Как дальний родственник Романовых выстрадал литературное признание
Поздней осенью 1850-го года, 165 лет назад, тульский помещик Александр Сухово-Кобылин был заподозрен в убийстве. Это громкое и долгое уголовное дело превратило Александра Васильевича в драматурга, которого критика ставила в один ряд с Грибоедовым, Гоголем и Островским…
Фото: Архив. Сухово-Кобылин в 1850-е годы.
Пролог
Богат, знатен и умен – этого вполне хватало, чтобы заиметь в свете не только друзей. О чем, впрочем, Александр Васильевич по молодости лет не задумывался и жил, как жил. Временами кутил. Удачно сиживал за карточным столом – крестьяне рассказывали, что он выиграл у графа Антонова деревню Захлебовку близ своей родовой Кобылинки на берегах Плавицы в Тульской губернии, да и кое-какие другие земли обрел. Увлекался лошадьми (в 1842 году победил в первой джентльменской скачке в Москве, став лучшим жокеем Россия – на ипподромах страны был даже учрежден приз имени Сухово-Кобылина) и женщинами. Промеж других дел занимался хозяйством – образцово обустроил в своих владениях конные и сахарные заводы, изобрел и внедрил аппараты для получения из бражки спирта-ректификата, производил водку «Кобылинка», успешно соперничавшую с популярными тогда «Петровкой» и «Поповкой». Часто ездил за границу, где в юности изучал точные науки, сельское хозяйство и философию в Гейдельберге и Берлин.
В одно из таких путешествий Александр Васильевич свел знакомство с парижской модисткой Луизой Элизабет Симон-Диманш, которое быстро привело их в постель. Позже Луиза приехала к Сухово-Кобылину в Москва.
Действие первое. Преступление и подозрение
Ноябрьской ночью Луиза таинственным образом исчезла из московской квартиры, оплачиваемой любовником, связь с которым длилась почти восемь лет. Днем ее тело случайно нашли близ Ходынского поля. Слухи об убийстве француженки сразу же разошлись по всей Москве, от низов до высшего общества, докатились и в Петербург – до самого императора.
«Иностранка Диманш была в любовной связи с молодым человеком Сухово-Кобылиным, который, как говорят, предпочел ей другую, и потому имя его упоминается при каждом рассказе с разными предположениями к разгадке этой ужасной драмы, – доносил шефу начальник 2-го округа корпуса жандармов генерал-лейтенант Перфильев. – До сих пор из многих предположений нет ни одного основательного. Следствием также еще ничего не обнаружено; но к раскрытию употребляются самые деятельные меры».
Такой мерой стал, в частности, арест Сухово-Кобылина. Александра Васильевича допрашивали одиннадцать часов, угрожая арестом всех родных, после чего заперли в «обстену с ворами, пьяной чернью и безнравственными женщинами». Ничего не добившись, его ночью в закрытой карете с опущенными шторами возят около двух часов по Москве, затем изолируют на несколько дней в каком-то неизвестном месте – «даже книг не давали», устанавливают открытую слежку за домом Сухово-Кобылина, распускают слухи о его признании в убийстве. И вдруг, совсем неожиданно для арестанта, отпускают на свободу под подписку о невыезде. Оказалось, что в преступлении сознались дворовые люди Александра Васильевича, «сидящие в разных полицейских частях», и у одного из них найдены вещи Луизы. Тем не менее, Сухово-Кобылина еще полгода терзали допросами и очными ставками, пока он не обратился к императору с письмом о незаконном преследовании со стороны следствия.
«Кобылин, отставной титулярный советник, не служащий дворянин, что уже само по себе в те времена не служило признаком благонамеренности; помимо того, он и по воззрениям своим, и по образу жизни был довольно независимым, и нельзя сказать, чтобы пользовался особыми симпатиями высшего московского общества, в котором вращался, – объяснял причины гонений его сосед по кобылинскому имению Рембелинский. – Связь его с француженкой была известна, француженок в то время в Москве было немного; не менее известен был в обществе и новый его роман с дамой из высшего общества всем известной, и вот «пошла писать губерния!»
Действие второе. Семь лет терзания
«Зализывать раны» Александр Васильевич отправился в Кобылинку, где сделал первые наброски задуманной в заключении пьесы «Свадьба Кречинского». Между тем точка в его деле все еще не была поставлена: дворовые люди отказались от прежних показаний как данных под пыткой, следствие никак не могло найти объяснения некоторым деталям преступления.
Прямых улик против Александра Васильевича как не было, так и не появилось, однако ему пришлось выдержать еще один, теперь шестимесячный арест. В дальнейшем его дело дважды прошло через все инстанции от Надворного суда до Сената, Государственного совета и императора. Эти годы терзаний основательно познакомили Сухово-Кобылина с нравами чиновничества. Так, суливший «дать делу положительный ход» обер-прокурор Лебедев на глазах у Александра Васильевича… съел полученную от него взятку – банковский билет в десять тысяч рублей. Это произошло, когда Сухово-Кобылин узнал (тоже за взятку) от судейских о готовящейся прокурорской резолюции, по которой его могли упечь на 20 лет каторги, и явился к Лебедеву с угрозой разоблачить мздоимца, заявив, что записал номер билета. «Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири», – констатировал Александр Васильевич.
Осенью 1857 года по предложению министра юстиции графа Панина дело об убийстве Луизы Симон-Диманш было окончательно закрыто, а Сухово-Кобылин и его дворовые люди оставлены свободными от всякой ответственности. «Оказывается, что и преступники равным образом оправдываются», – возмущался Александр Васильевич.
Не удовлетворилось и общество: преступник ведь так и не был найден и не понес наказания! Больше того, молва сочла «освобождение от ответственности» результатом закулисных интриг богатого барина, и до конца жизни навесила на него ярлык убийцы, увернувшегося от заслуженной кары.
«Фатальное это дело, — писала газета «Новое время» в 1903 году, — наложило глубокую печать на всю последующую жизнь Сухово-Кобылина и нанесло ему рану, с которой он и сошел в могилу». А «Московские ведомости» выразились так: «Несчастная история… заставила А. В. Сухово-Кобылина уединиться в деревне, а впоследствии большею частью жить за границей».
Действие третье. Театральное
Осенью 1854 года Александр Васильевич «Свадьбу Кречинского» сдал в цензуру, которая поставила на пьесе, по его собственному выражению, «красный крест». Это не помешало ей пойти по Москве в списках, звучать на семейных, домашних читках и иметь огромный успех. Но лишь через год «Свадьба» увидела сцену Малого театра, причем директор Императорских театров Гедеонов смошенничал, обманув автора с оплатой.
«Вчера давали пиэссу – впечатление сильное, успех большой, но мог бы быть и больше, – сообщал Александр Васильевич матери. – Публика была озадачена, была кабала, последнее действие взяло свое. За ложи платили до 70 рублей серебром, все было набито битком. Завтра дают опять, и уже мест нету, все взято. Меня вызывали, но я не вышел. Не стоят они того, чтобы я перед ними поклонился».
В эти дни до Александра Васильевича доведено было постановление Сената: «за любодейную связь с Симон-Диманш» подвергнуть его «строгому церковному покаянию для очищения совести». Оно состоялось на паперти церкви Вознесения в Брюсовом переулке, близ дома, где жила Луиза. «Так сбывается непостижимейшее и невозможнейшее в жизни, два великих события рядом: одно нежданно-негаданно дает венок лавровый, другое бесчеловечною рукою надевает на голову терновый», – печально размышлял драматург.
Эпилог
Он продолжил «Свадьбу» пьесами «Дело» и «Смерть Тарелкина», также имевшими успех. В конце 1860-х годов трилогия вышла под единым названием «Картины прошлого». В свет Александр Васильевич больше не выезжал, большую часть времени проводя в Кобылинке, где занимался хозяйством и философскими трактатами. Сухово-Кобылин первым перевел, например, все труды Гегеля и писал собственный философский труд. К сожалению, большинство его рукописей погибло при пожаре, случившемся в барском доме зимой 1899-м. Четырьмя годами ранее он говорил приехавшему в Кобылинку за интервью репортеру «Нового времени» Юрию Беляеву.
«Статный красивый старик в костюме, изобличающем европейца – и даже щеголеватого европейца, но в старомодном сером цилиндре, быстро идет впереди и подсмеивается над моей усталостью», – писал журналист. – Александр Васильевич все повторял: «Дело» – моя месть. Месть есть такое же священное чувство, как любовь. Я отомстил своим врагам! Я ненавижу чиновников».
Он, действительно, отомстил, пригвоздив пером чиновничью Россию к позорному столбу. Пьесы его актуальны и сегодня…