М. Ломоносов. Все естество оживляющий дух
Аннотация. Данная статья представляет собой исследование подходов М. В. Ломоносова к изучению русского стихотворства и русского языка как системы, особенностей его развития как сложного разветвленного процесса. В видении ученого-просветителя, язык – живая сущность, находящаяся в постоянном движении и обновлении. С одной стороны, язык уподоблен природе и так же, как она, развивается по естественным законам, с другой – подобен человеку и обладает специфическим характером, который унаследовал от своего народа и земли российской. Изучая природу и своеобразие русского языка, Ломоносов получал откровения о законах общения, подвижничества, научно-интеллектуальной эволюции, в соответствии с которыми обновлялось российское общество и культура XVIII в. Ключевые слова: русское стихотворство, русский язык, Ломоносов, наука, законы природы, рассуждение, версификация.
М.В. Ломоносов, на протяжении всей жизни занимавшийся филологией наряду с естествознанием, написал несколько работ о русском языке, имевших большой резонанс в России XVIII и XIX вв. Во время учебы в Германии Ломоносов написал «Рассуждение о нашей версификации вообще» и в сентябре 1739 г. отправил его из Фрайберга в Россию в качестве приложения к оде «На взятие Хотина». Только после смерти автора «Рассуждение» было напечатано как самостоятельное произведение под названием «Письмо о правилах российского стихотворства» (1778) и стало предметом историко-литературных, литературоведческих, поэтологических и лингвистических штудий. Наша задача, лишь частично выполненная в рамках небольшой статьи, заключается в том, чтобы рассмотреть комплексно и детально аспекты учения М.В. Ломоносова о связи языка с природой, о его духовной стороне и структурных особенностях. Сын помора и сын своего отечества, который «из простой хижины шагнул в Академию» [2, c. 158], человек энциклопедических знаний, естествоиспытатель и филолог, он с большим трепетом относился к русскому языку, как языку науки и поэзии, и стал первым российским русскоговорящим академиком, первым ученым, пишущим трактаты и читающим лекции на русском языке. «Наш северный гений», как назвал его К. Н. Батюшков [2, c. 157], прославился не только тем, что «лирою гремел» («Свисток»), но и ученым подходом к языку, как объекту трезвого анализа. Уже в «Рассуждении»-«Письме о правилах российского стихотворства» было представлено новое видение языка, как динамического процесса и «сосуда» для «все естество оживляющего духа» [7, c. 86]. В понимании ученого-просветителя язык – источник таинства и откровения; уподобленный природе, он, в отличие от нее, обладает особым характером, унаследованным от своего народа и родной земли. Сторонник развития отечественного просвещения, Ломоносов ратовал за самостоятельность "российской науки" [3, с. 134], был противником навязывания языку неестественных правил, а отечественным поэтам – предписаний по развитию силлабической системы, не отвечающей исконной природе живого русского языка. Предлагая ученому собранию «о российской версификации мнения», Ломоносов подошел к этому вопросу творчески и прозорливо. Для него культура, наука, язык, поэзия и природа в равной степени были объектом наблюдений и опытов, предметом изучения и теоретических обоснований. Экспериментальные открытия соответствовали естественным законам развития, а не привнесенным извне правилам. Ученый поэт первым увидел связь между богатством российской природы и большими возможностями русского языка. Изучая фонетическую и морфологическую структуру в сравнении с другими языками, Ломоносов фактически заложил основы сравнительного языкознания в России. Исследуя особенности силлабической и силлабо-тонической систем, он обосновал необходимость введения в поэтическую практику двусложных и трехсложных стоп, по примеру греко-римской и немецкой поэзии. Изложенные в «Рассуждении» мысли о языках и их системном изучении положили начало дискуссии о русском стихотворчестве, перешедшей в состязание, главным образом, между Ломоносовым, поддержавшим его Сумароковым, и В. Тредиаковским. Дискуссия стала началом споров о принципах русского стихосложения, которые растянулись почти на два столетия, вылившись в дискуссию вокруг содержания и формы перевода. Подход, который заложил М. Ломоносов, был основан на творческом исследовании «природных» особенностей русского языка. Второй подход, более ранний, был заложен в XVI – XVII вв., в период заката «византийской эпохи» на Руси и наступления эпохи западноевропейского влияния. Под воздействием польских философов-просветителей находились писатели-полемисты и филологи, вышедшие из «братских школ» [5, с. 136]. В их числе был упоминаемый Ломоносовым писатель и критик Мелетий Смотрицкий (ок. 1578 – 1633), воспитанник Острожской школы, автор «Грамматики словенской» и знаменитого «Треноса». В «Треносе» («Плаче»), изданном в 1610 г. в Вильно под именем Теофила Ортолога, М. Смотрицкий создал образ страдающей матери-церкви, не православной, а католической, «по существу тождественный образу матери-родины» [5, с. 137]. Под влиянием взглядов польского историка XVI в. Матвея Стриковского, автора «Хроники польской» (Кенигсберг, 1582), названной в ломоносовском «Рассуждении» «Сарматской хронологией», М. Смотрицкий предложил применить в России по примеру Польши правила силлабического стихосложения. Выступив в «Рассуждении» против этой традиции, Ломоносов подкрепил свою точку зрения доводами, к которым пришел в результате своих наблюдений: Того ради совсем худо и свойству славенского языка, который с нынешним нашим не много разнится, противно учинил Смотрицкий, когда он е, о за короткие, a, i, v за общие, и, ; с некоторыми двугласными и со всеми гласными, что пред двумя или многими согласными стоят, за долгие почел. Его, как из первого параграфа его просодии видно, обманула Матфея Стриковского Сарматская хронология, или он, может быть, на сих Овидиевых стихах утверждался: de Ponto, lib. IV, eleg. 13) [8, с. 10].
Во-первых, Ломоносов был против применения к русскому языку правил о долготе и краткости гласных звуков и чуждого ему правила ударения, по примеру французского и польского языков. Во-вторых, он был против уравнивания разных славянских языков и механического следования польским нормам стихосложения, даже если образцом и служили знаменитые римские стихи из книги IV «Посланий с Понта» Публия Овидия Назона (Epistulae ex Ponto), написанных в период ссылки в «страну гетов и сарматов». В-третьих, он возражал также против правил силлабической системы, навязанных польскому языку, который не сильно отличается от русского. Исследуя особенности российского (русского), польского и французского языков, Ломоносов прежде всего обращал внимание на их морфолого-фонетические различия, которые следует учитывать в стихотворчестве: Не знаю, чего бы ради иного наши гексаметры и все другие стихи, с одной стороны, так запереть, чтобы они ни больше, ни меньше определенного числа слогов не имели, а с другой, такую волю дать, чтобы вместо хорея свободно было положить ямба, пиррихия и спондея, а следовательно, и всякую прозу стихом называть, как только разве последуя на рифмы кончающимся польским и французским строчкам? [8, с. 12].
Упоминая «Московские школы», Ломоносов имел в виду, прежде всего, Славяно-греко-латинскую академию в Москве (где учился с 1731 г.), принявшую правила силлабического стихосложения, которые из Польши «пришед в Москву» (через Украину) [8, с.16]. При этом Ломоносов установил сходство российского (русского) языка с греческим и латинским. Греческий язык, по своему характеру синтетический, испытал в византийский период воздействие не только восточных языков, но также славянских, имел с последними «некоторые общие черты» [10, c. 5]. Прежде всего, это наличие флексий, служащих средствами формообразования и выражения связей между словами, разнообразие типов склонения, также сложная система глагольных времен, залогов и наклонений [10, c. 6 – 7]. В русский язык грецизмы проникали большей частью через непосредственное общение и через языки-посредники, в частности, старославянский язык, на который в Византийскую эпоху были переведены церковные книги. С другой стороны, через церковнославянский язык, а также языки-посредники в русский язык проникали латинизмы [10, c. 7].
Однако не в перечисленных выше свойствах и особенностях видел Ломоносов главное сходство греческого и русского языков (всеми перечисленными достоинствами в равной степени обладал и польский язык), но в их близкой силлабо-тонической структуре, в подвижном ударении. Для польского языка, в котором ударение в словах всегда стоит на предпоследнем слоге, естественны женские рифмы. Французский язык отличается постоянным ударением на последнем слоге и для него типичны мужские рифмы. В русском языке естественно употребление и мужских, и женских рифм, а также различного количества слогов в строке. Потому в «Рассуждении» Ломоносов обратился к русским стихотворцам с призывом не подражать французам: Французы <…> нам в том, что до стоп надлежит, примером быть не могут: понеже, надеясь на свою фантазию, а не на правила, толь криво и косо в своих стихах слова склеивают, что ни прозой, ни стихами назвать нельзя [8, с. 13]. Однако, следует заметить, что «стихи Боало-Депро» (Никола Буало-Депрео, 1636 – 1711) по-прежнему оставались для русского поэта-классициста образцовыми и ода, посвященная взятию фландрской крепости Людовиком XIV (1692), опубликованная вместе с «Рассуждением об оде» (1693), приводится в качестве таковой.
В сознании ученого-естествоиспытателя и поэта скрестились метафизика и диалектика, античные и средневековые мифологемы. При этом поэтонимы и пиетизмы уживались с рационализмом, силлогизмами, формально-логическими выкладками и представлениями. Выстраивая риторическую парадигму исследования, Ломоносов немало сделал для развития русской риторики, «сладкоречия», как он говорил. В традиции древнегреческой науки и риторики как «инструмента абстрагирования, средства упорядочить, систематизировать пестроту явлений» [1, с. 16], он создавал новые слова для науки и культуры, обогащал и корректировал состав русского языка. Язык его трактатов и силлабо-тонической поэзии отличается самобытностью: это уже не латынь, не греческий или немецкий, на которых писали ученые книги, даже не старославянский, а русский язык науки XVШ в., ни в чем не уступающий другим «ученым» языкам: российский наш язык не токмо бодростию и героическим звоном греческому, латинскому и немецкому не уступает, но и подобно оным, а себе купно природную и свойственную версификацию иметь может [8, с. 13].
В целом структурные принципы ломоносовских трактатов и стихов тяготеют к античным риторическим и поэтическим образцам. Тем более ученый поэт отдавал предпочтение ямбическому размеру, которым славил «любезное отечество» в одических стихах. По его мнению, четырехстопный ямб усиливает благородство и возвышенность содержания и потому более всего подходит для сочинения од, одна из которых была предложена на рассмотрение почтеннейшего академического собрания. Ученая дискуссия Ломоносова и Сумарокова с Тредиаковским о выразительных средствах языка и свойствах двухмерных размеров, приобретшая широкую известность к середине XVIII в. и закончившаяся победой Ломоносова, имела в дальнейшем большое значение для развития русской поэзии. Иронизируя по поводу рифмы ходуль – красовуль [8, с. 16], Ломоносов полагал, что устранение искусственных ограничений откроет небывалые возможности для ритмики русского стиха. Он рассматривал размеры с точки зрения художественной экспрессивности, утверждая, что ямб подходит для выражения мыслей и книжности, а хорей – для излияния чувств и описания элегических настроений, характерных для народного стиха. С этим утверждением В. Тредиаковский, проигравший состязание, но не смирившийся, так и не согласился. Он остался при мнении, что не в поэтическом размере суть: «ни хорей не нежен, ни ямб не благороден по себе, но что та и другая стопа и благородна и нежна по словам…» [11, c.13] и, таким образом, оказался «ближе к нашей современной точке зрения на экспрессию размеров», к современному понятию контекста [11, c.13]. Как бы то ни было, спор о размерах и состязание между поэтами имел для поэзии большое значение. «И мог ли Тредиаковский с братиею быть ценителем величайшего ума своего времени, ценителем Ломоносова?» – вопрошал романтический поэт К. Н. Батюшков [2, с. 156]. Ломоносов же постигал поэзию интуитивно, как Божий дар, в символах вертикали, унаследованной просветительским классицизмом от средневекового теоцентрического мировоззрения. В его видении природы, в представлениях о недрах земли присутствовала метафизическая устремленность к «высшим и абсолютным духовным ценностям» – к Богу, к божественной истине, что нашло воплощение в «Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» (1757), в знаменитой теории трех штилей, связанной с учением о жанрах и типах речений – церковно-славянских, общеупотребительных и разговорных, составляющих вместе литературный язык (язык богов), который должен быть понятным народу [3, c. 134], с одной стороны, с другой – отделенным от группы «неупотребительных», «обветшалых» и «подлых» слов. В своих научных сочинениях Ломоносов широко использовал метафору – признак высоко стиля. Метафора у него является способом воспроизведения и передачи естественнонаучной и одновременно языковой картины мира, особой модели знания и всеобъемлющего концепта, символического и научного мирообраза, выстроенного с помощью отвлеченных конструкций и образных ассоциаций, средствами как фигурального, так и логико-понятийного языка. Ни логический дискурс научных трудов Ломоносова, ни его поэтический дискурс не могут быть идентифицированы, как типичное подражание античности в силу иного соотношения конкретно-живописного и отвлеченного. В «Слове о пользе химии» (1751) и в «Слове о рождении металлов от трясения земли» (1757) Ломоносов-ученый оставался поэтом и оратором. Его научные трактаты о природе сочетают в себе пейзажное описание, размышление, обзор, географическую карту и художественное полотно, ландшафтное изображение, картину местности, но не схематичную, а ярко расцвеченную, динамичную, бурную, украшенную словесными деталями:
Какая горючая материя изобильнее оныя из недр земных выходит? Ибо не токмо из челюстей огнедышуших гор отрыгается, и при горячих из земли кипящих ключах и при сухих подземных продушинах в великом множестве собирается: но нет ни единой руды, нет почти ни единого камня, которой бы чрез взаимное с другим трение не дал от себя серного духу, и не объявил бы тем ее в себе присутствия [7, с. 87].
В таких зарисовках Ломоносова огромную роль играет метафизическая составляющая, символика света, тепла, огня и звуков. Природа предстает в различных образных трансформациях, образы стихий во взаимодействии подтверждают и усиливают мысль о богатстве и вечной красоте мироздания, как божественного творения и источника тайн, откровения для внимательного наблюдателя и пытливого исследователя. Фрагменты пейзажа, масштабные картины гор, образ недр в движении, выполнены мастером поэтического слова и одновременно в традиции просветительского топографо-геометрического видения. Слово подчинено созданию ослепительного образа-символа: в нем переплетаются конкретно-живописное и риторико-силлогическое, образное и линейно-абстрактное, логико-понятийное. Рефлексирующий человек выступает одновременно и созерцателем и активным наблюдателем, способным визуализировать и фиксировать увиденное в диахроническом срезе и описать движение по вертикали, направленной вверх к небу и вниз – в самую глубь земли. Штудируя древнюю литературу, обозревая и анализируя многочисленные источники, Ломоносов находил в книжных описаниях доказательства благотворного человеческого опыта в освоении естественных процессов, изыска воображения и изображения, эксперимента и абстрагирования от него. Для описания открытий, узнавания естественных процессов он подбирал выразительные средства из античной риторики [1, c. 21], создавал русские неологизмы, обогащая родной язык словами и выражениями, изобретенными с помощью транслитерации, транскрипции, калькирования и других способов языковых и переводческих трансформаций.
Как заметила А. С. Елеонская, проза М. В. Ломоносова находилась «на стыке науки и искусства» [4, c. 24]. Действительно, в «похвальных словах» и научных трактатах Ломоносов сохранял «высокий штиль»: возвышенную лексику и экспрессию, приемы комплементарности [4, c. 17], обращался к пышному слогу в панегирической традиции в восторженных описаниях состояний природы, ее мощи и величия. С одной стороны, представляя европейское, с другой – русское просветительское сообщество и русский ментальный и научный мир, Ломоносов в духе времени искал «истину, проверяемую и действенную в своей конкретности», сосредоточившись также на чувственном восприятии «монолитного и единогласного идеала эмпирической науки», познавательном процессе и поиске общих законов, определяющих объективную сторону жизни [9]. Он познавал природу, изучал ее законы как естествоиспытатель и как художник, формулировал механические и естественные законы земли как ученый и как поэт, параллельно изучая язык как откровение в границах законов научно-интеллектуальной эволюции и коммуникации, общения и подвижничества. Потому в языке он видел и конкретную, буквальную, однозначную реальность и ее незыблемую символическую основу.
1. Аверинцев С.С. Риторика как подход к обобщению действительности // Поэтика древнегреческой литературы. М.: Наука, 1981. С. 15–46. 2. Батюшков К.Н. Нечто о поэте и поэзии / К.Н. Батюшков. М.: Современник, 1985. 408 с. 3. Березин Ф.М. Ломоносов // Русский язык. Энциклопедия / под ред. Ф.П. Филина. М.: Сов. энциклопедия, 1979. С.134–135. 4. Елеонская А.С. Отечества умножить славу… / Ломоносов М.В. Для пользы общества… / сост., вступ. ст. и примеч. А.С. Елеонской. М.: Сов. Россия, 1990. С. 5-21; 356 –381. 5. Замалеев А.Ф. Отечественные мыслители позднего Средневековья. Конец XIV–первая треть XVII в./ А.Ф. Замалеев, В.А. Зоц. Киев: Лыбидь, 1990. 176 с. 6. Критика XVIII века. М.: Олимп, ACT, 2002. Режим доступа: http://az.lib.ru/l/lomonosow_m_w/text_0250.shtml 7. Ломоносов М.В. Для пользы общества… / сост., вступ. ст. и примеч. А.С. Елеонской. М.: Сов. Россия, 1990. 384 с. 8. Ломоносов М.В. Труды по филологии. 1739–1758 // Ломоносов М.В. ПСС в 11 т. Т. 7 / под ред. В.В. Виноградова, С.Г. Бархударова. М., Л.: изд-во АН СССР, 1952. 996 с. 9. Тарнас Р. Cтрасти западного ума [Романтизм и его судьба. Две культуры ] / пер. Т.А. Азаркович. М.: КРОН-ПРЕСС, 1995. Режим доступа: 10.Козаржевский А.Ч. Введение // Козаржевский А. Ч. Учебник древнегреческого языка. М.: МГУ, 1975. С. 5–11. 11. Эткинд Е. Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1973. 248 с.
Публикация: Жужгина-Аллахвердян Т.Н. «Все естество оживляющий дух»: М.В. Ломоносов о природе и языке // Россия в мире: проблемы и перспективы развития междунар. сотудничества в гуманитарной и социальной сфере / Материалы Междунар. науч.-практич. конф., Пенза, 11 декабря 2018 г., Москва – Пенза, 2018. С. 365 – 374.