Лу Рид: "Я бесталанный, бессмысленный ворчун. На том и стою"
Поговорить с легендарным музыкантом взялся его близкий друг, художник и режиссер, обладатель "Золотой пальмовой ветви" и "Золотого глобуса" Джулиан Шнабель. Пять лет назад автор культового фильма-биографии "Баския" снял концерт Лу Рида, где тот перепел собственную рок-оперу 1973 года "Berlin". Не удивительно, что когда Рид добрался до нью-йоркской студии Шнабеля, первым делом разговор зашел об этой пластинке.
ШНАБЕЛЬ: Знаешь, почему я так обрадовался, когда мы сняли с тобой фильм про "Berlin"? Когда в 1978 году я готовился к своей первой выставке в Германии, то постоянно его слушал. А потом узнал, что история любви, рассказанная в твоей рок-опере, вообще произошла не в Берлине. Это правда?
РИД: Правда. Дело было в Нью-Йорке. А название "Berlin" — как символ стены, разделяющей двух людей. Я там даже и не был толком.
ШНАБЕЛЬ: А ведь так много людей думают, что все случилось именно там! Ты нарисовал реалистичную картинку: прекрасная немка, маленькое кафе.
РИД: Ну, прекрасная немка действительно была. Только в Нью-Йорке.
ШНАБЕЛЬ: Вот так всегда. Представляешь, я как-то раз сидел в немецком баре и захотел познакомиться с девушкой. Но на все мои попытки что-то сказать та отвечала лишь: "Ах, если бы ты был Лу Ридом. "
РИД: . коим ты не являешься!
ШНАБЕЛЬ: Не перебивай. Так вот: "Если бы ты был Лу Ридом, то я. "
РИД: Ну что? Оттрахала бы тебя до смерти?
ШНАБЕЛЬ: "Я была бы готова на все".
РИД: Идиот! Сложно было сказать ей, что ты и есть Лу Рид?
ШНАБЕЛЬ: Да я как-то постеснялся.
РИД: Можно подумать, она бы стала разбираться. Соврал бы на худой конец: "Да, я набрал пару килограммов". Кстати, расскажи, что именно тебя тронуло в том моем альбоме?
ШНАБЕЛЬ: Эх, знаешь, я тогда только расстался с девушкой.
РИД: Все с тобой ясно, можешь не продолжать. Несчастная любовь и все такое. Этот альбом часто по-разному интерпретируют, но по сути он именно об этом: утраченная любовь, расставание, измена и все оттуда вытекающее. Не обошлось и без зеленого монстра ревности.
ШНАБЕЛЬ: Да, это ощущение безвозвратной потери большого и светлого чувства. Мне больше всего запомнились слова из трека "Sad Song": "Она была точь-в-точь шотландской королевой Мэри. Пора бы перестать мне тратить свое время. Любой другой давным-давно б сломал ей обе руки". Когда я слушал эти слова, твою интонацию, мне казалось, что ты меня понимаешь. Что есть на свете по крайней мере еще один человек, чувствующий то же, что и я. Во время работы над своими первыми картинами с битыми тарелками я даже подписал одну из них: "Картина для Лу Рида. Любой другой сломал бы нам обе руки".
РИД: И ты понимаешь, сколько в тех словах правды! Хотя даже они не могут описать эти ощущения сполна. Мне кажется, любой мужчина может понять этот уровень гнева.
ШНАБЕЛЬ: Еще как!
РИД: Все-таки первая любовь — самая ужасная.
ШНАБЕЛЬ: Точно. И единственная прелесть взросления, что с возрастом ты умнеешь.
ШНАБЕЛЬ: Ну, в большинстве случаев. Если выживешь, конечно. Ты вот не скучаешь по Энди? Тебе не кажется ужасным, что его больше с нами нет? У него же было столько идей.
РИД: Да, чего только не появилось на свете благодаря его бесконечным идеям.
ШНАБЕЛЬ: Он говорил что-нибудь, что помогло тебе в жизни?
РИД: Все, что он когда-либо говорил, мне помогало.
ШНАБЕЛЬ: Давай, поделись каким-нибудь из его советов! Может, и другим поможет.
РИД: "Ты тако-о-ой ленивый. Что с тобой не так? Отчего ты не работаешь больше? Почему ты такой раздолбай?"
ШНАБЕЛЬ: А он говорил тебе: "Ты записал пять песен, теперь давай еще десять"?
РИД: Так и было. "Сколько песен ты написал? Пять? Почему не пятнадцать? Лу, какой же ты все-таки лентяй". Не забывай, что сам он работал круглые сутки и штамповал картины десятками. Он вообще никогда не останавливался.
ШНАБЕЛЬ: Представляешь, вот сидим мы с тобой, каким-то чудом до сих пор живы. А ведь мы те счастливчики, которым повезло знать Энди лично. Вот как сложилась бы твоя жизнь, если бы вы не познакомились?
РИД: Думаю, меня бы точно посадили. (Смеется.)
ШНАБЕЛЬ: Где вы с ним первый раз встретились?
РИД: Ты помнишь Барбару Рубин? Она была странная, зато всех знала. Однажды мы играли в какой-то туристической забегаловке Café Bizarre, и она привела туда фотографа Жерара Малангу.
ШНАБЕЛЬ: А кто с тобой тогда играл?
РИД: Мо, Джон и Стерл. Ангус ушел, когда понял, что ему придется перестать играть, когда ему скажут. Он просто поверить не мог, взбесился: "Ты что, хочешь сказать, что мне нужно начинать и заканчивать по чьему-то сигналу?" Тогда мы взяли Морин. Так вот, Барбара привела Жерара, а Жерар привел Энди.
ШНАБЕЛЬ: В Сafé Bizarre?
РИД: Да. В зале было человек семь. Потом Энди позвал нас на "Фабрику": он хотел приобщить к своему обществу рок-группу и решил попробовать нас. Мы зависали там каждый вечер, Энди водил нас по ресторанам. Уорхол вообще был одним из самых щедрых людей на свете, хотя мало кто в это верит.
ШНАБЕЛЬ: Погоди, он каждый день водил вас ужинать?
РИД: Нас и всех остальных, говорю же! А еще у нас тогда родился такой план: на протяжении недели мы должны были выступать в старом, обветшалом кинотеатре Cinematique. Энди, как всегда, психовал (имитирует голос Уорхола): "Я не знаю, что делать! Что же делать? Что делать будем?!" В итоге его "что же мы будем делать" превратилось в перформанс: мы играли, а он проецировал на нас видео — какие-то геометрические фигуры, глаза, всякую хрень. Думаешь, почему мы всегда в темных очках выступали? Чтобы не ослепнуть. К тому же Энди всем подряд разрешал постоять за проектором: мы никогда не знали, сам он это делает или кто-то из окрестных зевак. То же и с картинами: сам он их рисовал или нет?
ШНАБЕЛЬ: Никто не знает.
РИД: Многие считают, что Энди был инфантильным, но это совсем не так. Он все прекрасно понимал. Бывало, приходит и начинает верещать: "Чем вы все занимаетесь? Когда уже кто-нибудь из вас начнет приносить домой бабло?" Мы слабо врубались — у нас же никогда не было постоянной работы, мы вообще не умели самостоятельно зарабатывать деньги. Тогда он просто начал букировать нас на все свои выставки и мероприятия. Куда он, туда и мы. Прикол, да?
ШНАБЕЛЬ: Как минимум, вы не давали ему скучать. Художники — несчастные одинокие люди, а тут целая рок-группа!
РИД: Ага. Рокеры, суперзвезды и еще целая толпа иждивенцев.
ШНАБЕЛЬ: Вы часто тусовались в ресторане Mickey’s?
РИД: Энди туда захаживал, ну и мы вместе с ним. А хозяин, Микки, всегда записывал все на счет заведения. В то время иметь открытый счет у Микки было манной небесной!
ШНАБЕЛЬ: Так он и разорился. Помнишь, как художники продавали свои работы на аукционе в его пользу, чтобы спасти ресторан от банкротства? Сколько таких аукционов было? Я вот думаю: было бы круто открыть школу, где кроме обычных учебных кабинетов был бы бар. Я частенько наведывался в клуб Max’s Kansas City, где вы отыграли последний концерт The Velvet Underground. Видел там живого де Кунинга, общался с Робертом Смитсоном, разными музыкантами, которые там зависали. Сама атмосфера располагала к общению! Это место взрастило целое сообщество, вполне сопоставимое с тем, что создал вокруг себя Энди.
РИД: Я всегда называю себя выпускником университета Уорхола. Ведь я не просто мимо его "Фабрики" проходил. Я — ветка, выросшая на его дереве. До сих пор, бывает, думаю: "Что бы в этом случае сделал Энди? А что бы он на это сказал?"
ШНАБЕЛЬ: А мне всегда казалось, что он меня недолюбливает. Ревнует, что ли.
РИД: Ой, не парься. Он редко кого хвалил. Фразы вроде "ты такой классный" или "это замечательно" — не, такого от него не дождешься, забудь. Максимум, что он мог произнести: "О, миленько". В его случае это было самым грандиозным комплиментом. Мои сомнения в том, как он ко мне относится, развеялись, когда он назвал мне свою любимую песню.
РИД: Мою. "All Tomorrow’s Parties". Вот это признание.
ШНАБЕЛЬ: Обожаю эту песню!
РИД: Энди вообще был грамотным парнем. Он нас не просто за симпатичные мордашки в свой круг включил. И идея привести Нико тоже принадлежала ему. Как-то он мне сказал: "Группе не хватает девушки. Я познакомлю тебя с Нико. Она красотка, тебе понравится, Лу".
ШНАБЕЛЬ: Расскажи, как вы записывали ваш альбом "White Light/White Heat".
РИД: Это был абсолютный коммерческий провал. Энди еще ехидничал: "Эту пластинку не покупает никто, кроме ваших дружков!"
ШНАБЕЛЬ: А мне кажется, когда в течение пятидесяти лет записываешь провал за провалом, ты превращаешься в настоящего музыкального героя. Никогда не думал, как провал может обернуться успехом? Как там Боб Дилан пел? "Нет большего успеха, чем поражение, но поражение — еще не успех".
РИД: С "Berlin" было то же самое. Этот альбом чуть не загубил мою карьеру.
ШНАБЕЛЬ: Взять и ни с того ни с сего записать рок-оперу — это смелый шаг, конечно. Некоторые даже считали его доказательством твоей психической болезни.
РИД: Да нет, просто я бесталанный, бессмысленный ворчун. На том и стою. Несмотря ни на что, я продолжаю писать музыку в прежнем ключе. И мой последний альбом "Lulu" пронизан отголосками пластинки "Berlin".
ШНАБЕЛЬ: "Lulu" — это альбом, который ты записал с.
РИД: С группой Metallica. Изначально это была идея Боба Уилсона, я писал альбом под него. Но потом песни зажили своей жизнью. И мы вновь столкнулись с теми же отзывами.
ШНАБЕЛЬ: Слишком темно? Слишком грустно?
РИД: "Петь не умеют, слова дурацкие, депрессуха" и все такое прочее. Со мной так будет всегда.
ШНАБЕЛЬ: Может, так и надо? То, что ты делаешь, просто опережает время. Энди вот тоже поначалу не ценили и не особенно поддерживали. Его первая персональная выставка в MoMA случилась уже после его смерти.
РИД: Я помню. Смешно, правда? Хотя когда родная страна тебя не ценит, это скорее грустно.
ШНАБЕЛЬ: Зато теперь, даже после смерти Энди, люди будут повсюду натыкаться на его работы. Заново открывать его для себя. Вспоминается фраза из моего фильма "Баския", которую произносит мое альтер эго Альберт Майлз. В беседе с Жан-Мишелем Баскией он говорит: "Твоя публика еще не родилась".
РИД: Ты эту реплику правда сам написал? Я ведь могу проверить.
ШНАБЕЛЬ: Честное слово.
РИД: Если бы тебе суждено было сделать всего одну вещь в жизни, считай, ты ее сделал. Гениальная фраза!