Как молоды мы были… Как ЭМОлоды они…
В конце 40-х множество групп молодых людей из разных уголков Советского Союза привозились в Силламяэ для строительства и последующей работы на местном металлургическом заводе по переработке сланцевых руд с целью получения окислов оксида урана для изготовления ядерного оружия СССР. Организовать строительство этого предприятия Сталин поручил Берии. В 1946 году завод решено было строить на месте бывшего сланцеперегонного завода эстонско-шведского консорциума (он был построен в Силламяэ в 30-е годы), от которого после войны остались только руины. Возводился новый завод, параллельно и город. И делали это те самые 17-18 летние. Сегодня даже трудно представить, сколько на своих плечах вынесли тогдашние мальчишки и девчонки. И, без сомнения, всем им дорог каждый уголок в Силламяэ. Многие из старожилов помнят, как 60 лет назад приехали, как устраивали свой быт, благоустраивали город, еще и не имевший в то время такого статуса (а молодые люди составляли тогда основное его население), помнят так ясно, будто это было вчера.
Одним из первых среди сегодняшних старожилов в Силламяэ приехал ленинградец Федор Николаевич Королев, тогда ему было восемнадцать. Его стаж работы в Силламяэ — 52 года: в заводской энергоцех Федор Николаевич пришел помощником машиниста, дослужился до начальника смены, на заслуженный отдых отправился в 1999 году.
- Я приехал в июне 47-го. Приехал по совету двоюродного брата, который в Силламяэ из Ленинграда перебрался годом раньше. Он уговорил меня ехать в Эстонию, говорил, мол, успеешь ты вернуться в свой Ленинград, все равно тут пока "ловить" особо нечего. Блокада оставила свой след, хотя эти страшные годы мне посчастливилось провести за пределами города, в Ростове, что в Ярославской области. Всех детей вывозили подальше от Ленинграда, а я упрямился, ехать не хотел и поначалу оставался в городе, и хотя Октябрьская железная дорога была уже перерезана, мама одноклассницы все же увезла меня к моим школьным товарищам. А в Силламяэ предлагали перспективное место работы. Да я и сам понимал: надо ехать. Ну куда я, здоровый парень с пятью классами образования, могу устроиться в Ленинграде, чтобы прокормить себя? Старшему брату, который работал токарем на Кировском заводе и проработал там всю блокаду, давали 600 грамм хлеба, а это для крепкого молодого мужчины — не еда. Так я в Силламяэ и уехал, да и прижился здесь.
Тогда жилые дома тут можно было по пальцам пересчитать. Приехав, мы — я и еще несколько ребят моего возраста — на первое время остановились у начальника станции Силламяэ Струнова, он жил в одном из двухэтажных домов, что стояли ближе к строящемуся заводу. Вскоре, когда было окончено строительство нескольких домов типа общежития, в основном предназначавшихся приезжим ленинградским проектировщикам, мы перебрались туда. Это был тринадцатый поселок (улица Толстого).
На момент приезда в Силламяэ у меня было всего-то пять классов образования, да свидетельство об оконченных в Ростове курсах счетоводов. Когда после блокады до возвращения в Ленинград я на некоторое время оставался в Ярославской области, мне там пришлось и скотину пасти… ну, кто из современных парней может похвастаться этим? (Федор Николаевич улыбается). И на торфяных болотах работать. Но так как несколько рабочих дней я прогулял, меня даже хотели отдать под суд, но я пошел учиться, тем самым избежав наказания. Девчонки-ровесницы подсказали, что есть такие курсы счетоводов при местном ремесленном училище, но для поступления на них нужно было иметь семь классов образования, и не долго думая, я подделал свои пять на семь и благополучно прошел учебу. В Силламяэ меня сначала хотели устроить приемщиком леса в пункте на Вайвара (леса тогда валили много, и там была целая пилорама) но я испугался, что не справлюсь, и что за мои ошибки вновь меня будут стращать судом, и не согласился там работать. Зато вскоре удалось устроиться помощником машиниста: из Ленинабада (в Таджикистане, ныне Худжанд, — прим. авт.) в Силламяэ пригнали энергопоезд, который строился английской фирмой "Викерс". Словом, жизнь потекла своим чередом.
— В Эстонию мы, двадцать шесть одногодок, выпускниц-лаборанток Волховского ремесленного училища, приехали в январе 1948 года, — рассказывает другой старожил Силламяэ Нина Константиновна Макарова, 40 лет проработавшая в центральной лаборатории завода. — Нам говорили, что сюда мы едем для работы на секретном заводе, а в какое точно место, никто из нас и не знал (из-за строительства завода после окончания войны Силламяэ стал одним из самых секретных и закрытых населенных пунктов Эстонии, долгое время его нельзя было найти на карте, а вместо названия использовали кодировку и впускали сюда только по особому разрешению, — прим.авт.). Сначала, пока силламяэский завод еще не был запущен, нас привезли в Нарву. До города мы добрались поздним вечером, устроились на ночлег, а когда утром вышли на улицу, просто ахнули — кругом одни руины. И такое это было жалкое и в то же время жуткое зрелище, что все мы как по команде стали плакать в голос, причитать, мол, не надо нам никакой работы, поедем обратно, домой. Нас успокаивал начальник химической лаборатории нарвской "красилки" (одного из объектов уранового комбината Силламяэ-Нарва, построенного на территории тогда еще будущего нарвского завода "Балтиец", — прим. авт.), обещал, что все образуется.
Так в Нарве на "красилке" мы проработали до июня и уехали в пункт своего главного назначения — в Силламяэ. Здесь нас поселили сначала в финские домики (эти небольшие деревянные домики — одни из первых жилищ для будущих заводчан до сих пор силламяэсцы называют между собой финскими, — прим. авт.), а когда достроили квартирные дома на улице Матросова (сегодня, пожалуй, старейшая улица в Силламяэ, — прим. авт.), то переселили туда. Быт у нас был более чем скромный: четыре человека в одной комнате, столько же в другой, кухня одна на восьмерых, удобства на улице. А у дома — грязи по колено, никакого намека на дороги, ходили только в резиновых сапогах. Вы, современная молодежь, таких условий себе и не представляете, и слава Богу.
Было тяжело, но мы жили, старались не горевать. Коллектив у нас был очень дружный, ведь мы были знакомы еще с училища. Помогали друг другу, несмотря на то, что зарабатывали мало, — каждый месяц (ведь хотелось одеться помоднее) все девчонки из комнаты складывались и кому-то покупали то сапоги, то пальто. Помню, сложились мне на пальто, сшили его по последней моде в нарвском ателье. Такие деньги заплатили… как от себя отрывали. Пришла я в нем на завод, так в тот же день его украли. Сколько слез было… Жаль было вещь, да и зима на носу. А стащили мою обновку заключенные, которые работали на строительстве завода (милиции тогда в Силламяэ не было, за порядком старались следить военные, охранявшие заключенных, но за всем им было не уследить). Потом в городе я увидела свое пальто на одной девушке, но уж поздно было кулаками махать. Спасла меня старшая сестра, она как раз приехала в гости и привезла с собой подходящий материал, из которого и сшили новое пальто.
Но молодость есть молодость: мы и на танцы бегали, часто на последние деньги. Все-таки хотелось повеселиться. И занятия в техникуме заводском прогуливали (при силламяэском заводе было создано собственное учебное заведение, которое работало по сменам и давало возможность получить профессию тем, кому в годы войны это не удалось, — прим. авт.), в одной четверти у меня было столько прогулов, что меня даже вызывал начальник смены, отчитывал. Да и с ребятами дружили, и гуляли допоздна и шумными компаниями собирались. А что еще нам, девчонкам, было надо?
Летом того же года (22 июня 1948 г.) в Силламяэ вместе с мужем из Ленинграда приехала Татьяна Павловна Боева, в общей сложности отдавшая силламяэскому сланцехиму 38 лет жизни, из которых 33 года трудилась на особо вредных работах.
— Я училась в девятом классе, мне было шестнадцать, когда началась блокада. Вскоре занятия в школе прекратились. Отец умер в начале 42-го, и чтобы выжить, мы с мамой на хлеб меняли фамильное серебро, — вспоминает Татьяна Павловна. — Но этого было, конечно, недостаточно и мне удалось устроиться медсестрой приемного покоя в детское отделение гражданского госпиталя (для ленинградцев, умиравших от дистрофии) на Крестовском острове (до и после войны там был дом отдыха), больше года проработала там. А летом 43-го администрация госпиталя направила меня в распоряжение горздрава, который в то время устраивал в пригороде, на станции "Песочная" (сейчас это место находится в черте Петербурга), первый с начала войны пионерский лагерь. Там я три летних месяца работала медсестрой у зубного врача. Осенью того же года по наряду Военного совета меня мобилизовали в войска НКВД по охране и обороне особо важных промышленных ленинградских объектов. Два года служила в Красной армии, несла пост на Монетном дворе. Когда по окончании войны, в 45 году, можно было демобилизоваться, я поняла, что идти-то мне некуда (за плечами было только 8 классов образования), и мне предложили остаться красноармейцем, я согласилась и прослужила еще два года. Вскоре познакомилась с мужчиной (он был намного старше меня), стали жить вместе. Он был инженером, но не все у него в Ленинграде шло гладко, да и у меня никакой специальности не было. Поэтому, увидев объявление о том, что на какой-то промышленный объект куда-то в Эстонию (точно мы не знали куда, Силламяэ-то был местом засекреченным) требуются работники, предоставляется жилье, и даже бронируется жилплощадь в городе, откуда приезжаешь (только работающим на силламяэском заводе это разрешалось), решили ехать. А когда бронь в 1958 году отменили, чтобы не потерять ленинградское жилье, мама (а она спустя два года после нашего отъезда тоже приехала в Силламяэ) с моей дочерью-первоклассницей (теперь она — художник — так и живет в Петербурге) поехали назад, в Ленинград.
Приехав в Силламяэ, сначала я работала в заводском отделе кадров, а окончив среднюю нарвскую школу №6 и поступив в техникум при силламяэском заводе, устроилась в отдел технического контроля, долгое время работала там мастером, ушла на пенсию в 1986 году.
Довольна ли я своей жизнью? Да. На моих глазах строился город, выросло не одно поколение его жителей. Возможность повидать в жизни такое, знаете ли, не каждому дается.
"Мы не ругаем молодых, мы радуемся успехам наших детей и внуков. Конечно, современной молодежи не объяснить, в какое время жили мы, да это и не нужно. У нас были свои испытания, у них теперь — свои. Мы понимаем, что время не бывает легким, и сегодня молодым приходится тяжеловато, — в один голос говорят повидавшие на своем веку. — Они много работают, много учатся. Ведь сегодня им самим нужно покупать себе жилье, платить за учебу, сегодня государство не будет заботиться о том, работаешь ты или нет, убеждать, предлагать работу или учебу (мы раньше и представить не могли, что так можно жить). А они, конечно, более развитые, чем мы (нас-то война образованием обделила), они лучше нас разбираются в этой жизни. Только бы они никогда не испытали всего того, что выдалось нам…".
…а они живут в этом городе сейчас
Взяли слово и молодые — те, кто родился и живет в Силламяэ сегодня. "Инфопресс" побеседовал с теми представителями силламяэской молодежи, кто называет себя ЭМО. Именно эту молодежную субкультуру принято считать наиболее загадочной, мрачной и деструктивной, даже ведущей к суициду, при этом встретить эмокидов можно практически в любом городе, но, конечно, в крупных городах их больше всего. "На самом деле это не так, — уверяют сами эмокиды. — Наша культура не несет ничего плохого, наоборот, старается донести до людей идею того, что помимо материальных ценностей в жизни человека должны быть и ценности духовные. Основа эмо — истинные, неподдельные и нескрываемые чувства и эмоции. Эмоции — вот движущая сила в жизни человека, главная из которых — любовь".
- По идеологии эмо не стыдно показывать свои эмоции: плакать, вслух говорить о своих проблемах и переживаниях (в том числе и парням). Но, по-моему, настоящих эмо в Силламяэ нет. Те, кто называют себя эмо, просто хотят быть на модной волне. Это такая игра в эмо, дань моде и только, — полагает двенадцатиклассник Михаил. — Красить ярко волосы, носить длинную челку, быть всегда печальным — не значит быть эмо.