«Другой разговор» с Александром Кушнером
В Ельцин Центре в Екатеринбурге 2 марта прошла премьера: стартовал цикл диалогов журналиста Валерия Выжутовича «Другой разговор». Первым собеседником Выжутовича стал один из лучших поэтов России Александр Кушнер.
Александр Кушнер – коренной питерский интеллигент, филолог, десять лет, с 1959-го по 1969-й преподавал русский язык и литературу. Автор более чем 50 книг стихотворений, которые переводились на английский, немецкий, французский, голландский, итальянский, китайский, японский, иврит, чешский и болгарский языки. Высоко оценивал творчество Кушнера поэт и нобелевский лауреат Иосиф Бродский, называя его одним из лучших лирических поэтов ХХ столетия.
«Другой разговор». Александр КушнерВидео: Артур Селезнев
– «Другой разговор» – это цикл публичных диалогов и дискуссий в Ельцин Центре, – начал первый «Другой разговор» его ведущий Валерий Выжутович, журналист, политический обозреватель. – Моими собеседниками будут известные ученые, экономисты, историки, писатели, деятели культуры. Со многими из них я лично знаком и дружу. Это люди, чье мировосприятие мне близко, а с некоторыми из них я готов поспорить. Мы будем говорить о том, что происходит сегодня с российским обществом, какова наша социальная жизнь, нуждается ли она в модернизации, и если да, то в какой. Проект называется «Другой разговор», потому что он на самом деле другой, – по отношению к расхожему мнению, стереотипам, массовым заблуждениям. Мои потенциальные собеседники – люди, не склонные к радикализму и не претендующие на истину в последней инстанции. Человеческий и профессиональный опыт этих людей опровергает и уточняет некоторые вещи, которые кажутся бесспорными большинству. Начинает «Другой разговор» поэт Александр Кушнер.
Кушнер родился в Ленинграде в 1936 году. Сегодня поэту в силу почтенного возраста непросто говорить и еще сложнее расслышать то, что говорят ему, но при этом у Кушнера сохраняется главное – тот внутренний поэтический камертон и та незримая связь с «горним миром», которая позволяет превратить стихи в настоящую поэзию. Кушнер начал встречу с чтения стихов, самым известным из которых, наверное, является стихотворение «Времена не выбирают», вдохновившее барда Сергея Никитина на сочинение песни.
Встреча с Кушнером стала своего рода погружением в атмосферу и образный мир большой классической русской поэзии. Поэзии, чей чистый и сильный голос отразился в могучем колоколе Золотого века и в замысловатом полифоничном перезвоне Серебряного. А потом, как будто устав и исчерпав языковые возможности, «заговорил» малыми колоколами, медными, бронзовыми, фарфоровыми, в некоторых из которых остаются узнаваемыми мелодии Золотого и Серебряного веков.
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время – это испытанье.
Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье.
Время – кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас – его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять.
– Странно, что это стихотворение, «Времена не выбирают», вообще когда-то напечатали, – пояснил Александр Кушнер. – Ведь в нем говорится о том, что хороших времен нет. А вот другое стихотворение:
Придешь домой, шурша плащом,
Стирая дождь со щек:
Таинственна ли жизнь еще?
Не надо призраков, теней:
Темна и без того.
Ах, проза в ней еще странней,
Мне дорог жизни крупный план,
И в ней увиденный изъян,
Как в сильный микроскоп.
Биолог скажет, винт кружа,
Что взгляда не отвесть.
– Не знаю, есть ли в нас душа,
Но в клетке, – скажет, – есть.
И он тем более смущен,
Что в тайну посвящен.
Ну, значит, можно жить еще.
Придешь домой, рука в мелу,
Как будто подпирал
И эту ночь, и эту мглу,
И каменный портал.
Нас учат мрамор и гранит
Не поминать обид,
Но помнить, как листва летит
К ногам кариатид.
Как мир качается – держись!
Уж не листву ль со щек
Смахнуть решили, сделав жизнь
Ощущение тайны, таинственности жизни – одно из самых главных. Вечность заслуживает большого интереса и внимания. Потому что все мы смертны, потому что любим, надеемся, живем.
Я к ночным облакам за окном присмотрюсь,
Отодвинув тяжелую штору.
Был я счастлив – и смерти боялся. Боюсь
И сейчас, но не так, как в ту пору.
Умереть – это значит шуметь на ветру
Вместе с кленом, глядящим понуро.
Умереть – это значит попасть ко двору
То ли Ричарда, то ли Артура.
Умереть – расколоть самый твердый орех,
Все причины узнать и мотивы.
Умереть – это стать современником всех,
Кроме тех, кто пока еще живы.
– Сегодняшний разговор определяется строчкой «Времена не выбирают», – продолжил Валерий Выжутович. – После нее хочется поставить знак вопроса. Так ли невозможно выбрать себе другие времена? Есть строчка, в которой говорится, что все времена постыдны и преступны. Вопрос – почему?
– Когда думаешь, когда бы ты и где хотел жить, то начинаешь вспоминать мировую историю, историю Рима и Греции. Это детство человечества, – ответил Кушнер. – Но Сократа убили. У меня много стихов на античные темы. А вот хотел бы я жить при императорах Нероне или Тиберии? Ни в коем случае. В Средневековье людей сжигали на костре, Галилея заставили отказаться от его великого открытия, Джордано Бруно сожгли. А крестовые походы – что в них хорошего? Вспомните «Голубую книгу» Зощенко. Он так смешно и страшно об этом пишет.
Про Ивана Грозного и говорить нечего. Зачем далеко ходить: все сидящие в этом зале помнят наш ХХ век. Как было страшно, столько происходило убийств, какие были концлагеря, пытки, ложь. В Германии, в Европе творилось то же самое. Получается, что каждый век страшен. Но я думаю, что раз ты родился в твое время, постарайся прожить его так, чтобы что-то сделать хорошее. И успеть порадоваться жизни, и любить, и дружить, и увидеть все, что можно увидеть, и прочесть то, что можно прочесть. Еще есть живопись и музыка, так что нужно воспользоваться тем, что дает жизнь.
– Существует ли прямая связь между трагической эпохой и трагическим самоощущением художника, так ли она очевидна?
– Конечно, существует. Ты сын своего времени, в котором живешь. Но нельзя сводить все к этому. И думать, что, к примеру, если ты живешь в страшное время, да еще тебя в Воронеж сослали, как Мандельштама, то значит, что ты пропал. Как ни странно, именно в ссылке в Воронеже Мандельштам писал радостные стихи. А Цветаева творила в Елабуге.
Существует внутренне сопротивление. Те, кому живется трудно, нередко мужественны и находят силы принимать жизнь, а те, кому живется хорошо, зачастую ноют и скорбят. В 80–90 годы я видел много таких молодых «ноющих» поэтов.
Искусство, как природа, видимо, существует для того, чтобы помочь человеку жить.
– У вас есть строки «Я не любил шестидесятых, семидесятых, никаких». Какое время было вам более всего по душе? Нынешнее время – ваше время?
– Не хочу, чтобы думали, что я не люблю 60-е или 70-е, но я не привязан ни к какому времени. У меня есть строки «Тучка, ласточка, душа. Я привязан, ты свободна». Я помню 60-е – это были неплохие годы. Перелом наступил после того, как подох самый страшный изверг человечества, в 1953 году (Сталин - ред.). Если бы я начал писать при Сталине, когда был расстрелян мой двоюродный дед, я бы сгинул – или научился писать, как все. У меня нет иллюзий. 70-е были по-своему интересны, 80-е тоже. И сегодня тоже годы интересные.
На вопрос, почему в мире существует зло, обычно дается ответ: потому что человеку предоставлена свобода выбора между добром и злом. Но тогда почему свободу выбора получили Гитлер и Сталин, а миллионы убитых этой свободы не имели?
Из чувства сопротивления вырастают лучшие стихи и проза. У нас были Юрий Трифонов, Людмила Петрушевская, Валентин Катаев. Мы Набокова читали, когда он еще не был издан, а еще читали Хэмингуэя, Томаса Манна, Марселя Пруста, Фолкнера. Сейчас этой страсти к чтению в людях нет. А какое кино было: «Жил певчий дрозд» Иоселиани, «Мой друг Иван Лапшин» Германа.
– При этом времена можно было «выбрать», сменив страну. Тогда, когда вы написали свои «Времена не выбирают», это смогли сделать немногие: Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Георгий Владимов, Бродский. Что приобрел и что потерял Иосиф Бродский, уехав из страны?
– Человек свободен. Его право – выбирать место жизни. Поэт, переводчик и критик Шмаков, великий знаток балета, уехал в США. Я его видел перед смертью: он был как в воду опущенный, болел. И вскоре после нашей встречи умер. Думаете, Бродскому было легко там? Нет. Я говорил ему при встрече в 1987 году, он только что Нобелевскую премию получил: «Ну вот, Иосиф, ты уехал, я остался, ты в выигрыше». Он на полном серьезе сказал: «Не думаю». Его любимая присказка была «Россия страна нагана, а Америка чистогана». И Аксенова я там видел. Он был несчастен. Он рассчитывал на мировую славу. Но там он стал писать хуже. Довлатов уехал, потому что он не мог напечатать ничего настоящего. Я приехал к нему в Таллин, мы в те годы дружили. Этот великан плакал.
Иосиф Бродский же был нацелен на Нобелевскую премию с юных лет. Помню, я бывал у Анны Ахматовой. Она была замечательным, умнейшим человеком. Но она была травмирована тем, что Нобелевскую премию получил Пастернак, а не она. Она считала, что он и так удачливый человек. А на нее свалились гибель Николая Гумилева, арест сына – Льва Гумилева, 1946 год, и она не получила премию. И разговоры у нее дома постоянно велись про премию. К ней ходили Евгений Рейн, Анатолий Найман и Иосиф Бродский, и они слышали эти разговоры про Нобелевскую премию. И мне кажется, что на Иосифа, который был очень молод, это произвело большое впечатление. И он получил ее. А вот другие мои друзья – Гордин, Попов, Ахмадулина, Окуджава остались и никуда не уехали, и правильно сделали.
Для меня отъезд был абсолютно исключен. Всю жизнь главными примерами для меня были Анна Ахматова, Борис Пастернак, Осип Мандельштам, Михаил Кузьмин, которые не уехали, причем в куда более тяжелое время. А еще – как можно было оставить отца и мать здесь? Мой отец был военно-морским инженером, его бы в случае моего отъезда в порошок стерли.
Меня спрашивают, почему Бродский, уже в новые времена и будучи в Финляндии, не приехал в Петербург, где когда-то жили его родители. Могу предположить, что он просто боялся переступить порог квартиры, где умерли его мать и отец. Я хоронил его отца. И я помню, как несчастен был тот при жизни. Что он был в полном одиночестве и предлагал мне, когда я его навещал, сухой кусочек сыра и черствый хлеб. А как была несчастна его мать!