Нина АРХИПОВА: я человек самый обыкновенный
Нину Архипову надо именовать звездой. Только не хочется: сегодня звезды делаются на конвейере, они искусственные, а Нина Николаевна — существо штучное, единственное. Оттого и ее героини, где бы и в каких временах они ни жили, всегда узнаваемы, понятны и близки людям.
В 1953-м Театр сатиры задумал поставить забытую к тому времени сатирическую пьесу В. Маяковского «Баня», написанную в 1930 году. Среди важнейших персонажей пьесы — Фосфорическая женщина. «Ее фосфоризм, ее свечение, — говорил постановщик спектакля кинорежиссер Сергей Юткевич, — это не внешний эффект.
Прежде всего это внутренняя “лучистость”, обаяние облика».
Исполнить роль такого человека поручили Нине Архиповой.
От Нины Архиповой напитываешься светом. Наверное, поэтому публика любит ее спектакли и фильмы — они обладают терапевтическими свойствами.
— Нина Николаевна, не так давно вы сыграли в студенческой выпускной работе по «Преступлению и наказанию»…— Позвонили: не соглашусь ли я? Но сниматься надо было от утра до вечера, каждый день. Подумала, что не выдержу. Потом, представляете себе, — какая из меня процентщица?! И отказалась. Сын Михаил, кардиоревматолог, узнав об этом, сказал: сумасшедшая. «Это же Достоевский! Ты сыграла пять великих ролей, я вытащил пять человек с того света, мы уже выполнили свой долг на земле и можем позволить себе немножко свободы». Я расстроилась. Но через несколько дней ребята позвонили вновь: все артистки, к которым они обращались, первым делом спрашивали о гонораре. А мне это и в голову не приходило…
Они очень интересно придумали мою роль.
Моя героиня — вовсе не воплощенное зло, которое убить не жалко. Какой-никакой, она человек, со своей судьбой, своей жизнью. В последние минуты она видит себя маленькой девочкой…
— Нина Николаевна, а вы часто вспоминаете себя маленькой девочкой, детство, родителей? — Редко. Слишком мало знаю о них. И помню отрывочно. Особенно маму.
Знаю, что она из Петербурга и звали ее Марией Николаевной, а из какой она семьи — совершенно неведомо. Когда началась революция, Мурочке было 15 или 16 лет, она научилась печатать на машинке и устроилась в какое-то учреждение…
Однажды в комнату влетела толпа молодых горластых военных. Один из них, красивый, рослый сибиряк, бросил горячий взгляд на нашу Эсмеральду, взял ее под мышку и увез с собой. Мурочка стала женой Николая Матвеевича Архипова, начальника кавалерийской бригады Котовского. И всю Гражданскую войну проскакала с ним на коне, была во всех походах.
Так что родилась я, можно сказать, в тачанке.
Хотя по документам — в Омске. Меня возили в картонной коробке в обозе, и ухаживал за мной отцовский денщик. Мне было два года, когда наша семья приехала в Москву. Война ушла в прошлое. Жизнь стала другой, внешне вполне благополучной, нэповской, совсем непохожей на ту, за которую проливали кровь мои родители. Они пытались приспособиться к ней, каждый по-своему. Но, видно, безуспешно.
Война жила в них и продолжала разрушать их психику и судьбы.
Когда я училась в третьем классе, мать, забрав меня, ушла от отца к другому мужчине, в большую квартиру на Арбате. Но и с ним у нее не сложилось. Они беспрестанно скандалили.
Мама несколько раз прибегала в мою комнату и прятала под мою подушку револьвер. А в один прекрасный день в соседней комнате между криками, на которые я уже не реагировала, раздался хлопок.
Вскоре пришел отец и увел меня домой.
Я поняла, что мама застрелилась. И перенесла все довольно спокойно. А отец был совершенно уничтожен. Меня взяла к себе в семью жена папиного однополчанина. Я стала видеться с отцом редко, и каждый раз это было страшно и больно. Большой, добрый, смелый, красивый человек превратился в законченного алкоголика. Когда он умер, я заболела. Тяжело и надолго.
Из девятого класса в десятый меня перевели без экзаменов. Помню, уже когда я выздоравливала, новым ударом для меня стал приход одного мальчика — отличника, комсорга. Он был влюблен в меня, но строго сказал: «Нина, тебя должны принимать в комсомол, но я против этого. Я за тобой много наблюдал — ты никогда не берешь газеты в руки. Тебя что, не интересует жизнь страны?» Я зарыдала: «Витя, я тебя очень прошу, я обещаю тебе, что теперь никакую газету не выпущу из рук…» В комсомол меня приняли. Правда, мое обещание насчет газеты я выполнила не сразу, а через много лет. Это сегодня я читаю все газеты и с головой сижу в политике. А тогда были коньки, лыжи, прыжки с трамплина, танцы, книги.
— А как же мечта о театре? Разве вы, подобно всем артистам, не жили ею сызмальства? — В десятом классе нам дали заполнить анкету: кто кем хочет быть после школы. Каждый написал свое: инженером, военным, летчиком, врачом. Как плоско, подумала я, никакой фантазии! И сама написала: артисткой. Из чистого хулиганства. И, надо сказать, это вызвало переполох: вы слышали — наша Архипова в артистки собралась?! Отступать было некуда.
На ближайшем же праздничном вечере я прочитала со сцены письмо Татьяны к Онегину.
Пересудов и издевки это не остановило, но меня тут же пригласили в школьный драмкружок. Я знала о нем, но до тех пор не проявляла к нему никакого интереса. И настоящий театр обожала, но как-то… несерьезно, что ли. Приглашает меня, скажем, очередной поклонник в театр, а я ему: если довезешь меня на санках.
И вот он тащит меня, веселую дурочку, в театр на санках.
Но однажды все переменилось. Шатались мы как-то с подружкой по нашему Замоскворечью и увидели у Дома пионеров крупное объявление: прием в драматическую студию.
«Пойдем? — Да я кроме письма Татьяны ни черта не знаю. А ты? — А я басню помню. — Вообще-то, вечер, темно, как-то неудобно. — Пойдем!» Пошли, и опять это было похоже на хулиганство. Прочитали. Меня приняли. Подружку — нет. Студией руководила артистка Детского театра Евгения Яковлевна Веселовская. И я начала у нее заниматься. Очень скоро она стала для меня самым близким человеком на свете. Второй матерью.
Когда после школы я собралась поступать в театральное училище, она позвала меня к себе: «Нина, я хочу рассказать тебе правду о театре. Быть может, ты передумаешь». От ее откровений у меня вытаращились глаза. Интриги, зависимость от режиссеров и массы обстоятельств, то, что «и с талантом можно целые годы просидеть без ролей», вместо ожидаемой сладкой жизни — возможная нищета, ежедневный неустанный труд. Ни о чем подобном я понятия не имела. «Подумай хорошенько, надо ли это тебе?» Она успела узнать меня, мой легкий, даже легкомысленный характер. Она поняла, что мне не хватает трудоспособности, воли, зубастости, жертвенности. Что, наконец, и театром я не слишком горю. Она мудрая и зоркая была, моя учительница.
А я? Я поохала, подумала и — подала заявления в училище им. Щукина при Вахтанговском театре, в ГИТИС и Щепкинское училище при Малом. Одновременно. Тогда можно было так. Всюду читала монолог леди Мильфорд из «Коварства и любви» Шиллера, поставленный для меня Евгенией Яковлевной.
Стоило мне объявить свой номер, как сразу начинались улыбки: курносая леди. А когда я страстно бросала: «Возьмите ваши брильянты», в комиссии раздавался хохот. Наверное, поэтому меня всюду и приняли. Я побежала к Веселовской: что выбрать? Она сказала: иди к вахтанговцам.
— Когда вы впервые вышли на профессиональную сцену? — Вскоре после того, как начала учиться в Щукинском. Вахтанговский театр в то время был в эвакуации в Омске, моем родном городе. Роли были маленькие, но пока я бегала по сцене или стояла в кулисах, я успевала выучить все другие роли и мизансцены. И когда в театре случилось то, о чем меня предупреждала Веселовская, — ведущие артистки, Пашкова и Целиковская, рассорились и играть главную роль Денизы в «Мадмуазель Нитуш» было некому, — руководитель нашего театра Рубен Симонов сказал: «А пусть Архипова сыграет.
Она все знает». И сыграла. Сначала в качестве замены, а потом меня стали ставить в репертуар. Мне очень нравилась эта роль. Веселая, озорная, с музыкой, танцами.
— Именно с нее, судя по всем справочникам и статьям о вас, и началась артистка Архипова… — Да. Но с таким же успехом на этой роли артистка Архипова могла и кончиться. Мне очень мешали черты, которые подметила Евгения Яковлевна. Я ничего не добивалась. Все принимала как должное: новые роли, аплодисменты. Мне нравилось, что говорили: живая, симпатичная, естественная. Но за этим не было главного — мастерства. Я ничего не накапливала, каждую роль начинала как бы сначала. Играла от себя. Если было хорошее настроение — играла хорошо, нет — так себе. Это была моя страшная, непростительная ошибка. В училище мы занимались литературой, разбором образов, теорией, очень много идеологией. «В этом году, — говорили нам, — мы будем изучать Карла Маркса, в том числе Фридриха Энгельса». Сугубо практическим навыкам уделялось внимания мало. Быть может, виновата война и то, что училище находилось в эвакуации. Но, наверное, в моем слишком растянувшемся освоении профессии больше моей собственной вины. Сейчас я смотрю на молодых актрис: они совершенно другие. Они хищно наблюдают за тем, кто как играет, впитывают, учатся, перенимают, приспосабливают к себе или идут дальше. А рядом со мной работали такие мастера, каких сегодня нет и в помине! Я же пролетела, как бабочка.
Мой характер сказывался и в другом. Мне недавно напомнили эпизод из моей вахтанговской молодости. Как стою я у доски с распределением ролей в новом спектакле и восклицаю: «Ой, слава Богу, что дали не мне, а N, — она давно ничего не играла». Алла Казанская, которая была старше меня и много играла, говорит: «Ты идиотка. Чему радуешься?» А я браво парирую: «Нет, это вы все склочницы, вам бы только содрать для себя». Ну, какова? А ведь была уже замужней женщиной, матерью!
— Когда вы успели? — Ну, здесь успевать особенно не требовалось. Требовалось только уворачиваться.
Я вышла замуж за театрального композитора Александра Александровича Голубенцева. Он заведовал музыкальной частью в нашем театре.
Такого образованного, начитанного, блестящего человека я до тех пор не встречала. Из дворянской семьи. Окончил физмат Петроградского университета, учился на сценических курсах Мейерхольда, в консерватории у самого Глазунова. Знал английский, французский, учил итальянский. Он был старше меня на двадцать с лишним лет. В театре мне говорили: зачем он тебе? Но я была влюблена до невозможности и думала только о том, чем быть нужной ему.
Что у меня было кроме любви: Замоскворечье, папа-алкоголик, школа, комсомол? Свое ничтожество я компенсировала верной службой.
Я смотрела ему в рот. Пошла в институт Певзнера, чтобы научиться готовить, потому что у него была язва. Стлалась ковром. А он принимал все как должное.
Очень скоро я стала слышать: «Уйди, ты мне мешаешь». Сначала выгонял из комнаты, а когда в эвакуации у нас была одна комната — и вовсе из дому. Хотя я была беременная. Я плакала у подружек, но всякий раз приползала обратно.
А по возвращении в Москву у меня словно открылись глаза, я прозрела, увидела, что мой муж совсем не такой хороший, я его просто навоображала себе. Образование — великая вещь, но не самая главная в человеке. Тем более если к нему присоединяется высокомерие, жестокость. И я потихонечку стала охладевать.
А однажды и вовсе призналась мужу в том, что не люблю его и уйду при первой возможности.
В этом университете я уже выучилась.
При моем ротозействе в Вахтанговском театре ролей мне стали давать все меньше и меньше. И я почти одновременно ушла и от Голубенцева, и из театра.
— Как это случилось? — Борис Барнет предложил мне роль в фильме «Щедрое лето». А директор сказал: не отпускаю, надо ехать на гастроли. Хотя меня легко было заменить. Я ему: но вот Андрей Абрикосов снимается, и вы его отпускаете. А он: «Сравнила!» Я очень обиделась на это «сравнила!», хотя, действительно, нашла с кем себя сравнивать. Абрикосов был очень известный и талантливый артист. И я сказала директору: тогда я ухожу. И поехала в Киев к Барнету.
Это был выдающийся режиссер, которого все время оттесняли от настоящей работы. Сунули ему эту развесистую колхозную клюкву. Он в ярости рвал сценарий, переписывал целые сцены, пытался хоть как-то вдохнуть в картину жизнь. Видя мои попытки актерствовать, тихо говорил мне: «Нина, тебе это не идет». По сценарию первой парой были Оксана, Герой Социалистического Труда, и Назар, председатель колхоза. Моей Вере Горошко, преображающей колхозную ферму, и передовому бухгалтеру Петру Середе, которого играл Михаил Кузнецов, предназначено было оттенять их сложные производственные и личные отношения. Но Барнет сместил акценты, и мы с Мишей стали главными в фильме. Это была типичная культовая картина о сказочном расцвете сельского хозяйства. И странно, почему ее достали из запасников, часто показывают по телевидению, выпускают на кассетах, дисках.
— Быть может, потому, что в нем есть великие эпизоды? Например, как вы с Кузнецовым, влюбленные друг в друга, обсуждаете, сколько стройматериалов надо для строительства фермы. Вслух говорите о тёсе, о железе, о кирпиче, а глазами — совершенно иное. По своему внутреннему наполнению и волнению это же сцена Ромео и Джульетты. Или взять вашу встречу на мосту, где вы объясняетесь в любви, не сказав о любви ни слова. Немудрено, что фильм и теперь с интересом смотрится. А в свое время? — Письма приносили мешками, меня сразу все узнали. Этот фильм решили послать на фестиваль в Индию. И я была включена в состав делегации наших кинематографистов: кроме меня и оператора были Марецкая, Чирков, Кадочников — имена! Я впервые оказалась за границей — это в ту пору, когда об этом советские люди не могли и мечтать. Да еще в такой сказочной стране! Мы ехали на несколько дней.
В это время умер король Великобритании Георг VI, отец нынешней Елизаветы II. Индия была уже независимым государством, но Англия попрежнему имела большое влияние. Объявили траур, фестиваль приостановили. Мы пробыли в Индии два месяца! Изъездили ее вдоль и поперек. Я побывала в разных странах — и с театром, и как туристка, но ту первую поездку в Индию не забуду никогда. Нас принимали на ура. Моя Вера Горошко стала для индийцев вроде какого-то национального образца. Ну и я немножко тоже… После «Щедрого лета» посыпались предложения сниматься. На некоторые я согласилась.
Но кино тогда контролировал сам Сталин.
Он рассуждал так: чтобы прокатать картину по всей стране, нужен месяц. Вот двенадцати фильмов и достаточно, чтобы обеспечить идеологическую работу с населением. Был взят курс на создание гарантированных киношедевров.
В 1950 году в СССР было сделано 12 фильмов, в 1951-м — 9. Все фильмы, в которых я должна была участвовать, попали под карандаш.
И опять-таки, меня это не слишком опечалило. Я поступила в Театр сатиры, начала играть.
И на гастролях в Сталино (теперь это Донецк) встретилась с писателем Борисом Горбатовым.
Он был очень известным, его книги «Мое поколение», «Необыкновенная Арктика», «Непокоренные», «Донбасс» широко издавались, по его сценариям ставились фильмы.
На третий день знакомства он сделал мне предложение. Я сказала: «Вы что, с ума сошли?» Спустя какое-то время получаю письмо от его друга, Константина Симонова: как вы могли такое сказать, так отнестись к чувству человека, он страдает?! Я ощутила себя преступницей.
Борис был мягким, деликатным, заботливым, вдохновенным, чувствительным и ранимым человеком. Он интересовался всем на свете, был отзывчивым и мужественным. Но, несмотря на внешне благополучную судьбу, в душе его не было благополучия, лености, сытости. Я бы даже сказала, что он раздваивался. С одной стороны, он свято верил в коммунизм, в партию, с другой — не мог не видеть и не переживать оттого, что реальная жизнь сильно расходится со словами и идеями. Наверное, это раздвоение и ускорило его болезнь и смерть. Он прекрасно относился ко мне. Совершенно обожал наших двойняшек, Лену и Мишу. Меня хорошо приняла его мама, Елена Борисовна. Я слышала, как она отвечала обо мне по телефону: «Нина такая невидная, серенькая, но зато непьющая.
С красавицами мы уже намучились».
До меня Горбатов был женат на артистке Татьяне Окуневской. И очень любил ее. А она, по-видимому, нет. В последние годы в печати и по телевидению она говорила о Борисе зло и несправедливо. Мне сказали, что в своей книге воспоминаний Татьяна Кирилловна упомянула обо мне лишь единожды как о некоей артистке, которая неизвестно почему поселилась в ее квартире. Однако именно я, из-за того что Борис не мог этого делать сам, посылала ей в лагеря посылки. И подписывала: Архипова.
Борис умер в начале 1954-го, когда наши дети были совсем крохами. Никогда не забуду, как он перед смертью смотрел на меня, словно прося прощения за то, что умирает и покидает меня.
Горбатов — короткая, но очень заметная веха в моей жизни. Мой второй университет.
— А как складывались ваши дела в Театре сатиры? — Этот театр стал моим домом. Моей второй семьей. Именно в его стенах я стала профессиональной артисткой. На его сцене я и сыграла свои лучшие роли.
— В том числе те пять великих, о которых говорит ваш сын? — Он имеет в виду принцессу Апрелию в «Волшебных кольцах Альманзора» Тамары Габбе, Хезиону Хэшибай в «Доме, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу, Эржи в спектакле «Проснись и пой!» Дьярфаша, Иветту Потье в «Матушке Кураж и ее детях» Бертольда Брехта, Бабушку в полицейской комедии «Восемь любящих женщин» Робера Тома. Но было много и других, как мне кажется, хороших ролей.
Интересных если не для зрителя, то для меня самой — они помогали мне набирать характерности, накапливать желанное мастерство.
Это было непросто. Нужно было преодолевать себя. Помню, как не давалась мне роль проститутки в «Матушке Кураж». По замыслу режиссера Марка Захарова я должна была быть и вульгарной, и злой, и даже плюнуть в зал. Это у меня никак не получалось. Тогда Марк Анатольевич отвел меня в сторону и сказал довольно язвительно: «Нина Николаевна, вы не думайте, что вы такая хорошая, вас так все любят, дают голубые роли. Вы покопайтесь, покопайтесь в себе, в своей жизни. Может быть, найдете что-то такое, от чего вам захочется плюнуть».
Я всегда играла эту роль с упоением.
— После «Щедрого лета» вы продолжали сниматься в кино?
— Нет. Не появлялась двадцать лет. Потому что… не могла: я поступила в третий университет.
После смерти Бориса за мной стал ухаживать артист нашего театра Георгий Павлович Менглет. Красавец, от которого все женщины теряли голову. Первый любовник на сцене.
И первый — в жизни. Сети он раскидывал умело. Сначала просто меня жалел: какая я бедненькая, сколько испытаний выпало на мою долю. Потом стал провожать меня, приходить в гости. Я жила с мамой Бориса Горбатова, Леной и Мишей. Дети как-то сразу полюбили его за остроумие, веселость, обаяние. Мама тоже расположилась: Жорик — артист до мозга костей — не пил ни капли. Он стал своим в доме. Я же в него влюблялась постепенно. У него была жена, дочь. У меня трое детей. Попробуй разберись тут.
Но Менглет не отступал. Как говорила наша общая с ним подруга, первый любовник «подорвался» на Архиповой. Мы прожили с Жориком (а так звали его все близкие и знакомые) без малого 50 лет. И я благодарна Богу за это счастье. Этот университет оказался самым успешным.
Я никогда не испытывала чувства ревности.
Может быть, потому, что не мужчины меня покидали, а я их. Я и Жорика по-женски никогда не ревновала. Если мне в театре «доброжелатели» говорили: «Нина, смотри, он расцеловался с такой-то», я отвечала: «Ну и что? Значит, жив курилка!» А вот Жорик, кажется, меня ревновал. Это он мне запретил сниматься: «Или я, или кино». Потом он жалел, что я многое упустила. Ну и что? Зато приобрела больше.
Мы много работали с Менглетом в театре. Он воспитал моих детей. У нас сложилась огромная и дружная семья. И сегодня, когда Георгия Павловича уже нет, она не рушится, а растет и крепнет.
— На Интернет-странице Московского академического театра сатиры вы занимаете место в первом ряду труппы этого театра, однако в афише ваше имя не встречается… — Да, и это моя боль. Все прежние спектакли по разным причинам сошли, а в новых для меня нет ролей, в них самоутверждается молодежь. Наверное, в этом нет ничего удивительного и плохого, я нисколько не сержусь на молодежь — но каково артистке, всю жизнь отдавшей театру, годами жить в ожидании роли! Некоторую отдушину дает телевидение — зовут в различные передачи: рассказать о себе или вспомнить о ком-то и очем-то. Не совсем забыл меня и кинематограф. Только что снялась у Никиты Михалкова в «Утомленные солнцем-2». Фильм о войне, сложный, тяжелый, но работать было увлекательно, радостно.
Вообще, жить так интересно! Некогда ни унывать, ни скучать.
У меня трое взрослых детей, пятеро внуков и правнуки. Всего 17 человек. Моя старшая дочь Наталья Голубенцева, которую все знают как Степашку в передаче «Спокойной ночи, малыши», живет отдельно. Старший ее сын Никита — компьютерщик, младший Митя — музыкант. У Наташи есть и внуки.
Со мною вместе живут моя дочь Елена с мужем и сыном и мой сын Михаил с женой и детьми. Дочь преподает английский язык, сын и его жена — врачи. Мы все любим друг друга.
Правнуки называют меня Ниной. Я не возражаю. Чего церемониться? Я обыкновенный, простой человек.
— Обыкновенный? Но, Нина Николаевна, для того чтобы прожить такую большую и яркую жизнь в нашей стране во времена, которые выпали вам, нельзя быть человеком обыкновенным. Иначе ничего не получится. Вы… — Нет-нет, самый обыкновенный. Спросите, кого хотите.
Нина Николаевна Архипова, артистка театра и кино. Народная артистка России. Окончила театральное училище им. Б.В. Щукина. С 1943 года — актриса театра им. Е.Б. Вахтангова, с 1951 года — Театра сатиры. Играла в спектаклях по пьесам Э. Ростана, Б. Шоу, Б. Брехта, Л. Пиранделло, Э. де Филиппо, В. Маяковского, В. Катаева, В. Соловьева, Т. Габбе, Н. Погодина, В. Розова и др. В 1947-м начала сниматься в кино. Участвовала в фильмах «Наше сердце», «Щедрое лето», «Телеграмма», «Ох, уж эта Настя», «Одиножды один», «Огненный мост», «Семья Зацепиных», «Ошибки юности», «Утренний обход», «Два гусара», «Вознесение», «Мелодрама с покушением на убийство», «Утомленные солнцем-2», «Next-3» и других, а также в многочисленных выпусках киноальманаха «Ералаш». Всего в театре, кино, на радио и телевидении сыграла около 100 ролей. Вице-президент благотворительного общественного фонда содействия театру и телевидению «Маски» им. И.М. Смоктуновского. Член Совета Международной академии театра.