1859: 145). Борисоглебский уездный предводитель дворянства Козлов в рукописи 1840-х гг. отмечал, что в этом почти степном уезде крестьяне разводят на низких и водных местах ветлы для разных домашних поделок (из рукописи… 2009: 135, 140, 142). Известный писатель и публицист середины XIX в. тамбовский помещик И. Грузинов в статье «Возможность улучшения быта помещичьих крестьян Тамбовской губернии», опубликованной в «Журнале землевладельцев» в 1858 г., описал деревню Тамбовского уезда, крестьяне которой вырастили на свои нужды рощу из ветловых и тополевых присадков (Грузинов 1858: 20). Говоря современным языком, можно утверждать, что крестьяне занимались выращиванием лесов, хотя и на примитивном уровне. Но с точки зрения экологии это можно считать одной из форм восстановления природы.
Общеизвестно, что в период крепостного права во многих губерниях лес не включался в крестьянский надел. Помещики только разрешали крестьянам, при особо оговоренных условиях, им пользоваться. Исследователь крепостного права М. А. Литвинов писал, что крестьяне имели право брать из помещичьего леса необходимое топливо, а также материал на поправку жилища, за это они платили мелкие сборы натурой: полотном, овцами, медом, птицей, яйцами (Литвинов 1897: 158). Тамбовская исследовательница крестьянской реформы 1861 г. К. Ф. Максимова написала конкретнее: в имениях свыше 100 душ накануне реформы в 207 случаях крестьяне пользовались лесом из господских дач. В Усманском уезде крестьяне совершенно не пользовались лесом, а в Лебедянском уезде – лишь в одном имении (Максимова 1951: 130). Если учитывать объективные природные обстоятельства, а не только «жадность» помещиков, здесь сказалась мозаичность расположения лесов в лесостепной полосе.
Созданная на основе материалов Редакционных комиссий база данных, включавшая сведения о каждом имении свыше 100 душ Тамбовской губернии в отдельности, позволила конкретизировать вопрос на внутриуездном уровне. В виде таблицы это выглядело следующим образом.
Обеспеченность крепостных крестьян уездов Тамбовской губернии возможностью пользоваться лесом накануне реформы 1861 г.