Ирина Богачева: Мы не властны над временем. Но во многом властны над тем, что принято называть судьбой
Ирина Богачева - выдающаяся русская певица, представительница золотого века советской вокальной школы. В 60-80-е годы прошлого столетия она принадлежала к числу самых популярных в Советском Союзе и самых востребованных русских оперных певцов за рубежом, была одной из ярчайших звезд ленинградского Кировского (ныне Мариинского) театра. Недавно она отметила пятидесятилетие своей творческой деятельности.
Являясь ученицей легендарного петербургского вокального педагога Ираиды Тимоновой-Левандо и легендарного итальянского педагога Дженнаро Барра, у которого стажировалась в Ла Скала, Ирина Богачева и сама оказалась носительницей педагогического дара. Она возглавляет кафедру сольного пения вокально-режиссерского факультета Санкт-Петербургской консерватории, среди ее учеников — ведущие артисты российской оперной сцены. Пять лет сотрудничества связывают ее с Большим театром — Ирина Богачева включилась в деятельность Молодежной оперной программы (МОП) Большого театра практически с момента ее создания.
Ирина Богачева — народная артистка СССР (1976 г.), народная артистка РСФСР (1974 г.), заслуженная артистка России (1970 г.), лауреат Государственной премии СССР (1984 г.) и Государственной премии РСФСР имени М. Глинки (1974 г.). В 1983 году певица была удостоена Почетной грамоты Президиума Верховного Совета РСФСР, а 24 мая 2000 года Законодательное собрание Санкт-Петербурга присвоило Ирине Богачевой звание «Почетный гражданин Санкт-Петербурга».
Наш корреспондент встретился и побеседовал с певицей.
— Ирина Петровна, я хотел бы начать с истоков, вернуться к началу, к выбору пути. Вы родились в Петербурге. Ваша семья, культурная столица страны, какое влияние они оказали на Ваш выбор профессии и ее блестящее развитие?
— Бабушка рассказывала мне, что мой дедушка бурлачил на Волге, и у него был потрясающий бас. Говорят, что генетически все возвращается через поколение. Может быть, поэтому природа наградила меня голосом. Мой отец, Комяков Петр Георгиевич, профессор, доктор технических наук, работал заведующим кафедрой в Политехническом институте, был очень образованным человеком, знал четыре языка, с детства прививал мне любовь к ним, что впоследствии мне весьма пригодилось. Вы знаете, что оперы принято исполнять на языке написания.
К сожалению, отец очень рано умер, в 1947 году, блокада подорвала его здоровье. Мы эвакуировались после прорыва блокады в Костромскую область, а вернулись в Ленинград перед моим поступлением в школу. Не могу забыть, как я школьницей впервые побывала в Кировском театре на опере «Пиковая дама». Это было просто потрясение. Софья Петровна Преображенская пела Графиню. И созданный ей образ этой завораживающей тайны — до сих пор гениальный пример образа Графини. Кажется, что я до сих пор его вижу, так и стоит перед глазами. Вообще, если я увидела чтото невероятное, поразительное, оно остается на всю жизнь в моих глазах зримым образом. О чем бы я ни думала, возвращаясь к этой теме, у меня моментально вспыхивает то первое впечатление. Думаю, что это было той вспышкой, которая повлекла меня на сцену.
В школьные годы я занималась в разных кружках самодеятельности: и в хоре, и в кружке художественного слова. А в 17 лет наш педагог Язовицкий привел меня в Театральный институт. Правда, мне тогда еще 17 лет не исполнилось, но они все равно, посмотрев на меня, воскликнули в один голос: «Да, да. Возьмем эту девочку обязательно. Это живая Екатерина из «Грозы». И я думала, что, может быть, буду поступать в театральный. Папа мечтал, чтобы я занималась только иностранными языками, но меня это совершенно не интересовало. А вот когда я увидела Преображенскую на сцене, меня озарило: это — мое, то, что нужно, и я туда пойду, буду петь и буду петь эту партию, и буду работать в Кировском театре, и еще в Консерватории буду учиться петь. Как только у меня родилась эта мысль, я с ней уже никогда не расставалась. Еще в школе я четко знала, что стану певицей.
— Наверно, Вы всетаки понимали, что у Вас есть не только внутреннее желание, но и возможности, ощущали в себе талант?
— Конечно, я везде занимала первые места — на смотрах, конкурсах. А однажды на каком-то детском конкурсе заняла первое место, и мне прислали приглашение из училища РимскогоКорсакова: «Придите, пожалуйста, к нам, мы хотели бы с вами поговорить». Как выяснилось, меня хотели пригласить учиться. Я пришла, была больна совершенно: насморк, горло болит, голоса никакого. Они мне: «Ну, спойте».
Я что-то спела, а у меня голоса нет. У приемной комиссии возмущение: «А что ты к нам пришлато? С какой стати?». Я говорю: «Так я бы не пошла, это вы мне прислали приглашение». Они: «Может, ты больна?». Я говорю, что кашляю и у меня насморк. Все члены комиссии с изумлением в один голос: «Господи, так зачем же? Разве можно в это время петь? Поправишься, тогда обязательно приходи».
А я сказала: «Не приду. Все. Раз вы меня не взяли, я больше сюда не приду». Вот такой был с детства упертый характер: если я чего-то хочу, я все равно сделаю. Но это по отношению к себе. Другим я могу простить все: какие-то недостатки, разногласия — я тут же забываю, через секунду. Кроме, конечно, подлости, измены.
— Но мы знаем, что Ваш путь на сцену не был простым и легким. В Вашей жизни вскоре случилось несчастье, которое перевернуло все…
— В день моего рождения, когда мне исполнилось 17 лет, умерла мама. Сначала умерла бабушка, потом в 1947 году умер папа, а потом мама.
Сестрам в это время было 15 и 9 лет. И забота о них ложится на мои плечи. А я несовершеннолетняя, мне нет 18 лет, и я не могу быть их опекуном. Приехал мой дядя из Таллина, папин брат: «Ирочка, двоих мы, конечно, не потянем, но Галя уже постарше, а вот Наташка маленькая, она будет жить у нас в Таллине».
Я говорю: «Спрашивайте у Наташки». А та: «Я? Поеду от Иры? Никогда! Я буду только с ней!». Сестер забрали в детский дом, и дядя Миша говорит: «Наташ, ну неужели ты хочешь в детский дом, давай мы тебя возьмем, у нас есть все условия». Действительно, он там дом построил. Но Наташа категорически отказалась. Я в этот детский дом ездила каждую субботу, и я там знала не только своих сестер, но и всех детей, они меня обожали, я им пела.
Как-то однажды Наташка заболела, ее положили в больницу, я пришла, а меня не пускают. Она мне сказала, где окно. Я нашла его и до сих пор не понимаю, как я туда умудрилась забраться.
— Вам ведь пришлось пойти в училище?
— Да, после 10 класса я пошла учиться в техническое училище на специальность «швея», чтобы как-то зарабатывать в будущем на жизнь. Училась хорошо, я даже до сих пор могу что-нибудь сшить. Потом пригодилось. Я за границу все время езжу, естественно, все там покупаю, но никогда же не купишь то, что на тебе сидит идеально, все равно надо что-то переделать, подогнать, перешить. Поэтому я порой часами нахожусь на примерках, чтобы все было сделано так, как я хочу. Такое отношение к одежде мама привила с детства.
Я в детстве занималась еще и балетом, причем тогда, когда нас — маму с детьми — отправили из блокадного Петербурга в Кострому. Мама сразу по прибытию определила меня в балет, я занималась им два года. А балет воспитывает вкус к одежде, поэтому я выстаиваю на этих примерках часами, а если что-то не получается, так я еще и перед премьерой приду, распорю, сама переделаю.
— Это был нелегкий период жизни.
— Да, сложный, но, вы знаете, в такие периоды и воспитывается характер, умение как-то выжить, сконцентрироваться на проблеме. Ты обязан быть сильным. Хочешь не хочешь — обязан. В Консерватории стипендия была 22 рубля. Как на нее прожить, когда еще надо бегать каждую субботу помогать сестрам!?
— Как Вы сами считаете, кто тот человек, который приоткрыл двери в Вашу будущую творческую жизнь? Кого-то можно выделить?
— Таких людей много. Ираида Павловна ТимоноваЛевандо, мой замечательный учитель на всю жизнь. Маргарита Тихоновна Фетингоф, певица Кировского театра, которая преподавала во Дворце учащейся молодежи. Она просто за руку привела меня в Консерваторию и сказала: «Ты будешь здесь учиться». Меня сразу приняли. Но поскольку у меня не было музыкального образования, они определили меня в подготовительное отделение. Учиться я могла только на вечернем. Приходилось все время где-то подрабатывать. Я уже была лауреатом какого-то конкурса, учась в Консерватории, а работала в Театре комедии уборщицей.
Однажды идет концерт молодых лауреатов, и я там выступаю. Спела, потом переодеваюсь и начинаю полы мыть. Идет какой-то артист и так изумленно мне: «Ты же только что была на сцене!».
— Тогда это была не редкость, послевоенному поколению приходилось и учиться, и работать, и заботиться о своих близких.
— Конечно. Это все нас сплачивало. В коммунальной квартире, где мы жили семьей, было 44 человека. И вот когда подходила очередь уборки, я мыла всю квартиру. Ведь бабушка была совсем старенькая, мама больна, сестренки — крохи еще. А в то время не продавалось никаких моющих средств, только вода, хозяйственное мыло, веник. Вот веником трешь, трешь. Но, несмотря на плохие условия жизни, трудности — хорошая наука. Они формировали человека, воспитывали коллективизм, ответственность.
— Зато, когда Вы пришли в театр, Вы уже были адаптированы для работы в коллективе. Кстати, Вы пришли в театр совсем молоденькой.
— Да, меня пригласили еще студенткой третьего курса. Причем, одновременно и в Большой театр в Москву, и сюда, в театр им. Кирова.
— Вы выбрали ленинградский театр. Почему?
— Здесь могилы моих родителей, здесь сестры, здесь моя родина. Москва меня не привлекала совершенно. Если бы я захотела уехать, я бы уехала в Париж или в Италию.
— И вот Вы совсем юной пришли в Кировский театр оперы и балета с его сильной труппой, «звездной», как сказали бы сейчас. Как Вас приняли? Какова была атмосфера вашего вхождения в коллектив театра?
— Вхождение у меня было потрясающим! В Кировском театре проходил какой-то правительственный концерт, и я на нем выступала. Они послушали меня и сказали: «Ууу, так это наш уровень. Мы ее заберем». И меня вызвали в кабинет директора и сказали: «Мы знаем, что вас пригласили в Большой театр, но мы вас берем. Вы можете заканчивать консерваторию совершенно спокойно и ни о чем не думать. На некоторые концерты мы вас будем приглашать». И меня принимают в штат, платят мне зарплату, я только гастролирую с концертами, но в спектаклях еще не участвую, хотя кое-какие партии начинаю уже учить.
Когда закончила Консерваторию, впервые спела на сцене партию Полины в «Пиковой даме», в том самом спектакле, который так поразил меня в юности. Так что в театре приняли меня хорошо, как-то сразу мы все подружились. Не было никаких интриг, зависти, подсиживания и подобных неприятных вещей. Сразу близко стала общаться с Борей Штоколовым, Галей Ковалевой, Володей Морозом, Левой Морозовым, Вовой Атлантовым.
— Вы много ездили, выступали на всех ведущих площадках мира — Париж, Италия, Нью-Йорк, Токио, Вашингтон. А какая школа оперного пения с Вашей точки зрения лучшая?
— Всегда лучшей считалась итальянская школа, и, действительно, итальянские певцы обучены идеально. Но они учились у своих певцов, которые давали мастерклассы, зачастую жили в домах профессоров, то есть целиком были под надзором своего мастера. Поэтому там и культура питания, и умение себя вести, и умение себя подать давались наряду с музыкальным образованием.
Сейчас в Италии все иначе, поэтому она, увы, не дает больших певцов. Сейчас большие певцы — в основном, из Америки и из России. Итальянская и наша школы, в общемто, похожи, потому что многие наши певцы учились у итальянцев, стажировались. Я считаю, хорошая вокальная школа вообще одна, единая для всех. Ведь какая разница — научиться у итальянского педагога, или у русского, если русский педагог дает результат ничуть не хуже, а сейчас и гораздо лучше, чем итальянец. Вокальная школа — это умение петь в абсолютном дыхании, естественно, без микрофонов, чтобы это было дыханием в резонаторы — в верхний резонатор, в грудной резонатор, но это все дыханием освещается. Мы же все люди, голос внутри нас, поэтому выдумывать какую-то отдельную школу нет смысла, главное — поставить голос в дыхание для того, чтобы ты мог «войти» своим голосом, своими резонаторами в зал.
И, конечно, очень большую роль играет слово. Вот если слово «говорит на глотке», то оно никуда не полетит. Учатся пению очень много лет. Если голова болит, горло, желудок, — все это сразу отражается на организме и, безусловно, на голосе. Вообще, пение — это избыток здоровья, а не его недостаток. Конечно, большую роль играет сценическое дарование, музыкальность, слух должен быть идеальным, надо слышать точную ноту, а не распяленную какую-то. И этим надо заниматься всю жизнь.
— Вот Вы упомянули слово. Оперное искусство — это синтез музыки, голоса, литературы. Не могу не задать вопрос: кто Ваш любимый писатель, поэт?
— Мне нравится Евтушенко, Ахматова, Цветаева…
— Насколько я знаю, сам Дмитрий Шостакович предложил Вам исполнить цикл своих романсов на стихи Марины Цветаевой.
— Да, это был потрясающий опыт для меня. Я влюбилась в его музыку, в течение долгих кропотливых репетиций эти шесть романсов стали моими. А Шостакович –конечно, гигантская по духу личность, легенда, Гений.
— Наверное, успех оперы в симбиозе музыки и слова, в котором литературный материал — либретто играет отнюдь не последнюю роль. Как Вы думаете, что важнее? Музыка или всетаки «вначале было слово»?
— Конечно, вначале слово, а потом уже композитор берется за материал и накладывает на него музыку. Кстати, Володина я страшно люблю. Валерий Гаврилин написал на его стихи музыку, потом попросил меня спеть. Потрясающие стихи, хотя Володин драматург. И я так осторожно предложила композитору: «Валера, ты знаешь, я бы переделала одно место». Гаврилин, к моему удивлению, согласился: «Так давай, переделай». Я говорю: «А вдруг Володину не понравится? Скажет еще, мол, кто она такая, чтобы мой текст переделывать?». Но нет, ему это даже понравилось. Там было «я вас уважаю, я вас уважаю», но в музыке это уже не так звучит, я и предложила: «я вас обожаю», и Володин с таким восторгом отреагировал: «О, да! Да!». Удивительный человек!
— А Ваше отношение к современному искусству?
— Я его не понимаю и не принимаю. Многим молодым режиссерам, считаю, еще рано браться за режиссуру. Например, они берут Пушкина с Чайковским и делают из классики свою пьесу. Свою. Совсем не ту и не о том, что написано у Пушкина и Чайковского. Какое правото вы имеете? Нельзя взять и переделать произведение, как тебе вздумается, произведение, которое объездило весь мир, ставится во всем мире. Всюду сейчас идет классика — и «Пиковая дама», и другие великие произведения. Нет же, современные режиссеры обезобразят их так, что и смотреть на это невозможно.
— Причем ставят это безобразие в «святых», как говорится, стенах… А вот скажите, у Вас есть свои ученики, те, на кого Вы возлагаете большие надежды, с которыми интенсивно работаете? Как сегодня обстоят дела с молодыми талантами?
— Совсем неплохо, хочу сказать. Я могу сказать о нашей кафедре, которой я уже столько лет руковожу: я взяла очень многих педагогов из театров, народных артистов СССР, и они с удовольствием работают и выпускают неплохие кадры.
Конечно, все то лучшее, что имеет Мариинский театр — это выпускники нашей Консерватории. Петербургские лауреаты есть везде, на каждом конкурсе. На последнем конкурсе Галины Вишневской, перед ее смертью, Первую премию получил мой ученик — Боря Пинхасович, он работает в Михайловском театре. Первую премию женскую тогда не присудили, а Вторую получила Настя Кикоть, моя ученица, родом из Хабаровска. Если говорить о моих учениках, то это Ольга Бородина — она уже великая певица. Она занималась у меня с первого по пятый курс и, пока была моей студенткой, три конкурса выиграла.
Очень хорошая моя ученица — Олеся Петрова, тоже уже везде поет. Она здесь не работает, ездит по контрактам.
Риту Грицкову сразу после окончания консерватории пригласили в театр в Германию, а сейчас она уже солистка Венской оперы, выступала вместе с Пласидо Доминго и Хосе Каррерасом.
— А почему так? Почему уезжают самые талантливые певцы? Неужели в наших российских оперных театрах они не востребованы? Или снова причина в материальной составляющей?
— Конечно, в материальной. Такие певицы как Грицкова, Петрова, или певец Пинхасович — они же не пойдут в академию; конечно, они пойдут в театр. На самом деле лауреатов очень много, я просто назвала своих любимых учеников. В Большом театре — Паша Воложин. В Мариинском театре, кроме Оли Бородиной, Ольга Савова, которая тоже объездила уже весь мир, Елена Витман. В Михайловском все ведущие сопрановые партии поет моя выпускница Маша Литке. Баритон Юрий Ившин уехал сейчас в театр в Казань, поет там все ведущие партии.
— Я разговаривал с ректором одного технического вуза, и он мне сказал, что средний уровень сегодняшних студентов гораздо ниже, чем в советское время, но индивидуальностей, лидеров, именно талантливых личностей больше. Такой парадокс. А что касается творческой сферы? Как у Вас?
— Всегда были талантливые «звездочки». И сейчас есть певцы и певицы, которые сразу начинают работать, их везде приглашают, ими сразу интересуется весь мир, молниеносно. Кстати, средний уровень по прежнему тоже высок.
— Если говорить о «звездах», то у нас сейчас телевидение переполнено другими «звездами».
— О, это невозможно. Это позор. Все настоящее и стоящее совсем не показывается. Вот мы когда учились, по радио слушали спектакли, литературные произведения, стихи. По телевидению, когда оно стало уже работать, показывались лучшие спектакли. Устраивались вечера великих артистов, вечера молодых артистов, «капустники». А сейчас что? Ничего. То есть сейчас народ не привлекают к настоящему искусству. Сейчас правит шоубизнес, просто стыдно на это смотреть, стыдно слушать.
— Наверное, сознательно уводят людей таким образом от более серьезных проблем, которые существуют в обществе. Ведь серьезная музыка, серьезная литература заставляют человека размышлять, думать, о происходящем, о будущем, о прошлом, анализировать, сравнивать. А что может подвигнуть человека задуматься, если он видит пустую мишуру?
— Я согласна, но что об этом говорить…
— Каждый должен на своем месте стараться изменить мир к лучшему. Вы выполняйте свою огромную работу, и спасибо Вам за это, и, наверное, самое главное, чтобы хватало здоровья, терпения, мужества выносить все происходящее, переживая не только за свое дело, но и за жизнь страны в целом.
— Сейчас, увы, переживают за себя. Переживать за страну — не принято. Переживают за деньги, за собственный карман. Ко мне многие приходят на прослушивание и спрашивают: «А сколько это стоит?». Я говорю: «Нисколько». Удивляются: «Как это может быть?».
— Ирина Петровна, скажите что-нибудь оптимистическое, жизнеутверждающее, чтобы мы не на такой грустной ноте закончили нашу беседу.
— Да, грустные вещи мы задели. Но что поделать. Это жизнь. Мы не властны над временем. Но во многом властны над тем, что принято называть судьбой. Как сказал классик, человек скорее создает, нежели встречает свою судьбу… Главное — хватило бы силы воли и глубины разума.