Лариса Лужина: «Высоцкий сам прервал отношения»
«На улице на меня с нескрываемым любопытством смотрели мужики. Вернулась и похвасталась, мол, все французы в восторге. А в ответ хохот: «Ты же была на Сен-Дени! Это улица проституток». Высоцкий хохотал над этой историей до слез. А я, впечатленная его непосредственной реакцией, рассказывала еще и еще. Как была в Осло, в Варшаве, в Иране…»
Студия Горького. Стою у окна и вижу: по лестнице поднимается Володя Высоцкий в историческом костюме. Я обрадовалась ему как родному. Он обнял меня за плечи, идем по длинному коридору, разговариваем.
И я, хотя прекрасно знаю ответ, все равно спрашиваю: «Володя, скажи, ведь ты для меня песню написал?» Он улыбается: «Ну, Лар, конечно, для тебя! Для кого же еще?!» Мы подходим к закрытым дверям павильона, собираюсь войти туда с ним, но он меня резко разворачивает и толкает в коридор: «Тебе сюда пока не надо». В проеме свет, дверь захлопывается. Я проснулась среди ночи и до рассвета не могла сомкнуть глаз. Вспоминала Володьку. Все-таки это огромное счастье, что наши судьбы пересеклись…
Высоцкий сделал мне подарок на все времена — песню. Редкие мужики так щедры. Про то, что песня «Она была в Париже» посвящена мне, я скромно молчала много лет. Все думали, он ее для Марины Влади написал. А Володя с ней тогда еще и знаком не был. А потом на каком-то творческом вечере Станислав Говорухин проболтался: «Да Высоцкий песню Лариске Лужиной написал!»
С тех самых пор у меня на каждом интервью, на каждой творческой встрече спрашивают, был ли у меня с Володей роман…
С Высоцким мы начали общаться еще до наших совместных съемок в фильме «Вертикаль». Он был другом Леши Чардынина, моего первого мужа. Приходил к нам в общагу ВГИКа, когда мы еще не были женаты, а потом в квартиру, которую нам дали после свадьбы. Володька приносил гитару, пел какие-то приблатненные песни. Я накрывала стол, мы закусывали, выпивали. Высоцкий часто приходил с шампанским, которое я очень любила. Брал полусухое «Крымское» или «Абрау-Дюрсо» — знал мои вкусы.
Он и в горы на съемочную площадку «Вертикали» мне шампанское привозил.
Вечерами после съемок Володя часто расспрашивал меня про заграничные поездки. Рассказать было что — с фильмом «На семи ветрах», который отобрали для показа на Каннском кинофестивале, я полмира объездила. А никто из съемочной группы, в том числе и Володя, за рубеж не выезжал ни разу. Высоцкий все внимательно слушал. Например, о том, как я впервые побывала в Париже.
Нас поселили в шикарную, как мне показалось, гостиницу. Расстраивало только одно — запретили из нее выходить и гулять поодиночке, только делегацией. А в ней — Кулиджанов, Ростоцкий, Чухрай, Герасимов и две девчонки — я и Инна Гулая. Инка была послушная, дисциплинированная, даже из номера не выходила, а я взбунтовалась: «Хочу гулять!» Выскочила на улицу, правда, далеко не ушла, город-то незнакомый.
Шагала по улице, на которой располагался отель, взад-вперед. На меня с нескрываемым любопытством смотрели мужики. А я все выше нос задирала: «Они глазеют, потому что я такая красивая!» Вернулась и похвасталась, мол, все французы в восторге. А в ответ хохот: «Ты же была на Сен-Дени! Это улица проституток. Им положено возле своих борделей стоять, а не фланировать по улице». Вот, оказывается, почему на меня с таким любопытством пялились. Я надулась от обиды, но одновременно мне было смешно — в такую дурацкую ситуацию вляпалась. Русская красавица… Володька хохотал над этой историей до слез. А я, впечатленная его непосредственной реакцией, рассказывала еще и еще. Как была в Осло, в Варшаве, в Иране…
Как-то после съемок Высоцкий пришел и сказал: «Написал тебе песню.
Слушай». И спел: «Куда мне до нее, она была в Париже». Песня показалась мне какой-то издевательской, ироничной. А, может, такое мое восприятие было просто защитной реакцией. Володька за мной ухаживал, а я не отвечала. Конечно, он мог действовать и понастойчивее, но сдерживал себя. Я ведь была женой его друга.
После фильма я с Высоцким общалась всего два года. В 1968 году мы с мужем развелись, и Володя как был другом Лешки, так и остался, из мужской солидарности, а отношения со мной прервались. К тому же его целиком захватила любовь к Марине Влади, я его не интересовала. Когда Высоцкий встречал меня на киностудии, бросал дежурное: «Здрасьте!» — и шел дальше… Кажется, это было вчера. А ведь прошло больше сорока лет.
Зал ожидания
Время идет быстро, а в моем возрасте просто летит. Ролан Быков говорил: «Лег спать, встал — день рождения, лег спать, встал — Новый год». Я время точно так же ощущаю. Как-то шла по Тверской, а там витрины, витрины. Вдруг вижу, какая-то старушенция печальная в них все время отражается и будто идет следом. Присмотрелась — и у меня в груди все оборвалось. Это же я… Настроение в тот день было ни к черту, но я заставила себя улыбнуться. Глянула в витрину — вроде посимпатичнее отражение стало и даже помоложе. С тех пор дала себе установку: на людях улыбаться! А вот дома маску снимаю, на своей территории, когда меня никто не видит, я чаще мрачная…
Всю жизнь я стремилась к людям, в шумную компанию. А с возрастом
Сижу дома одна, и мне комфортно. Лишь бы не болеть. Когда становится плохо, пугаюсь беспомощности. Недавно прихватило сердце, вызвала «скорую» и страшно переживала, что не смогу открыть дверь врачам. С огромным трудом доползла до входа, повернула ключ в замке и стала ждать спасения.
Кто-то великий сказал: «Если построят дом счастья, самым большим в нем будет зал ожидания». Всю жизнь мы чего-то ждем: ролей, успеха, счастья. Я, например, всегда ждала большой и светлой любви. Долгое время думала, что это в жизни главное. А недавно с ужасом поняла — любви-то у меня не было! Как-то играла спектакль под названием «Около любви», так вот у меня в жизни все — около любви. Эмоции, гормоны, страсть, которая сгорала за три года, а то и быстрее. А чувств крепких и глубоких, чтобы на всю жизнь, не испытывала ни к одному человеку.
Иногда мужиков своих вспоминаю — и никаких эмоций.
Я никогда не была классической хранительницей очага. Вот и осталась у разбитого корыта. Семьи у меня нет. У сына своя жизнь, жена-домохозяйка, трое детей. Я была ему плохой мамой, просто ужасной. Сейчас плохая бабушка. Не умею заниматься внуками. Мальчишек — Даниила, Матвея и Прохора — вижу раз в месяц. Через два часа общения с ними начинаю сходить с ума. Им тоже со мной не сильно интересно. Так что предпочитаю не нянчиться, а зарабатывать деньги. Помогаю сыну как могу. Кто его поддержит, кроме меня? К счастью, артистка Лариса Лужина все еще востребована. Так что буду пахать, пока есть силы. В этом году у меня было восемь сериалов, один из которых 250-серийный. Могу и других обеспечить, и себя не обижаю.
Как-то заработала денег, купила туристическую путевку и улетела в Париж. Одна. Имею право!
Это было пару лет назад. Перед днем рождения остро ощутила — не хочу устраивать праздник и изображать радость. Не надо мне гостей, столов, речей. Финита ля комедия… И вот брожу я по Парижу. Зашла в хорошее кафе, села, заказала себе бутылку красного вина, луковый суп, еще что-то… Пила, курила, и мне было хорошо. Все нравилось: что я в Париже, что справляю день рождения, и даже, что совсем одна. Выпивала, пьянела и вспоминала свою жизнь…
Мандариновая мечта
Блокаду Ленинграда я пережила чудом. Сначала от осколочного ранения погибла бабушка, затем от голода — старшая сестренка Люся.
Потом не стало папы. Он был ополченцем, защищал форт «Серая лошадь» недалеко от Кронштадта, его ранило, и он слег. Госпиталь оказался переполненным, и папочка долго и мучительно умирал дома — от ран и голода. Когда его не стало, под подушкой обнаружили несколько корочек хлеба, которые сам не ел, чтобы сохранить для меня. Мама зашила папу в одеяло, вытащила из подъезда. По сторонам дороги лежали трупы, которые несколько раз в неделю собирал грузовик и отвозил на кладбище, чтобы похоронить в общих могилах.
Нас с мамой эвакуировали, когда блокада уже была прорвана. Наверное, можно было никуда не уезжать, но мы отправились в путь. Нас везли через Ладогу, а потом, погрузив в эшелоны, отправили в Сибирь. Вагоны были набиты женщинами, детьми, стариками.
Поезд шел с остановками. Беженцы выходили у разных населенных пунктов, и их разбирали по домам местные жители. Мы уже много станций проехали, а нас с мамой никто не брал. Доехали до маленького городка Ленинск-Кузнецкий, здесь вышли человек двадцать. Мы снова с мамой остались на перроне одни. Местные жители не хотели с нами связываться, выбирали покрепче, чтобы по хозяйству помогали. Нас взяла тетя Наташа. Увидела изможденную женщину и маленькую худенькую девочку с глазами, полными слез, и сжалилась. В доме не было места, нас поселили в землянке, предназначенной для хранения овощей. Продуктов там давно не водилось, зато была буржуйка. Но от мороза она не спасала. Мы ютились там до конца войны и постоянно дрожали от холода.
Когда в конце войны мы с мамой вернулись в Ленинград, обнаружили, что наша квартира занята чужими людьми и жить нам негде. Пришлось поехать в Таллин к дальнему родственнику — дяде Карлу. Он служил прокурором, и в его распоряжении находилась огромная четырехкомнатная квартира. Одна комната была по сравнению с другими просто крошечной — шесть метров — и предназначалась для прислуги. Ее нам и выделили. Мама заняла кровать, а для меня сколотили стулья, на которых я спала долгие годы. Росла, и их количество увеличивалось.
Самым сильным в детстве было чувство голода. Есть хотелось постоянно. Я приспособилась подкрепляться в церкви Казанской Божьей Матери. На причастие там давали сладкий кагор с рисом. Несколько раз за службу подходила к батюшке, а он не гонял.
Самой большой моей мечтой было попробовать мандарины. Их начинали продавать перед Новым годом, и от невероятного цитрусового аромата, который стоял в магазинах, кружилась голова. У нас с мамой не было денег даже на одну штучку. Помню, падает снег, иду по городу, вижу, возле урны лежат оранжевые шкурки. Оглядываюсь — никто на меня не смотрит? — быстро собираю их и тут же с жадностью съедаю. До сих пор обожаю мандарины, ем их целиком. Шкурки мне нравятся даже больше долек…
Репетиция любви
Став чуть старше, я стала мечтать о любви. До восьмого класса мальчики и девочки учились раздельно, а потом нас объединили. И начались романы! В 10-м классе чувство настигло и меня. У нас появился новенький — Володя Коренев (позже он сыграл Ихтиандра в картине «Человек-амфибия»).
Многие девочки из-за него теряли голову. Он уже в 17 лет был таким же красавцем, как в фильме, который сделал его знаменитым, — высокий, синеглазый, черноволосый. Мы с Володькой сидели за одной партой, а после уроков ходили в драмкружок. Это нас сблизило. Случился школьный роман — очень наивный и трогательный. Мы гуляли с Кореневым по городу, держась за ручки, целовались на Горке поцелуев. Но у нас недолго все продолжалось — такая репетиция любви.
Потом я влюбилась серьезнее. В Таллине было мореходное училище, куда поступали парни со всего Советского Союза. Я с подружками бегала туда на танцы. Морячки были модниками — вшивали клинья в брюки, делали клеши, выбеливали в хлорке воротники, загибали бескозырки. Это считалось высшим шиком.
В те времена стала популярной песня «Идут, сутулятся, вливаясь в улицу, и клеши новые ласкает бриз. Они пошли, где можно без труда достать себе и женщин, и вина». В ней как будто о ребятах из мореходки пелось. Конечно, девчонки в морячков влюблялись. Я не была исключением. Моего избранника звали Паша Скороделов. Высокий голубоглазый красавец со светлыми вьющимися волосами. Мне было 17, ему 21. Он учился на последнем курсе и казался совсем взрослым мужчиной. У нас случился роман с поцелуями, объятиями, но дальше не шло — другие времена. Паша окончил мореходное училище и вернулся в родной Иркутск. Перед расставанием он подарил мне гитару и пообещал, что мы обязательно встретимся. Гитару я повесила над кроватью. Все ночи не могла заснуть и рыдала, сидя у окна. Моряк не приезжал, но писал. Правда, все реже и реже.
А потом перестал. Однажды ночью раздался дикий звон — все шесть гитарных струн лопнули. Мистика. На следующий день друг Паши, который еще доучивался в мореходке, пришел ко мне. Он переминался с ноги на ногу в дверях и теребил в руках конверт: «Знаешь… Пашка написал мне письмо и просил с тобой поговорить. Он женится. У него девушка беременная». Как же мне было больно! Стало трудно дышать. Будто весь кислород разом закончился. Жизнь порой совершает лихие повороты. Мы встретились с Пашей через несколько лет. Я уже была знаменитой и после Канн колесила по всей стране с фильмом «На семи ветрах». И в Иркутск приехала. Там и увиделись. Паша сам пришел на показ, подошел ко мне. Красивый, но без прежнего блеска. Поистрепался. Оказывается, у него уже двое детей. Личная жизнь не клеится. Карьера не складывается — мечтал быть моряком дальнего плавания, ходить на океанских лайнерах, а в результате его уделом оказались речные суденышки.
Смотрел на меня с тоской. А я думала: «Слава Богу, что у нас с ним ничего не получилось!» Рядом со мной в той поездке были яркие мужики — Ростоцкий, Тихонов, Слава Невинный — Паша и рядом не стоял. Я радовалась, что не вышла за него замуж, не родила детей. Быт бы меня засосал, как трясина, и я никогда не стала бы актрисой.
Я оплакивала судьбу
То, что выучилась на актрису, — невероятная удача. Однажды ездила поступать в театральный вуз в Ленинград, но провалилась и решила, что это не для меня. Вернулась в Таллин, пошла работать на фармацевтический завод. Работа сдельная — заворачивать в целлофан таблетки, потом раскладывать по коробкам.
Ни на секунду нельзя отвлечься, расслабиться. Через месяц не выдержала и ушла. Мама устроила меня на кондитерскую фабрику «Калев», где сама работала. Я делала зефир. Тоже сдельная и тяжелая работа. В воздухе постоянно стояла пыль от сахарной пудры, которая лезла в глаза, нос, горло. До сих пор не люблю сладкое. А когда начинаю говорить о зефире, у меня в горле першит. Трудилась там полтора года. Контроль жесткий, у проходной — милиция, ничего нельзя унести. Хотя женщины как-то исхитрялись и подворовывали для детей. Они очень рисковали — за пару конфет сажали в тюрьму на несколько лет. Однажды я сама стала воровкой. Это было под Новый год, мне хотелось угостить сладостями родных. Втайне от всех сделала огромный зефир. А потом разделила на две половинки и засунула в чашки лифчика.
Грудь у меня от зефира стала третьего или четвертого номера, своего богатства у меня не было — плоскодонкой дразнили. Кожа клейкая, все чешется. Я очень спешила домой. Пришла, достала две половинки, слепила и выложила сладкий трофей на стол. Такого огромного зефира никто не видел! Его можно было смело заносить в Книгу рекордов Гиннесса.
А потом меня по протекции дяди Карла взяли работать секретаршей министра здравоохранения. Я носила министру чай, отвечала на звонки, письма, пускала или не пускала посетителей. Как-то, листая в приемной свежую газету, увидела объявление о том, что в Таллине открывается дом моделей, нужны манекенщицы. Решила попробовать. Мои параметры измерили: рост 172 — высокий для послевоенного времени, талия 60 см, маленькая грудь, узкий таз.
Взяли демонстрировать подростковую одежду. Правда, очень скоро стали доверять выход в вечерних туалетах. Меня наряжали, красили ресницы, губы, и я была счастлива — из Золушки превращалась в принцессу. Называли «улыбающаяся манекенщица», потому что все выходили на подиум с серьезными лицами, а я сияла, как солнце.
Когда министр узнал, что его секретарша по совместительству работает в Доме моделей, устроил скандал и велел сделать выбор. Даже не сомневался, что легкомысленное занятие брошу. А я ушла в манекенщицы. Если бы мое решение было другим, никогда не попала бы в кино. Дом моды и киностудия находились рядом. Когда я спешила с очередного показа, меня заметил кто-то из киношников, предложил сняться в массовке, привел на студию. Фильм «Незваные гости» про шпионов.
В павильоне построили ресторан, ночное кабаре, и я вместе с другими статистами должна была сидеть за столиком. Вдруг ко мне подходит девушка и спрашивает: «Хотите сняться в эпизоде?» Я конечно же согласилась. Оказывается, в толпе меня рассмотрела Лейда Лайус, которую я считаю своей крестной в кино. В те времена она училась во ВГИКе на режиссерском курсе у Довженко и проходила практику на таллинской киностудии. По сценарию я должна была изображать иностранную певицу. Мне наклеили ресницы, сделали шикарную прическу, надели очень узкое платье в блестках, с огромным разрезом, туфли на каблуках, длинные перчатки. Наряд лег идеально — я же манекенщица. Если честно, ждала провала, потому что должна была исполнять джазовую композицию, а голоса и слуха у меня отродясь не было. Но все оказалось проще, мне дали выучить текст и включили фонограмму, под которую нужно было лишь открывать рот и красиво двигаться.
Так пришло спасение. Лейда не только нашла для меня этот эпизод, она и дальше мою судьбу устроила. Вернувшись после практики во ВГИК, она узнала, что Герасимов отчисляет со своего курса двух девочек и ищет замену. Пришла к Сергею Аполлинариевичу, показала мою фотографию и сказала: «Мне кажется, у этой девочки есть искра Божья». Герасимов кивнул: «Пусть приезжает. Посмотрю». Лейда тут же отправила телеграмму на таллинскую киностудию. К встрече с Сергеем Аполлинариевичем и Тамарой Федоровной Макаровой я готовилась тщательно: ботиночки модные на каблучке надела, кофточку красивую, пышную юбку из репса с широким поясом, от чего талия выглядела еще тоньше. Первое, что сказал Герасимов, когда меня увидел: «Что-то ты очень рослая».
Позже я поняла его претензию. На курсе Герасимова все как на подбор были невысокими — Коля Губенко, Сережка Никоненко, Женя Жариков, Жанна Прохоренко. Один Витя Филиппов с меня ростом… А тогда я очень смутилась и сказала: «У меня каблуки» — «Сними! А теперь читай!» Я читала стихо-творение «Ландыши продают». И, видно, очень плохо. Потому что Лейда, наблюдавшая за реакцией Герасимова, все больше вжималась в кресло и покрывалась на нервной почве красными пятнами. Когда я закончила, Герасимов почему-то сказал: «У нас в институте лыжные кроссы. Не все справляются. И еще в бассейн ходить нужно. Ты плавать умеешь?» Честно ответила, что ни плавать, ни кататься на лыжах не умею, зато хорошо летаю. Герасимов на меня озадаченно посмотрел. Я объяснила, что была инструктором ДОСААФ по планерному спорту.
Летала на восходящем потоке, как птица. Герасимова мой рассказ о небе, видимо, не впечатлил, и он пробубнил себе под нос: «Что ж, чувствую, все плохо». А мне так обидно стало. Ком в горле. Собралась с духом и говорю: «Можно, монолог Ларисы Дмитриевны из «Бесприданницы» почитаю?» И не дождавшись ответа начала: «Я давеча смотрела вниз через решетку. » — и слезы по лицу ручьем текут. Все совпало с моим настроением, с моим отчаянием. Я оплакивала судьбу, что не стать мне артисткой. И вдруг Герасимов говорит: «Хватит реветь. Я тебя беру». От восторга я стала визжать и прыгать. Тамара Федоровна рассмеялась: «Здесь еще ни одна девочка под потолок не прыгала. Она точно умеет летать!»
Вскоре я перебралась из Таллина в Москву. Поселилась в общежитии ВГИКа в Ростокино. Рядом с общагой находилась железнодорожная станция «Яуза», и мы с ребятами часто садились на пригородные поезда и отправлялись путешествовать по Подмосковью.
Чаще всего бывали в Загорске, в Троице-Сергиевой лавре. Помню, приехали на Пасху. А там народу целая толпа. Всех ребят из общаги я потеряла, рядом остался только Леша Чардынин, который учился на оператора. Я схватила его за руку и не отпускала, а потом почему-то стала плакать навзрыд. Так на меня подействовала служба. Чувствовала какое-то эмоциональное очищение и умиротворение.
Так случилось, что мы с Лешей влюбились друг в друга и стали жить вместе. Мне невероятно повезло — еще на первом курсе я снялась в фильме у Ростоцкого и стала знаменитой. Удивлялась только, почему Леша не сильно радуется, когда я рассказываю о своих успехах.