Писатель года 2016: Борис Минаев
Смокинг из шерсти с атласными деталями, хлопковая рубашка, галстук-бабочка из шелка, все Boss; запонки из золота с бриллиантами, Damiani.
Мы встретились с лауреатом в клубе «Петрович», где у меня soft-офис – по той же схеме, по какой дон Корлеоне в кафе обсуждал бизнес. Писатель прибыл на интервью из своего имения под старинным Боровском, где он погружается в русское прошлое – настоящее-то не слишком уютно. Интервью стало продолжением давно начатого разговора – о судьбах России, литературе, бабах и водке.
GQ: Боря! Скажи, вот ты себя позиционируешь как графоман. А это хорошо или плохо? Правильно ли это – быть графоманом?
БОРИС МИНАЕВ: Я за свою жизнь написал какие-то адские тысячи страниц, которые оказались никому не нужны – какие-то неудачные «школьные повести», кучу «набросков», сценарии для агитбригад, пьесу для Театра юного зрителя (которую даже почти никому не показывал, настолько она была ужасна) и еще невероятное количество забытых мною статей и коротких текстов для всяких газет и журналов. Тем не менее мне каким-то образом удалось написать что-то, что можно хотя бы дарить знакомым с гордой надписью «от автора». Наверное, это судьба всех пишущих, но мне почему-то кажется, что в моем случае количество мусора перевалило за все разумные пределы. Я бы очень хотел, чтобы все мною написанное имело какую-то непреходящую ценность или чтобы я хотя бы помнил, где вся эта хрень лежит. С другой стороны, писать мне никогда не скучно и не противно. Главное – дать самому себе «задание» (а еще лучше, чтобы его дали другие люди). Я пламенно люблю это занятие само по себе. Может быть, благодаря этой нелепой усидчивости я когда-нибудь и достигну олимпийских высот, но вряд ли сам это пойму. Графоман и есть графоман. Отличие мое от классических графоманов (которых я, на самом деле, очень уважаю) состоит в том, что я никогда не считал свои тексты хорошими, по гамбургскому счету, всегда готов был находить в них бездну недостатков, переделывать, сокращать и просто выбрасывать на помойку. У меня нет никакой гордости за то, что я написал. Мне дорог сам процесс. Не знаю, может, я какую-то ерунду говорю, ведь классических графоманов я, откровенно говоря, встречал лишь в советское время. Есть просто пишущие люди. Их сейчас много. Многие из них пишут и даже никому не показывают, кроме жены или сожительницы. Всем, кто пишет, я глубоко и искренне сопереживаю. Все они мои братья. Мое племя.
Депрессия как путь. Ты специально себя в нее вгоняешь, чтоб был толчок к сочинительству? Как Достоевский проигрывался в карты намеренно, чтобы сесть за роман и быстрей расплатиться с долгами?
Да нет, не специально. Как говорил детский писатель Сергей Иванов, автор сценария бессмертного мультфильма «Падал прошлогодний снег», «а вот пришел Минаев со своим фирменно грустным выражением лица». Но я никогда не вгонял себя в эту грусть специально, просто так вышло. Так устроена нервная система. Если меня жалели, становилось неудобно, но переделывать себя я не хотел – ну чего я буду притворяться, если мне действительно грустно? Ну притворяться-то зачем? Депрессия не дает толчка к сочинительству, нет. Невозможно писать в состоянии повышенной тревожности, страха, волнения или даже, скажем, безответной страсти, ведущей к депрессии, – я в это не верил никогда. Верней, не мог перенести на себя. Мне для того, чтобы писать, нужно время и нужно ровное состояние, близкое к скуке, чтобы заполнить пустоту.
Есть версия, что не так важны тексты, как биография. Что скажешь?
Да, есть такая версия. Но просто иногда это совпадает. Погиб Борис Рыжий, и все о нем узнали. Потому что, как оказалось, – гениальный поэт. Но есть и противоположные примеры. Обойдусь без фамилий.
А должна у писателя быть жена, как у Льва Толстого, чтоб она пила из него кровь? Может, это необходимо для того, чтобы стать великим? Вот он от нее сбежал, и это стало блестящим финалом его жизни. А если б она ему обеспечивала тихий уют и он бы тупо сидел дома, ничего б и не было. А? Ты не готов принять такие страдания ради славы, ради литературы? Раньше все было: и сумасшедшие жены, и дуэли, и выход на Болотную, то есть, пардон, на Сенатскую. А теперь только унылые встречи с читателями. Вот на войну ты не думал съездить, чтобы там смотреть на залпы и кровь с гноем в госпиталях?
Интересные ты проводишь параллели. Война, жена… Ну Толстой в этом смысле, конечно, не то чтобы совсем образец «мирной жизни» – он воевал, был жуткий картежник, оппозиционер, основатель философской секты, он, по своим собственным свидетельствам, был крайне невоздержан в сексе. И думаю, что не только до свадьбы, но и после – как приедешь в Ясную Поляну, первое, что начинают рассказывать: «У нас тут очень много местных жителей, похожих на Толстого». Ну да, в конце жизни они оба с женой сошли с ума, причем так красиво, хотя и страшно, но до этого-то она создала ему идеальный мир, идеальную семью. Как говорится, за все надо платить.
На мой взгляд, это вопрос прежде всего поколенческий, а не личный. Что пережило наше поколение? Советскую власть. Много это или мало? На мой взгляд, много. Набоков, заметь, жил со своей женой всю жизнь душа в душу. Это была абсолютно счастливая супружеская пара. Но он тем не менее пережил жуткую смерть отца, нищету эмиграции, бегство от Гитлера. Много это или мало? На мой взгляд, много – хотя жил большую часть жизни вполне себе комфортно, ловил бабочек, читал лекции, войну ненавидел и на нее не стремился. На мой взгляд, на войну нужно ездить (репортерами, волонтерами, но только не солдатами, конечно, и не «добровольцами») тем, кому в обычной жизни неуютно и как-то плохо, кто тут мается и не может себе найти места. А там они счастливы. Там они могут состояться и профессионально, и человечески. Такое тоже бывает. А вот когда это делается «для биографии», «для впечатлений» – мне это кажется искусственной штукой. То есть случай Бабченко и случай Прилепина – это очень разные случаи. Разные диагнозы. Я с моим поколением пережил 1991-й, и 1993-й, и катастрофический джихадистский (назовем его так) террор в Москве в начале 2000-х, когда метро взрывалось, и дома взрывались, и люди взрывались только так, в дежурном, будничном режиме. И все это было очень рядом. Я со своим поколением пережил Болотную площадь как ее простой незаметный участник в 2012–2014 годах. Много это или мало? Мне достаточно пока.