Бах Ахмедов: загадки и таинства Искусство Ташкентцы
Его любимый образ в искусстве – Ежик В Тумане. Его единственное оружие против несуразности, несправедливости, негармоничности мира – полная безоружность. Только ее, да еще Слово, – что иное может противопоставить грубости, жестокости, злу во всех его проявлениях поэт. И все-таки дважды я видела Баха в гневе. Оказывается, в редчайших случаях это возможно и для него, хотя и гневается он, как очень добрый человек. И оба раза это было связано с обидой не за себя. За друга. И за страну, в которой он живет. И эта способность самого кроткого из людей неожиданно вспыхнуть гневом, эта готовность нежнейшего лирического поэта броситься в бой, со Словом наперевес, – одна из многих загадок, которыми не устает удивлять Бах Ахмедов.
Критики называют преобладающим лирическим жанром в поэзии Ахмедова элегию и указывают на близость его к йенским романтикам. Литературоведы отмечают множество глубинных аллюзий и связей его творчества с традициями Серебряного века. Журналисты раскапывают интересные факты биографии, начиная со школьных лет. Филологи изумляются его безграничной литературной и философской эрудиции – от Фолкнера, Пруста, Набокова, Вирджинии Вульф – до Паскаля, Хайдеггера, Юнга… Братья-поэты любовно и со знанием дела анализируют его творческий словарь и разбирают стихотворения по строчкам… Похоже, мне, взявшейся писать о Бахе энной по счету в энном десятке, о нем просто уже нечего поведать.
– Слушай, ну помоги, подскажи сам – в каком ракурсе писать о тебе? Есть что-нибудь, о чем еще не писали и что ты хотел бы, чтобы сказал о тебе другой человек? В тех статьях, которые я читала, по-моему, сказано все… – Мне кажется, можно попробовать оттолкнуться от темы, которую вы так удивительно угадали, когда говорили обо мне в интервью Данате Давроновой. То, что вы тогда сказали, меня просто поразило! Это было настолько точно и неожиданно для меня самого… – Но что именно? – Про кубики…
«Про кубики». Большего он не скажет, надо попробовать вспомнить самой, что же я говорила тогда в радиоинтервью. Видимо, вот это: о грустной философии творчества поэта – при всем том счастливого, как Цветик и Незнайка вместе взятые! Сказать, что стихи Баха Ахмедова исполнены трагического мироощущения и затаенной горечи, – да, это будет правда, это все в них есть. И все-таки, все-таки: он – убеждена! – в «одиночество» и «тоску» играет, как дети играют в куклы или в кубики, – и при этом, так же совершенно по-детски, неосознанно купается в счастье. Право, это один из самых счастливых людей, каких я встречала. И это – при проницательном уме, остром взгляде, способности к трезвому анализу, позволяющих ясно видеть и точно оценивать все вокруг. Может быть, именно благодаря этому сплаву он уникален как поэт и неисчерпаем как человек.
…Вечно атакуемый восторженными поклонницами, заполняющими его страницу в Фейсбуке пылкими излияниями, и находящий время и терпение кротко и уважительно отвечать чуть ли не каждой (как-то даже пришло в голову: если кинодива Мэри Пикфорд носила титул «возлюбленной Америки», то Баха, наверно, можно с полным правом назвать «возлюбленным Ташкента» в поэзии), – он, однако же, умеет быть и великолепно само- и просто ироничным, и проявляет порой качества вовсе не лирика, витающего в эмпиреях, а очень даже практичного технаря. Автор щемящих «стихов без кожи», одаривший мир строками такого высокого эротического накала:
И вдруг – мгновение!– и вечно тоскующе-влюбленный поэт преображается в «потерявшего пирожковую невинность» сочинителя вот такого озорного стишка:
Правда, чтобы узнать его таким, оценить блестящее остроумие этого «певца разлуки и печали», восхищаться его философскими парадоксами, смеяться его шуткам и подхватывать лукавые словесные игры, – надо входить в круг достаточно близких друзей Баха. А значит, «ракурс» для моего рассказа, пожалуй, найден: о Бахе-поэте и в самом деле написано почти все, – но есть еще Бах-друг… Со всеми его загадками.
Именно как бесценный знак дружбы и доверия я восприняла его просьбу, два года назад, выступить редактором готовившегося тогда к печати сборника стихов «Облако вероятности».
Конечно, нужно было быть доверчивым Бахом,чтобы думать, будто Лейла редактирует его стихи. На самом деле, честно скажу, целых четыре месяца я просто купалась в читательском наслаждении, которое может подарить лишь творец, способный так простодушно проговориться:
Как раз этим и обозначив ту свою отмеченность божественной искрой, о которой всю жизнь мечтают менее талантливые стихотворцы. Догадывается ли он об этом сам. За время многолетнего общения с литераторами самых разных уровней и мастей я убедилась: цену себе они, все без исключения, знают очень хорошо и гораздо чаще склонны завышать ее, нежели занижать. Но Бах – случай особый. О том, например, что в 2007 году он был назван «Королем поэтов» на проходившем в Лондоне престижнейшем фестивале «Пушкин в Британии», а в 2011 году вошел в шорт-лист конкурса «Литературная Вена», что его стихи и проза публикуются в России, Эстонии, Казахстане, Израиле, Англии, – обо всем этом можно узнать только из посвященных ему статей и биографических справок. Сам же он – не ждите, не обмолвится.
Это стихотворение, новое для него по форме, написано сравнительно недавно и войдет, будем надеяться, в следующий, третий сборник, практически уже собранный. «Облако вероятности» же стало второй поэтической книгой Баха Ахмедова (первая, вышедшая в 2010 году, – «Молчание шара»). И все время моей – не поворачивается язык сказать «редакторской работы», лучше так: особой близости к его стихам, погруженности в них – не отпускала прочитанная когда-то строчка: «В каждом физике звучит Бах…». Почему «физике»? О, об этом – его учебе на физфаке МГУ, аспирантуре, степени кандидата физико-математических наук, позже – работе в Институте химии и физики полимеров Академии наук Узбекистана, – обязательно упоминают все, кто писал о поэте Ахмедове. Обстоятельство, надо признать, и в самом деле колоритное: более совершенного примера воплощения лирика в физике, кажется, и представить нельзя. Даже само название его второго сборника отсылает, на ассоциативном уровне, к Эйнштейну и его великой теории.
…Сейчас осознала удивительную вещь: большинство стихов Баха Ахмедова не получается цитировать отдельными строчками. Только вот так – целыми стихотворениями. Почему? Может быть, слишком неразрывно вытекает каждая следующая строфа из предыдущей, жестко держа главную мысль. Так, как не всегда умеют поэты, но как очень свойственно физикам-математикам… Интересно, размышлял ли кто-нибудь из писавших о Бахе и об этой очередной его загадке?… А сколько их еще. Однажды, в личной переписке, он – он, «абсолютный поэт», если перефразировать сказанное о его любимой Маргерит Дюрас, – открылся мне совсем уж неожиданно (привожу эти слова с его разрешения): «Если бы меня спросили, что мне хотелось бы сохранить в себе и не утратить, я бы сказал: умение и желание ставить человеческие отношения выше собственных творческих амбиций. Потому что для меня это действительно главное. А творчество – постольку поскольку… Понимаю, что не очень скромно, но больше не знаю, что сказать…» Да уж, что и говорить, нескромность прямо-таки вопиющая. И в этом – тоже он, Бах Ахмедов. «Седой спартанский мальчик с лисенком на груди…» Нет, это написал не он, другой поэт. Но разве не про Баха.
А ведь есть еще множество других Бахов, которых, может быть, только предстоит открывать для себя даже преданным поклонникам его поэзии. Например, такого, совсем особого, которого я узнала благодаря его сотрудничеству с журналом «Восток Свыше»: Ахмедова – публициста, эссеиста, критика.
«…Время в библиотеке имеет настолько высокую плотность, что практически как бы уничтожает само себя. Ведь на стеллажах лежат рядком не просто годы, но столетия и тысячелетия… Этакая воронка времени, поглощающая все, что к ней приближается, и не отпускающая обратно. …Времени в этом пространстве так много, что оно перестает быть, уступая все свои права Вечности, которая, в каком-то смысле, оказывается более милосердной, ибо ей до нас нет никакого дела.…Люди, зачарованные Библиотекой, без раздумий отдавали ей свою жизнь, время, дыхание, не заметив, что она давно стала для них сильнейшим наркотиком, зависимость от которого практически неизлечима. Однажды я разговорился с одним из посвященных – невысоким плотным, в бесцветной фуфайке, удивительно напоминавшим великого сценариста Тонино Гуэрру. В ответ на мою реплику о том, что я бы не отказался поселиться здесь и стать библиотечным бомжем, он усмехнулся и ответил, что я немного опоздал. «Как, значит, уже были прецеденты?» – «Один из них стоит перед вами»…». (Из эссе Б. Ахмедова «Утраченный рай»).
«Написание хорошей прозы, как известно, – огромный труд по преодолению сопротивления материала, по укрощению языка. Создание же прозы на историческую тему представляет собой вдвойне сложную задачу. И не только потому, что требует от автора достоверной реконструкции событий: в конце концов, за исключением специалистов, мало кто из обычных читателей сможет поймать автора на исторической неточности. Задача усложняется другим. Писатель должен не просто придать картине историческую перспективу – он должен уловить сам воздух той эпохи, о которой пишет…» (Из эссе Б. Ахмедова «Голографическая проза Алексея Устименко»)
«…Открылась дверь, вошел невысокого роста старик с окладистой бородой и прямой осанкой. Он был в простой серой рясе, на груди – крест. Это и был Владыка Антоний… Каждому, кто подходил к нему, Владыка смотрел в глаза. Несмотря на возраст, – а ему в то время было уже 84 года, – глаза его были удивительно живыми и буквально излучали радость… Держался он очень просто, участвовал в общей беседе на равных, шутил, иногда что-то рассказывал из своей жизни. Помню, как однажды пришел сын Бориса Пастернака, Евгений Борисович. Он подошел к Владыке, попросил благословения и поцеловал руку. И по его лицу было видно, что он испытывает не меньший трепет перед Владыкой, чем мы – перед ними обоими. Одна из прихожанок подошла к Евгению Борисовичу и, задыхаясь от волнения, стала сбивчивой скороговоркой изъясняться в любви к великому поэту. Пастернак-младший с покорным терпением слушал ее бессвязный монолог и благодарил, немного смущаясь…» (Из очерка Б. Ахмедова «Живые встречи»).
Антоний Сурожский, Евгений Борисович Пастернак… Бах Ахмедов. Конечно, это не знак равенства, – но нельзя не ощутить, почти физически, помимо двух гигантских личностей, предстающих в этом отрывке, –взволнованное, трепетное присутствие и третьей: рассказчика. Мне не посчастливилось, как автору этого очерка, встречаться ни с владыкой Антонием, ни с сыном великого поэта, но – знала ли я когда-либо человека более глубокого, более духовного, наделенного более высоким строем души, чем поэт и мыслитель Бах Ахмедов.
Это – тоже из его второго сборника стихов, названного так странно и чудесно – «Облако вероятности». Кажется, использованное здесь понятие из квантовой механики для самого автора впрямую соотносится с представлением о человеке: страшно уязвимом – и столь же непобедимом; таком разном, непостижимом и непредсказуемом… …как Бах Ахмедов. С его сотней загадок и самым главным таинством – таинством Стихов.