Кучинский А В - Тюремная энциклопедия - Страница 144
шку, зек подобрался к проволочному заграждению и прокусил про-ход. Затем пересек контрольную полосу и подбежал к последнему загражде-нию. Урка закинул веревку со стальным крюком на стену и, подобно альпи-нисту, стал шагать наверх. В это время "вертухай" действительно смотрелв другую сторону и, казалось, не замечал беглеца. Но едва тот подобралсяк краю забора и ухватился за него руками, сержант резко повернулся,вскинул автомат и начал целиться. Выждав секунду-другую, он нажал наспуск. Длинная очередь скосила зека, упавшего по ту сторону заграждения.Устав караульной службы уже много десятилетий рассматривает последнююполосу препятствия (обычно высокий бетонный забор) как грань между по-пыткой побега и побегом, границу между жизнью и смертью. Упади зек поэту сторону забора - хлопот не оберешься. Возникает масса вопросов, пер-вый из которых: почему не было предупредительных выстрелов? Но беглецлежал вне колонии, вне закона, который еще охраняет его жизнь.Младший сержант внутренних войск в отпуск таки отправился. Хотя смер-тельно раненый зек, уже будучи в больнице, не поскупился на эпитеты вадрес подлого охранника (перед тем, как навсегда потерять сознание,подстреленный в голову и спину беглец кратко изложил суть "сговора"),никакой реакции, в том числе и эмоций, это не вызвало.Лагерная братва даже не пыталась отомстить коварному сержанту засмерть доверчивого зека. А может, просто не сумела.
"Дождик капал на рыло и на дуло нагана"
Возвращаясь к блатному песнопению, стоит заметить, что оно уже давноувековечило тему тюремно-лагерных побегов. Рифмованные оды побегам, ве-роятно, возникли вместе с тюрьмами. И писали их, естественно, не законо-послушные граждане. Скажем, старая тюремная песня, которую так любил на-певать Григорий Котовский, сидя в кишиневском допре, появилась еще в по-запрошлом столетии, якобы в стенах Владимирской тюрьмы:Не ваше дело, часовой.Вам на часах должно стоять.А наше дело удалое,Как бы из замка убежать.Многострадальные герои блатных песен гибнут под пулями часовых и кон-воя, раздираются собаками, дерутся с хищниками в таежной глуши, замерза-ют в буреломах или же, в конце концов, уходят от погони (к примеру, за-цепившись среди тундры за курьерский поезд "Воркута-Ленинград"). Мотивом"рывка" обычно выступает умирающая мать или же негаснущая любовь к дамезарешеченного сердца. Тот же Иван Кучин в той же песне о безымянном зекеи коварном ефрейторе мать упомянул уже в начале песни:Мать прислала письмо: "Захворала, сынок.Знать, готовить белье уж приходит мне срок.Только прежде, чем в путь, мне хотя бы разокПеред смертью взглянуть на тебя бы, сынок.Потеряла покой, все одно: как ты там?Неужели с тобой уж не свидеться нам?Я б примчалась к тебе, да подняться не в мочь".И на дерзкий побег он пошел в ту же ночь. Из воровской рифмованной классики в начале 80-х давила слезу песня,щедро напичканная уменьшительными формами речи:Вот стоит избушечка, ветхая, печальная.Белая акация во дворе цветет.У окна старушечка, лет уже не мало ей.С Воркуты далекой мать сыночка ждет.Вот однажды вечером принесли ей весточку,Сообщили матери, что "в расцвете лет,Соблазнив приятеля, ваш сыночек ВитенькаТемной-темной ноченькой совершил побег".Он ушел из лагеря в голубые дали,Шел тайгой дремучею ночи напролет,Чтоб увидеть мамочку и сестричку Танечку.Шел тогда Витюшеньке двадцать первый год.Вот однажды Витенька постучал в окошечко,Мать, увидев сына, думала, что сон."Скоро расстреляют, дорогая мама".И, прижавшись к стенке, вдруг заплакал он. Или же: . И на широкой груди, Лаская родную старушку, Я сказал: "Ма-ма, веди, Веди ты в родную избушку". За круглым семейным столом Полнейналивайте бокалы. Я пью за родные края, Я пью за тебя, мать родная. Ипью я за тех матерей, Что сына ТУДА провожают И со слезами в глазах Дитяна пороге встречают. "Сын мой родной, дорогой, - Ты вся в слезах прокри-чала. - Сын мой вернулся домой, И жизнь моя радостней стала".
Вологодский конвой шутить не любит
"Мертвые не возвращаются с погоста". Так любили говорить каторжане,намекая на свое пожизненное заключение. В царской России каторжные рабо-ты были сопряжены с поселением в Сибири навсегда. Арестант выбрасывалсяиз общества, изолировался в суровой дикой глуши, где постепенно зверел исам. Он уже не надеялся когда-нибудь вернуться, и для многих это былоедва ли не самым страшным. Каторжанин умирал для родины, родных и преж-них друзей. Безысходность терзала узника, его душа осознанно или подсоз-нательно требовала перемен, а попросту - побега. Когда он в один из днейуходил в бега, каторга говорила: "Он ушел менять свою судьбу". Если из-менить судьбу не удавалось и беглец возвращался на круги своя, смиренноожидая плетей, все вздыхали: "Не подфартило". Сам смельчак стыдливо пря-тал глаза, как бы стесняясь своей невезучести. При пожизненной каторгепобеги и отлучки считались неизбежным и даже необходимым злом. Это злосравнивали с предохранительным клапаном, который дает выход отчаянию исохраняет последнюю надежду. Отними у вечного узника последнюю надежду -надежду вернуться с погоста, - и он станет непредсказуемым. В какой фор-ме проявится его отчаяние, можно было лишь догадываться.Нынешняя Россия надежно оберегает погост, с которого еще никто невернулся. Восстановив пожизненное заключение, она облюбовала для приго-воренных остров Огненный с его странной и страшной славой. В глубинедремучих вологодских лесов, где к человеку еще не успели привыкнуть,ютится насыпной (т.е. искусственный) остров, окруженный со всех сторонводой. Огненный родился в середине XVI века и был уготовлен для ссыльныхмонахов. В 1962 году МВД РСФСР вернуло острову исправительно-трудовуюфункцию, разместив на нем вышки и ряды колючей проволоки. Так в Бело-зерском районе Вологодской