Статья М.Покровского "Восточный вопрос" из 1-го издания БСЭ, 1929 г.(2)
Французская революция не только отвлекла на время внимание делителей Турции от этого занятия — ее влияние на В. в. было громадно; она, с ее международными последствиями, открывает, можно сказать, новую эру В. в. До сих пор, после 16 в., за вычетом случайных эпизодов царствования Людовика XIV, вмешательство Франции было чисто дипломатическим—вооруженную силу в руках Франции представляли собою турецкие войска; с этим вполне гармонировало то, что Франция не стремилась здесь ни к каким территориальным приобретениям для себя, довольствуясь тем, что мешала приобретать другим: это делало ее в глазах турок бес-корыстн. другом, к советам к-рого особенно прислушивались. После потери Индии в середине 18 в. у франц. дипломатии мелькнула мысль, что хорошо было бы, взамен потерянного, приобрести Египет, м. пр., и как плацдарм для контратаки на Ост-Индию. Но эта мысль (Шуазеля) не имела практических последствий: королевская Франция накануне революции была слишком дряхла для каких бы то ни было широких планов. Картина резко изменилась после побед революционных армий. Италия стала французской в 1797; но Италия без выходов на Средиземное море, Италия, заблокированная англ. флотом, была в еще более нелепом положении, чем Украина без доступа к Черному морю. Уже в период Кампо-Формийского мира Бонапарт говорил, что Ионические острова, т. е. выход из Адриатического моря в Средиземное, важнее, чем вся Италия на континенте. Под прикрытием англ. кораблей, прогнанные французами итал. монархи сидели на островах (Сардиния, Сицилия) в двух шагах от своих бывших владений, готовые вернуться при первом повороте воен. счастья против французов. Словом, итал. кампания Бонапарта ставила на совершенно практическую почву вопрос о борьбе с англичанами из-за Средиземного моря. В этой связи явилась мысль о египетской экспедиции, при чем по дороге к Александрии французы захватили Мальту. С турками решено было не рвать, по возможности сделать из султана союзника; но Египет был такою же коренною оттоманскою областью, как и Болгария, и воображать, что турки уступят его даром хотя бы французам, было бы большой наивностью. Вместо Индии, о походе на к-рую мечтали, французская операционная линия повернула на С, к Палестине и Сирии, при чем в отдалении мерещился уже Константинополь. Но все победы франц. армии в Египте, Палестине и Сирии были в самом начале (месяц спустя после высадки) обеспложены уничтожением франц. флота (Абукир,1798). Бонапарт понял, что больше на Востоке ничего нельзя достигнуть, воспользовался первым удобным поводом, чтобы бросить своих товарищей по оружию, и отправился во Францию делать 18 брюмера. Франц. армия через два года сдалась англичанам, к-рые с этого времени начинают приобретать прочную оседлость в этих краях. Из рус. контрагентов, возящих украинскую пшеницу в Западную Европу, они превращаются в самостоятельный и все более и более могущественный фактор В. в. А для Наполеона Восток становится новой фигурой в его игре, и он делает этой фигурой шах то тому, то другому своему противнику.Первой под руку должна была подвернуться Россия. Ее присоединение к антинаполеоновской коалиции 1805—07 вызвало новую турецкую войну; турки не могли не использовать Аустерлица и Иены, чтобы попытаться вернуть себе хотя бы Молдавию и Валахию. Это им не удалось, но турецкая война оставалась занозой в боку северн. соседа до 1812. Кампания шла в военном отношении не лучше, чем вторая война Екатерины. Турки еще более вошли во вкус позиционной войны, а русские не лучше умели брать укрепленные позиции, чем 15-ю годами раньше. Война почти сплошь состояла из штурмов, отбитых или удававшихся, но с таким огромным кровопролитием, что издержки не окупали приобретенного — тем более, что рус. силы здесь все время были очень ограничены: главная армия была занята участием в большой коалиции. Прекращение этой последней Тильзитским миром (1807) окрылило надежды Александра I; снова начались мечты о греч. империи на месте турецкой или о чем-нибудь подобном. Идя навстречу этим мечтам, прусский министр Гарденберг, спасая свою разгромленную французами родину, выступил с проектом раздела Турции, не менее грандиозным, чем екатерининский. Балканский п-ов делился на три зоны: западная отходила к Франции, центральная— к Австрии и восточная, с Константинополем—к России; за это последняя отказывалась от Польши и Литвы, куда сажался саксонский король, Саксония же становилась возмещением Пруссии за потери на Рейне и Висле. Наполеон отнесся к этому плану более чем холодно—охотно ведя разговоры с Александром о судьбах Востока в общей и ни к чему не обязывающей форме, формально он не сразу дал своему новому союзнику даже мандат на Молдавию и Валахию. Этого Александр добился не в Тильзите, а только в Эрфурте (1808). В то же время под рукою Франция поддерживала Турцию еще более энергично, чем при Старом порядке. Накануне решительного столкновения с Наполеоном (1812) Александр поспешил заключить мир (в Бухаресте), не добившись даже и того, что было обещано в Эрфурте: России досталась только Бессарабия—границей между нею и Турцией стал даже не Дунай, а только его сев. приток—Прут. От Константинополя Александр был немногим ближе, чем Екатерина после Ясского мира. Молдавия и Валахия остались в том же неопределенном положении, в каком они были до войны—не то турецких вассалов, не то провинций Оттоманской империи на особом режиме.Ничтожность этих результатов особенно подчеркивалась тем, что «разложение» Турции—т. е., правильнее говоря, устарелость турецкого феодализма—именно в эти годы обрисовалось особенно выпукло. Турецкие паши зап. и центральной части Балканского п-ова превратились в настоящих феодальных «герцогов», по отношению к к-рым султан был безвластен. Али-паша Янинский был самостоятельным государем юж. Албании и сев. Греции; он вел свою собственную иностранную политику, поддерживая то французов, то англичан и не справляясь с тем, чьим союзником был султан. В зап. Болгарии «царствовал» Пасван-Оглу, а хозяином Белграда был янычарский гарнизон этого города и не думавший слушаться официального турецкого наместника. В такой обстановке, когда сербская буржуазия подняла восстание против белградских янычар, она получила даже поддержку от паши Боснии, представлявшего власть султана. Коммерческие интересы этой буржуазии тянулись к Австрии, а не к Турции, платить высокие налоги туркам, от которых не было никакой пользы, а только вред, было явной бессмыслицей, и в вопросе о налогах буржуазия имела на своей стороне все сербское крестьянство. Восстание сербов (в 1804) шло успешно, и только русская полунеудача остановила его на полдороге: по Бухарестскому миру Сербия (без Боснии и Старой Сербии, т. е. сев. Македонии) получила некоторую неопределенную автономию; кроме Молдавии и Валахии, теперь еще одна провинция Оттоманской империи оказывалась на «особом положении». Но успешное сербское восстание оказалось предвестником гораздо более грозных для этой империи событий. Развитие буржуазных отношений в Сербии было еще вопросом довольно далекого будущего: восставшие под предводительством Карагеоргия были в сущности, как и он сам, торговые крестьяне, крупные кулаки и прасолы, а не предприниматели. У греков была уже вполне самостоятельная торговая буржуазия, не вымиравшая окончательно никогда со времен Византии, долгое время действовавшая под прикрытием и от имени турок, но теперь тяготившаяся турецким феодализмом несравненно больше, чем отсталые славянские народности Балканского п-ова. Французская революция дала соответствующую идеологическую оболочку движению, а екатерининские и наполеоновские войны колоссально подняли социальн. значение греческого купечества: торговля Черного и Эгейского морей фактически была в его руках, и в то время как англ. и франц. торговля на Средиземном море была взаимно парализована «континентальной блокадой», греки свободно плавали под турецким флагом. Греч, купечество Одессы было родоначальником «гетерии» (см.) — тайного националистического общества, поставившего своей задачей политич. объединение греческой нации и освобождение ее от турецкого господства. Сначала и базой для восстания пробовали избрать «Новороссию»: образчик того, до чего греки чувствовали себя здесь, «как дома». Планы Александра I в Тильзите и Эрфурте, б. или м. известные через состоявших на рус. военной и дипломатической службе греков (один из них, Каподистрия, был министром иностранных дел Александра), подавали надежду на рус. вмешательство; бывший адъютант царя, генерал Ипсиланти, стал во главе восстания. Греч, буржуазия, видимо, не очень была расположена поднимать массы греч. крестьян и надеялась добиться своего при помощи дипломатических комбинаций. Момент оказался выбранным неудачно. Александр чувствовал себя после Венского конгресса «царем царей» и «Агамемноном Европы», его внимание было обращено на запад, а не на восток, ему был очень нужен союз с Австрией,—а мы знаем, как ревниво относилась она ко всему, что делалось на нижнем Дунае,—его Польша интересовала в данный момент больше, чем Царьград. Вторжение Ипсиланти в Молдавию кончилось неудачей, и тогда пришлось-таки обратиться к массам: в 1821 поднялось морейское крестьянство, вырезавшее 25 т. турок; последние ответили репрессиями в таком же роде, почти поголовно истребив население некоторых греч. островов (Хиоса). Грандиозное кровопролитие всколыхнуло всю Европу, четко разделившуюся на два лагеря. Все либералы были на стороне греков вполне определенно и открыто; европ. реакция больше сочувствовала туркам, но действовать столь же открыто и определенно не могла, ибо судьба торговли в восточн. части Средиземного моря не могла быть для нее безразлична. Наиболее решительно против греков выступала Австрия, наименее пока заинтересованная в этой торговле, а поскольку она была уже заинтересована, представлявшая старые итал. интересы (Венеция тогда была австр. городом). А наиболее двусмысленным было положение Англии и России. Они представляли собою теперь на Эгейском море такую же пару, как Австрия и Россия на Дунае в 18 в.: одна не могла дать себя опередить другой. Александр не сочувствовал греч. восстанию, потому что это было революционное движение, во-первых, и потому что оно мешало его' европейской политике, во-вторых, но не мог быть равнодушен к черноморск. торговле, а турки хватали греческ. корабли, плывшие под рус. флагом, и фактически останавливали рус. хлебный экспорт. Он, рано или поздно, должен был вмешаться—и не в пользу турок. Но англичане не могли допустить, чтобы новая морская держава вост. Средиземноморья стала таким же русским вассалом или полувассалом, каким явно готовились стать Молдавия и Валахия. Управлявшие Англией консерваторы тоже не сочувствовали греческ. восстанию, но, отводя душу ругательствами в своих парламентских речах, они вынуждены были ему помогать. Каждое решительное выступление русских вызывало соответствующий шаг со стороны англичан. После того как Александр I предъявил Турции ультиматум, если она не перестанет мешать черноморской торговле, Англия признала греков воюющей стороной; Александр умер во время подготовки к новой войне с Турцией—его преемник, воспользовавшись все увеличивавшимися затруднениями Турции (где феодальное разложение достигло уже последних пределов, дрались на улицах Константинополя, при чем янычары были поголовно истреблены новой армией султана, как стрельцы в России при Петре I), вынудил у султана Акке-р майскую конвенцию (см.), официально и окончательно признававшую покровительство рус. императора по отношению к Молдавии, Валахии и Сербии, при чем из первых двух должна была быть выведена турецкая администрация. Вслед за этим лондонский кабинет предложил петербургскому совместное выступление с целью посредничества между греками и турками («Петербургский протокол» 1820). Греки приняли посредничество—турки отклонили; но т. к. султан не располагал больше свободными военными силами для подавления восстания, ему ничего не осталосй, как обратиться к помощи самого сильного и впо- " следствии самого грозного из своих вассалов, египетского паши Мегемета-Али. У того была и регулярная армия и порядочный флот, построенный для него французскими инженерами. Египетские войска высадились в Морее и начали «усмирение» по обычному турецк. образцу. Но у берегов Морей были, уже англ. и рус. эскадры; к ним присоединились и французы (Лондонский трактат 1827)—на почве общего ревнивого отношения к вост. политике царя начал уже завязываться англо-французский союз, достигший полного расцвета тридцать лет спустя. Турки слишком переоценили сознававшийся ими внутренний антагонизм «посредников», а египетский паша был слишком высокого мнения о своем флоте. На требование эвакуации Морей турко-египетский главнокомандующий ответил отказом, а когда эскадры «посредников» вошли в Наварин-скую гавань (базу турко-египетской армии), то по ним был открыт огонь. Англичане и французы, хотели они этого или не хотели, были поставлены в отношения военных действий с турками (русские, конечно, очень этого хотели). К большой досаде англ. правительства турко-египетский флот был уничтожен эскадрами, находившимися под общей командой англ. адмирала (1827). После этого ничего не оставалось, как взять открыто греч. восстание под свое покровительство—в Морею был отправлен франц. экспедиционный корпус. Султан попреяшему хотел видеть неприятеля только в русских и объявил Николаю I войну. Турки были бессильнее в военном отношении, нежели когда бы то ни было, и, несмотря на все ошибки рус. генералов, рус. армия дошла на этот раз до Адрианополя, где и был подписан мир (в 1829). Греция стала независимым государством, Сербия—вассальным княжеством султана, а Россия получила устья Дуная. Русско-австрийский антагонизм имел с этих пор под собою прочную базу.Новое средиземноморское государство оказалось, однако же, не русским вассалом, но английским. Греция дала первый случай применения того «эмпирического закона», к-рый был формулирован в цитированных уже выше корреспонденциях Маркса и Энгельса о Восточной войне 1853—56—о неизбежном зарождении «антирусской прогрессивной партии всякий раз, как только какая-нибудь часть Турции становилась наполовину независимой». «Кровное родство и общность религии могут образовать еще много связей между русскими и юж. славянами; все же их интересы начнут расходиться с того дня, как южные славяне получат свободу. Торговые интересы, вытекающие из географического положения обеих стран, делают это понятным». Греч, пример был особенно показателен для этого влияния «торговых интересов», более сильного, чем всякие моральные связи. Но история и всех других балканских государств вполне оправдала прогноз Маркса и Энгельса. «Турки и южные славяне,—писали они в 1853,—имеют на самом деле больше общих интересов с Зап. Европой, чем с Россией. И когда ж.-д. линии, идущие от Остенде, Гавра и Гамбурга к Будапешту, будут продолжены до Белграда и Константинополя. влияние зап. цивилизации и зап. торговли на К).-В. Европы станет длительным». Если устья Дуная закрепили русско-австрийский антагонизм, то освобождение Греции дало новый толчок развитию антагонизма русско-английского. Но здесь это была лишь деталь картины. Во-первых, переход русской армии через Балканы впервые ввел в область реального то, что было мечтой для Екатерины II и даже для Александра I, пока война шла на сев. берегах Черного моря и на Дунае. Теперь вступление рус. войск в Константинополь было в полной мере в пределах военно-географической возможности—никаких «естественных преград» между армией Дибича и столицей султана более не было. Во время ад-рианопольских переговоров Николай готовил захват Дарданелл и составлял на этот предмет инструкции для Дибича. В предвидении этой же возможности англ. и франц. дипломатия посоветовала султану поскорее сдаться. Николай не получил предлога для немедленного захвата проливов, но проекты 1829 дали руководящую линию всей вост. политике его царствования: что отложено, то было еще не потеряно. Через четыре года, когда союзник султана в 1827, египетский паша, сделался его грозным врагом и египетские армии вторглись в Мал. Азию, рус. черноморский флот с десантным корпусом явился «защищать» Константинополь, к великому ужасу турецкого правительства, и «защитники» ушли не прежде, чем вынудили у султана конвенцию, превращавшую его в «сторожа при проливах» на службе России (У нкиар-Искелесский договор 1833). Султан обязался закрывать Босфор и Дарданеллы, по русскому требованию, для военных судов всех держав, кроме России. Если бы этот договор исполнялся, Россия имела бы в образе Черного моря громадный, совершенно закрытый плацдарм, откуда рус. флот мог бы держать под шахом всю вост. часть Средиземного моря, сам будучи застрахован от всякого нападения. А для того чтобы плацдарм был возможно более укрыт со всех сторон, Россия начинает новое обходное движение через Кавказ, долженствовавшее отдать в ее руки, вслед за сев. берегом Черного моря, и вост. его берег. Уже в кампанию 1828—29 рус. войска вторглись в Мал. Азию с С.-В.—перед ними лежали открытыми коренные турецкие области, национальная база Оттоманской империи, поскольку последняя таковую имела. Теперь шла речь о превращении в русского вассала не какой-нибудь Молдавии или Валахии, а ни более, ни менее, как самого турецкого султана.Такого колоссального перевеса России над ее возможными противниками ни один из последних допустить не мог. Попытка «перестраховать» Ушшар-Искелесский договор сепаратным соглашением с Австрией (Мюнхенгрецская конвенция о разделе Турции, сент. 1833) ни к чему не привела, от Австрии не удалось получить никаких обещаний, и Меттерних явно был на стороне Англии, а та не мирилась на меньшем, чем отмена договора 1833. Чтобы сохранить последний, надо было воевать—Николай еще не чувствовал себя к этому готовым. Русская дипломатия тщетно искала лазеек, чтобы сохранить сущность мирного завоевания Николая, поступившись только формой; она выбивалась из сил, доказывая, что только Россия может защитить султана от нового нашествия Мегемета-Али, а если за это примутся «морские державы» (Англия и Франция), ничего не получится, кроме вреда Турции: поэтому надо сохранить за черноморским флотом право прохода, по крайней мере, Босфора. Пальмерстон был неумолим и не мирился на меньшем, чем полное и совершенное закрытие обоих проливов для всех и всяческих военных судов, не исключая и русских: т. е. на безусловной изоляции рус. флота в том рус. озере, каким готовилось стать Черное море. Большего англичане, пока, не требовали: что и Черное море может получить для англ. торговли капитальный интерес в ближайшем будущем, этого англ. дипломаты не предусмотрели. Сначала (1840) было принято, что англ. и рус. флоты защищают Константинополь от Мегемета-Али (в 1839 вновь начавшего военные действия против султана) вместе: уже это фактически заключало в себе отмену Ункиар-Иске-лесского договора. К этому соглашению отказалась присоединиться Франция, в этот период почти открыто поддерживавшая Мегемета-Али. Но, когда последний заключил с султаном мир, перед Николаем оказался сомкнутый фронт всех заинтересован, держав, и «второй лондонской конвенцией» 13 июля 1841 было восстановлено «древнее правило», согласно которому ни одно военное судно (исключая посольских «стационеров») не могло проходить проливы ни в ту, ни в другую сторону. Николай отступил на «исходные позиции» и с тем большей энергией занялся покорением Кавказа, т.е. подготовкой сухопутного плацдарма для нападения на Турцию, «сохранение» которой являлось, будто бы, одним из основных принципов его иностранной политики: до сих пор находятся историки, которые этому «принципу» придают серьезное значение.Как Екатерина II после Кучук-Кайнарджи поняла, что дальше она не пройдет, не столковавшись с Австрией, так Николай теперь понял, что его планы неосуществимы без предварительн. соглашения с Англией. В 1844 Николай лично отправился в Лондон и там договорился с лордом Эбердином, тогда министром иностранных дел, и с «принцем-супругом» королевы Виктории, что, в случае падения Оттоманской империи, Россия и Англия ничего не предпринимают иначе, как по взаимному соглашению. Оставалось выжидать благоприятного момента, и он, казалось, наступил после революции 1848. Вопреки обычному, не чуждому даже и старой марксистской литературе, представлению, рисующему Николая совершенно растерявшимся перед неожиданно нахлынувшими событиями, Николай по-своему отлично использовал роковой для многих его западно-европейских коллег переворот. Реакции в Центральной Европе не на кого было опереться, кроме него. На Пруссию он давил моральной силой лавины русских штыков, вот-вот готовых обрушиться с польского плацдарма; в Австрии угроза уже материализовалась, и знаменитую телеграмму Паскевича: «Венгрия у ног вашего императорского величества», без искажения можно было перевести:«Австрия у ног вашего императорского величества». «Спасенную» им империю Николай готов был рассматривать как нового рус. вассала: «когда я говорю Россия, я говорю также и Австрия», пояснял он англ. послу во время их роковой беседы накануне Крымской войны. Со спасителем буржуазной республики во Франции от социализма, Кавеньяком, у него установились прямо дружеские отношения; правда, тут у Николая оказался первый просчет: на президентских выборах прошел не Кавеньяк, кандидат рус. царя, а Людовик Наполеон, к-рого Николай, как теперь стало известно, мог купить, и за очень сходную цену, но пренебрег этим во имя верности Кавеньяку. Тем не менее, и отношения к будущему Наполеону III казались не очень плохими, во всяком случае, были лучше, чем к Луи Филиппу перед 48 г. В Англии у власти опять был Эбердин, к-рого Николай имел все основания считать своим личным другом. Словом, для осуществления заветной мечты отношения складывались как на заказ. Ошибка Николая была в том, что он всю свою политику строил на личных отношениях. Привыкнув не считаться со слабым общественным мнением в России, он был убежден, что, раз министры и государи столковались, дело сделано; что его зап. контрагенты не так всемогущи, как рус. царь у себя дома, он мог бы убедиться на примере Кавеньяка, но урок не был использован. А, между тем, планы царя на Ближнем Востоке шли круто наперерез интересам как англ., так и франц. и даже герм, буржуазии. Австрия и юле. Германия вообще, уже в 18 в. дорожившие свободой плавания по Дунаю, теперь, когда они упирались в устьях этой реки в рус. тупик, когда, с другой стороны, на Дунае стало развиваться пароходство, вдвойне тяжело чувствовали свою зависимость от Николая и с удвоенной энергией стремились от нее избавиться. Всякий, кто пообещал бы освобождение Дуная от русской опеки, нашел бы на венской бирже союзников, а разоренное революцией австр. правительство слишком зависело от биржи, чтобы игнорировать ее настроения, даже если бы предположить, что это правительство, в пылу благодарности за подавление революции, совершенно забыло все старые счеты Габсбургов с Романовыми на Балканах. Но Австрия, хотя и не на стороне Николая, все же не была и самостоятельной силой—война с Россией грозила бы ей теперь слишком большими опасностями. Гораздо хуже для Николая было то, что его друзья в Лондоне бессильны были ему помочь, потому что их хозяин, англ. капитализм, менее всего желал дружить с рус. царем. Превращение Англии в чисто промышленную страну в первой половине 19 века перевернуло всю систему англ. интересов на Востоке; еще в 1830-х гг. на первом плане здесь была защита подступов к Индии, почему Пальмерстон и удовольствовался тогда тем, что запер черноморский флот Николая, как в консервной коробке; Черное море само по себе Англию еще не интересовало. Всего 10 лет спустя картина резко изменилась; англ. ввоз в Турцию увеличился в 2 1/2 раза (с 1,4 до 3,5 млн. ф. ст.). Местное кустарное ткачество, работавшее в 18 веке даже на вывоз, быстро вытеснялось продуктами европейских фабрик: Алеппо, в начале столетия вывозившее тканей на 100 млн. фр., вывозило теперь на 7—8 млн. Турок и араб стали одеваться в ткани фабричного производства, и'являлся вопрос: у кого они будут их покупать? Промышленный капитализм начал уже развиваться и в России, и если, благодаря низкой производительности труда, русские ткани обходились дороже, то география и политика были на их стороне: доставить рус. товары по речным артериям на берега Черного моря было легче, нежели вести их туда из Манчестера; правительство же Николая уже в 30-х годах сознательно ставило своею задачей «пролагать оружием пути торговле русской на Востоке», и на персидском рынке рус. текстильные фабрики уже господствовали почти монопольно. Если мы прибавим к этому,что,наряду с англ.,хотя и на втором после них месте, на Восток начинали итти и франц. товары и что товары английские часто попадали в Турцию на франц. судах (французы тогда опережали англичан в развитии парового транспорта на Средиземном море), то нам станет ясна экономическая база складывавшейся против Николая, но им не замечавшейся, коалиции. Повод для столкновения нашелся мелкий и случайный, при чем обе стороны его намеренно раздували, одна—потому, что никак не ожидала, что из этого может выйти война, другая—потому, что этой войны желала. Стремясь вознаградить католическую церковь за.успешное одурачивание франц. крестьян в пользу восстановления империи, Наполеон III начал усиленно отстаивать старинные привилегии католических монахов в Палестине, в ущерб монахам православным. Русское правительство поспешило вступиться за последних, имело дипломатический успех, и этот успех был его гибелью. Николай решил, что наступил момент реализации его великого плана. Турции были предъявлены условия, к-рых она не могла бы принять даже, если бы русские стояли на берегах Босфора (право «покровительства», которое имел рус. царь по отношению к Молдавии, Валахии и Сербии, должно было распространиться на всех христианских подданных султана, т.е. большая часть населения Оттоманской империи должна была зависеть не от Константинополя, а от Петербурга), а когда она, как и можно было ожидать, ответила отказом, Николай, в виде репрессии и меры понуждения, занял рус. войсками Молдавию и Валахию. Верный своей дружбе с англ. консерваторами, он доверчиво посвятил в свои планы лондонский кабинет, через английского посла в Петербурге; за уступку русским Константинополя и проливов («на время», пытался смягчить это Николай) Англия должна была получить о-в Крит и Египет: отставая от жизни на двадцать лет, Николай все еще думал, что защита подступов к Индии для англичан самое главное. Ударом грома из ясного неба было для него известие, что англичане не только не согласны на сделку, но, видимо, воспротивятся осуществлению его планов всеми силами. В то же время только что уступивший в вопросе о «святых местах» франц. император двинул свой флот в турецкие воды, явившись защищать Константинополь раньше даже англичан, Австрия же мобилизовала свою армию и начала ее сосредоточивать на границах занятых русскими «княжеств». Николай соглашался теперь очистить «княжества», но этого было уже мало; начавшиеся в Вене переговоры сразу обнаружили настоящую цель коалиции: обезоружение России на Черном море; черноморский флот не соглашались оставить даже в запертом помещении—он должен был исчезнуть. На это Николай мог пойти столь же мало, как султан на исполнение его требования. Но коалиция оказалась сильнее его; после Крымской войны (см.), по Парижскому миру (1856), Черное море стало нейтральным, русский военный флот на нем исчез, и Россия потеряла одновременно устья Дуная, перешедшие под международный контроль.