Избранные иллюстрации Агаты Круляк [галерея]

Иллюстрации художницы-графика Агаты Круляк, выпускницы Академии изящных искусств в Гданьске. Свою дипломную работу «Пироги, пирожные и все такое»опубликовала в издательстве Dwie Siostry, с которым с тех пор тесно сотрудничает.

12 выдающихся иллюстраторов и дизайнеров детских книг

Они рассказывают истории графическими образами, смело интерпретируют классику, черпают из лучших традиций польской школы иллюстрации, напоминая, что юный читатель тоже имеет право приобщиться к искусству. Благодаря этим художникам-иллюстраторам на польском рынке появляется все больше уникальных книг для самых маленьких.

Марта Игнерская

Пожалуй, ни одна из многочисленных книг, к которым приложила руку художница Марта Игнерская, не осталась незамеченной. Игнерская — одна из самых титулованных графиков молодого поколения. Она проектирует и иллюстрирует книги, которые полюбили дети и взрослые по всему миру. Художница играет с формой, стирает вековую пыль с классиков — таких, как Керн и Тувим, извлекает из небытия символы, рисует звуки, используя разнообразную технику.

Марта Игнерская, «Балтийская русалка», фото: издательство Muchomor

Ее «Заветные мечты»изданы в формате газеты, состоят из 21 рисунков, представляющих разноцветные мечты, нарисованные на серой бумаге. В «Алфавите»буквы превращаются в забавные фигурки, а историю «Фредерика Шопенаи его музыки»художница отважно рассказывает фломастерами, карандашом, ручкой. Усыпанная премиями книга «Припеваючи» («Wszystko gra») с текстом Анны Червиньской-Рыдель мастерски объясняет самым юным читателям, что такое звук, музыка, симфонический оркестр.

Книга завоевала титул «Книги года» Польской секции IBBY, а также престижную премию Bologna Ragazzi Award в категории «Нон-фикшн», опередив тысячи детских книг из 31 страны. В марте 2017 года Марта Игнерская вместе с Александрой и Даниэлем Мизелиньскими, Ольгой Токарчук, Яцеком Денелем и Зигмунтом Милошевским представят польскую литературу на Лондонской книжной ярмарке.

Александра и Даниэль Мизелиньские

Этот графический дуэт не нуждается в представлениях. Александре и Даниэлю Мизелиньскимудалось найти свою нишу, выработать неповторимый стиль и собственную марку на рынке детской книги. Их крупноформатные, проработанные во всех деталях, визуально безупречные «Карты»в 2016 году вошли в топ лучших книг по версии «New York Times». Книга завоевала не только дальние континенты, но также сердца миллионов маленьких и взрослых читателей в 20 странах, в которых она вышла. Четыре тысячи иллюстраций художники создавали в течение трех лет. Специально для нее они даже спроектировали особый шрифт Mrs White и Cartographer.

Наряду с «Картами»российскому читателю знакомы также «Д.О.М.А», «Город Гляделкин», «Однажды в гляделкине», «Давным-давно в Гляделкине»и напоминающий комикс гид в картинках по подземным лабиринтам и морским глубинам «Под землей. Под водой» (издательство «Самокат»).

Разворот книги «Под землей. Под водой» Александры и Даниэля Мизелиньских, фото: материалы пресс-службы

«Под землей. Под водой» Мизелиньских [галерея]

Павел Павляк

Фамилия художника значится в списке 75 лучших иллюстраторов мира, которые в апреле 2017 года представят свои работы на престижной выставке, приуроченной к 54 Международной ярмарке детской книги в Болонье. Павел Павляк оформил уже более 80 детских книг, но именно черно-белые иллюстрации к тексту Лешека Колаковского очаровало болонское жюри.

Польская секция IBBY наградила «13 сказок королевства Лайлонии для самых маленьких и постарше»титулом «Книги года-2015» в категории иллюстрации. Павел Павляк сотрудничает с издательствами из Польши, Франции, Великобритании, Германии, Кореи и Канады.

Эмилия Дзюбак

У Эмилии Дзюбак необыкновенное художественное воображение и талант. Она дебютировала в 2011 году авторской поваренной книгой для детей, которая быстро прославилась и оказалась в финале престижного южнокорейского конкурса на самую красивую книгу в картинках. Эмилия Дзюбак оформила около 40 изданий, в том числе вышедшие в издательстве Dwie Siostry книги о роде Пожичальских, а также повесть шведского писателя Мартина Видмарка (издательство Mamania), «Обними меня, пожалуйста»Пшемыслава Вехтеровича, внесенную в Список сокровищ Музея детской книги, и «Год в лесу»— потрясающую книгу, состоящую из 12 тщательно прорисованных картинок леса с его жителями, показанными в разное время дня и ночи и в разное время года.

Малгожата Гуровская

Малгожата Гуровская – автор смелых, выразительных графических интерпретаций стихотворений Юлиана Тувима, которые художница отважно переносит в XXI век, сталкивая довоенные рифмы «Локомотива»с современными сюжетами. Эти образы читаются на одном дыхании!

Иллюстрация из книги «Локомотив / ИДЕОЛО» Малгожаты Гуровской и Иоанны Рущик. Графический проект: Малгожата Гуровская, 2013, фото: издательство Fundacja Sztuczna, Wytwórnia

«Локомотив / ИДЕОЛО» [галерея]

Сей факт подтверждают премии: Bologna Ragazzi Award, титул «Книги года-2007» Польской секции IBBY, почетный диплом 48 Конкурса Польского общества книгоиздателей «Самые красивые книги 2007 года», а также специальное упоминание на Международной биеннале иллюстрации в Братиславе (2009).

Моника Хануляк

Работы Моники Хануляк, которая совместно с Малгожатой Гуровской и Гражкой Ланге входит в состав неформальной творческой группы CMYK, оценили не только в Польше, но также за границей. Для издательства Wytwórnia она спроектировала «Дракошку Смоню» («Smonia»), почти всего Тувима и «Пампилио»Ирены Тувим. Как пишет Агата Морка на Culture.pl:

«Ее векторные иллюстрации к “Пампилио” Ирены Тувим (издательство Wytwórnia, 2010) выдержаны в скромной цветовой гамме. (. ) Стиль Моники Хануляк характеризует простота и четкость форм, игра повторами — все это создает ритмические образы, дополняющие содержание».

Моника Хануляк, «Что так пахнет», иллюстрация. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Пампилио», графический проект книги по сказке Ирены Тувим. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Лес», проект мурали. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Ми шки», проект мурали. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Сейны», плакат. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, плакат. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Просто картинки», иллюстрации. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, рисунок. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, обложка книги сказок Юлиана Тувима. Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, «Зверюшки». Фото предоставлено автором

Моника Хануляк, рисунок. Фото предоставлено автором

Избранные работы Моники Хануляк [галерея]

Моника Хануляк оформила две книги для французских издателей – приключения мишек для Rouergue («Boucle d’or et les deux ours») и историю эволюции для Lirabelle («C'etait un crocodile. Petite histoire de l'evolution»). Недавно в дуэте с Гражкой Ланге подготовила «Календарь-2017»для издательства Wytwórnia. Его можно просто повесить на стене, а можно в нем рисовать, чертить и решать задачки.

Анна Немерко

Один из семи авторов «команды Тувима» (издательство Wytwórnia). Новая интерпретация лирики поэта принесла художницам премию на фестивале в Болонье. В мире иллюстраций Анны Немерко Слон Хоботовский приобрел совершенно новые, оригинальные черты, а вся книжка в целом — хулиганский характер. В своих работах художница делает ставку на искренность. В интервью Беате Кенчковской она говорит:

«Я сторонюсь буквальности, четкости, точности. Я стараюсь всего этого избегать, а ведь так часто хочется что-то назвать слишком конкретно, обделив воображение. (…) Я люблю, когда детская иллюстрация несет в себе черты художественного произведения, сама по себе представляет собой нечто исключительное».

Анна Немерко также автор таких проектов, как «Иллюстрированный букварь дизайна»и музыкальной сказки «Что слышно?» (« Co tu jest grane? »).

Ян Байтлик

Создатель иллюстраций, авторских книг и плакатов. Один из самых молодых (1989 год рождения) и одновременно самых талантливых оформителей и авторов детских книг. Лауреат многочисленных премий в польских и международных графических конкурсах. Сотрудничал с такими изданиями, как «The New York Times» и «Time Magazine».

Иллюстрация из книги «Азбука-калякалка» («Typogryzmol»), издательство Dwie Siostry, источник: промо-материалы издательства

Байтлик создал иллюстрации для таких книг, как «Автомобиль», «Пробка»и «Азбука-калякалка» (издательство Dwie Siostry) — литературный урок типографии для самых маленьких, в котором буквы изображают высотки и превращаются в животных, затягивая юных графиков-экспериментаторов в игру со словом и картинкой. Выразительные формы интригуют и подстегивают воображение. За эту книгу, переведенную на немецкий и английский, Ян Байтлик получил диплом на Международной ярмарке детской книги в Болонье. За «Европу пингвина Попо»в 2011 году художник получил диплом Польской секции IBBY в категории «Книга года», а «Войтек из Монте-Кассино»с его иллюстрациями был номинирован на титул «Книги года-2012» (издательство Muchomor).

Иоанна Русинек

Иоанна Русинек, иллюстрации к стихотворению Яна Бжехвы «Зоопарк», фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрации к тексту Дороты Сомбжиньской-Ногаля в совместной книге «Бессонница Ютки», фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к сказке «Шалунишка Франек» Агнешки Фрончек, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к сказке «Морской конек» Малгожаты Кур, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к роману «Жизнь Пи» Янна Мартела, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к книге Ярослава Миколаевского «Аустерия», фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к книге «Собрание стишков» Михала Русинека, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к книге «Заклятье на В» Михала Русинека, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к стихотвриению «Птичье радио» Юлиана Тувима, фото предоставлено автором

Иоанна Русинек, иллюстрация к книге «Одинокий Ендрусь» Войцеха Видлака, фото предоставлено автором

Сказочные миры Иоанны Русинек [галерея]

Марианна Оклеяк

Живая, разнообразная традиционная культура в современной интерпретации — такова авторская книга Марианны Оклеяк «Чудеса в решете. Польский фольклор для самых маленьких и постарше», в которой молодая художница показывает, что традиция — это нечто большее, чем просто расписные поделки. От этой книги невозможно оторвать взгляд. В 2015 году она получила премию Польской секции IBBY. В аннотации жюри читаем:

«Книга взрывается феерией цвета, безумством форм и оригинальной интерпретацией польского ремесла, позволяя читателю любого возраста прочувствовать всю мощь фольклора. Она состоит из 36 таблиц, организованных в соответствии с временами года и ритмом жизни. Книга исключительная, выполненная на высшем художественном уровне».

Марианна Оклеяк также автор необычного путеводителя «Я — город. Варшава». Рисованные карты, расположенные в хронологическом порядке, проводят юных читателей через бурную историю польской столицы. Художница выстраивает сценографию для важных варшавских мест и событий. «От легендарных пущ, полных зверья, разделов Польши, битв, военного положения вплоть до современности. (…) История, топография, забавные происшествия», —побуждает к прочтению Марианна Оклеяк. Обратите внимание на ее работы!

Оля Волданьская-Плочиньская

В книге «Я почти не боюсь»Оля Волданьская-Плочиньская перенесла на бумагу детские страхи и фобии. В визуально изысканных «Рекордсменах»художница с легкостью и чувством юмора представляет подчас абсурдные достижения… например, рекордно косматой овцы из Австралии, которая сбросила с себя 40 кг шерсти!

«Рекордсмены», Оля Волданьская-Плочиньская, издательство Czerwony Konik

Агата Круляк

Автор оригинальных кулинарных экспериментов. Ее дебютные «Пироги, пирожные и все такое», а также «С дачи, из леса и все такое», составленные из семейных рецептов, совсем не похожи на привычные поваренные книги.

«Вместо стандартных фотографий отбивных Агата Круляк создает забавные коллажи из газетных вырезок, клякс, размашистых каракулей. Для этих занятных ремиксов художница в числе прочего использует фотографии, сделанные на нью-йоркских блошиных рынках, мастерски соединяя их с текстом, написанным почерком первоклассника», — пишет на Culture.pl Агата Морка.

Источники: Польская детская иллюстрация, Польская секция IBBY, промо-материалы издательств, тексты Агаты Морки, опубликованные на Culture.pl, обработка: AL

13 самых красивых польских детских книг по мнению польской секции IBBY

Польская секция IBBY объявила победителей в конкурсе «Книга года 2016» для детей и юношества. Из 30. Подробнее » about: 13 самых красивых польских детских книг по мнению польской секции IBBY

10 новинок детской литературы 2016

Рисованные книги, ломающие представление о сказочных канонах, ретро-комиксы и кроссворды. Подробнее » about: 10 новинок детской литературы 2016

Сказочные миры Иоанны Русинек [галерея]

Иоанна Русинек сначала хотела стать преподавательницей английского языка, потом учительницей рисования. В конце концов она стала одной из лучших художниц-иллюстраторов в Польше.

Авангард, свинг и триумф кинематографа. Карта культурной жизни межвоенной Варшавы

«Мы приветствовали мир и независимость жестами безумной радости: в кафе, на дансингах и на балах», — вспоминал писатель Конрад Винклер. Межвоенное двадцатилетие в Польше — это время невиданной активности варшавских творческих кругов. Culture.pl составил список мест, которые передают дух той эпохи.

«Мы придумываем тысячи поводов, создаем тысяч нужд, только чтобы не оставаться дома и не признаваться, что "эпидемия безумия"овладела нами безвозвратно и теперь приказывает нам тратить время, деньги, здоровье и силы», — беспокоилась пресса межвоенного периода.

Теперь, когда страна обрела долгожданную независимость, люди хотели жить современнои нормально. 20-е и 30-е годы ХХ века — это время массового расцвета культурной жизни Варшавы. Этому способствовало и развитие техники, появление кино и радио. Из провинциального города Российской империи Варшава превратилась в столицу крупного государства. Здесь сосредоточились различные организации и редакции самых известных журналов, а творческие люди начали толпами переезжать в Варшаву из других уголков страны.

Визуальное искусство и литература переживали невиданный расцвет. Публика многочисленных кафе бурно обсуждала новые издания и театральные премьеры. Культура порождала целый спектр эмоций. Приведем хотя бы такой пример: художник Мечислав Щука встал на защиту доброго имени авангарда и вызвал на поединок поэта Антония Слонимского, после того как тот позволил себе написать разгромную рецензию на выставку Генрика Берлеви, коллеги Щуки по цеху.

Однако ностальгия по ушедшей эпохи легко может привести к ее мифологизации. «Та Польша вовсе не соответствовала идеальному образу, который может рисовать себе новое поколение», — писал Чеслав Милош в «Экспедиции в Двадцатилетие».

Не соответствовала Варшава межвоенного двадцатилетия и тому идеальному образу, который существует в современной культуре: сияющего неоновыми вывесками «города тысячи и одной ночи», где красивые женщины и элегантные джентльмены проводят всё время на дансингах и в кабаре. Так выглядела лишь малая часть центра столицы. Разделение на центр и окраины было даже более четким, чем сейчас. Культурная жизнь столицы сосредотачивалась на отрезке между улицами Маршалковской и Новы Свят.

Согласно популярному до сих пор лозунгу, довоенная Варшава была «Северным Парижем». Писатель Фердинанд Гётель говорил: «Варшава — не Париж, но и Париж — не Варшава!» Несомненно, Варшава была городом контрастов, и это проявлялось в том числе и в культурной жизни. Кабаре для высших слоев общества соседствовали с нелегальными сценами рабочих, где играли бунтовские спектакли. При этом и те, и другие часто использовали тексты одних и тех же авторов (например, Юлиана Тувима). На расстоянии нескольких трамвайных остановок друг от друга находились эксклюзивные кинотеатры с мраморными полами и дымные тесные залы, где экраном служила простыня, а программа зависела от того, какой фильм понравится местным хулиганам.

Приглашаем вас в путешествие культовым местам межвоенного двадцатилетия, которые лучше всего передают разнообразие культурных явлений того времени. В список не вошли заведения, которые активно действовали в межвоенное двадцатиление (например, галерея «Захента» или Национальная филармония), но появились еще раньше.

Автор: Патрик Закшевский

Анджей З. Маковецкий – «Варшавские литературные кафе» ("Warszawskie kawiarnie literackie"), Варшава, 2013
Станислав Марчак-Оборский, «Театр в Польше 1918-1939» ("Teatr w Polsce 1918-1939"), Варшава, 1984

Ситий днями

У фіналі «Красивих двадцятилітніх» Марек Гласко повідомляє про свій шлюб з німецькою акторкою Сонею Ціман. Повідомляє він про це так: «Німецька окупація, яка для решти людей закінчилася багато років тому, для мене почалася знову». Період нової «німецької окупації» офіційно тривав для нього від 20 лютого 1961 року до початку 1969-го.

Здавалося б, цю правдиву інформацію можна сформулювати і якось інакше. Наприклад: польський письменник Марек Гласко і німецька акторка Соня Ціман прожили разом вісім років. Тільки проблема в тому, що друге формулювання – попри позірну синонімічну близькість до першого – відповідає дійсності значно менше.

Насправді бурхливий роман між молодою зіркою польської літератури і трохи старшою зіркою німецького кінематографа спалахнув задовго до шлюбу, навесні 1957 року, коли на території Польщі знімався фільм за оповіданням Гласка «Восьмий день тижня», в якому Соня Ціманграла головну жіночу роль. Спалахнув – і згас, бо Соня повернулася додому, до хворого сина, а Марек – до напруженого писання, холостяцьких розваг і матримоніальних планів щодо кількох інших жінок одночасно. Втім, жоден із тих планів реалізації не дочекався, тож після низки барвисто змальованих у «Красивих двадцятилітніх»поневірянь письменник таки одружився із Сонею Ціман. Що зовсім не означає, ніби далі – до офіційного розірвання шлюбу – вони жили разом. Не кажучи вже про постійні гастрольні тури та кінозйомки дружини, Марек Гласко, за підрахунками автора його найретельнішої на сьогодні біографії Анджея Чижевського, від весни 1963-го до весни 1965 року 242 дні провів у різних клініках і ще місяць у в’язниці. Відтак восени 1965-го покинув Соню і виїхав до Парижа, а на початку 1966-го вилетів до США, де за три роки й дочекався свідоцтва про розлучення. Крім того, ще в 1960 році письменник познайомився в Ізраїлі з Естер Стейнбах, яку, здається, кохав (принаймні не раз писав про це) до самої смерті. Одне слово, можна сказати, що Марек Гласко прожив у шлюбі вісім років, але сказати, що це були вісім років подружнього життя, – навряд.

Весь цей сумнівної історико-літературної вартості зачин потрібен мені, аби лише продемонструвати, наскільки в усьому, що стосується Гласка, офіційна правда виявляється далекою від фактичної, а фактична – від художньої. Звісно, в біографії кожного письменника присутні розбіжності між цими правдами, але щоб аж такі нездоланні прірви… Внутрішня вразливість і зовнішня брутальність, імпульсивна щирість і хитрий розрахунок, бездонний розпач і безжалісний гумор, одне велике кохання і сотні юних коханок, безглузді п’яні дебоші і безкомпромісна війна за людську гідність: які риси в цьому портреті митця замолоду слід вважати більш реалістичними? Гадаю, для читача це питання другорядне. Життя Марека Гласка давно перетворилося на міф, а для міфу його власна логіка, здатна примирювати бінарні опозиції, важливіша за емпіричні докази.

«Жодного правдивого спогаду»

Творцями цього міфу від самого початку були і богемні приятелі письменника, охочі похвалитися співучастю в його гіперболізованих пияцько-хуліганських пригодах; і «народна» влада, якій вельми пасував образ автора пролетарського походження, простого роботяги, що без жодної освіти з-за керма вантажівки пересів до письмового столу; і передовсім сам Марек Гласко, який у вуста наратора оповідання «Розкажу вам про Естер»вклав такі слова:

Я думав про те, що все своє життя жив так, аби після моєї смерті по мені не залишилося жодного правдивого спогаду; тому я не говорив людям правди про себе і вигадував речі, яких ніколи не було.

«Жодного правдивого спогаду» – це, зрозуміло, перебільшення. Та й, зрештою, слова ці належать персонажу, а не автору. Але в кожному разі неможливо не зауважити, з якою «маніакальною наполегливістю» Гласко в «Красивих двадцятилітніх» сповідує принцип не фактичної правди і не цілком відірваної від неї вигадки, а так званого «правдивого вимислу». Саме так – як заснований на правді художній вимисел – і варто сприймати цю книжку. А не так, як її сприйняла мати письменника, обурившись через «несправедливе» зображення родичів і друзів. На що син у листі з Америки відповів:

Кохана Мамо! Якщо не вмієш читати книжок і не розумієш різниці між пародією і автобіографією, то що ж я можу Тобі сказати: ліпше не читай.

Цікава особливість: трансформуючи правду власного життя в художній вимисел, Гласко зазвичай виставляє себе не в кращому, а в гіршому світлі, зокрема – розповідаючи про свій «бандитизм» часів вроцлавської юності. Що ж, ця повоєнна й напівсирітська юність напевно не була встелена трояндами, але, за твердженням того ж Анджея Чижевського, правоохоронці Вроцлава після виходу «Красивих двадцятилітніх» перевірили викладені там «факти» – і жодних «слідів злочинної діяльності» письменника не знайшли.

Трохи з іншої галузі, але теж показовий приклад – Гласкова оцінка власних творів:

Дотепер я написав кілька десятків оповідань: читати з них я можу чотири, але не люблю жодного. І «Восьмий день», і «Наступний до раю»– це оповідання, написані десять років тому: сьогодні я не можу ні читати їх, ні навіть чути про них. Я взявся не за свою справу: написав повість «Кладовища». Повість незрілу й невдалу.

І так далі. Не знаю, чи це він так кокетує, чи в дусі героїв улюбленого Достоєвського вправляється в самоїдстві. Зате знаю те, в чому переконані всі дослідники творчості Гласка: такого потужного дебюту в польській літературі не було від часів освенцімських оповідань Тадеуша Боровського.

Красивий і двадцятилітній

Дослівно красивий і двадцятилітній, Марек Гласко з перших журнальних публікацій стає улюбленцем найширших кіл суспільства – від екзальтованих завсідниць нічних барів до найвищих літературних чинів на кшталт Єжи Анджеєвського, Станіслава Диґата і Ярослава Івашкевича. Щоправда, у зоні, так би мовити, безпосереднього контакту «Маречок» умів не лише зачаровувати людей, а й відштовхувати їх своєю часто нестерпною поведінкою. Але тисячі особисто не знайомих із ним молодих читачів після виходу збірки оповідань «Перший крок у хмарах»визнали Гласка голосом свого «розгніваного покоління», покоління втрачених ілюзій і зруйнованих мрій. П ричому навіть коли Гласко писав, скажімо, про безнадійні спроби закоханих бути разом (а про таке він писав найпереконливіше), читач усе одно сприймав цю безнадійність за специфічно польську обставину.

Тут, можливо, варто нагадати, що соцреалізм як обов’язковий мистецький напрям проіснував у Польщі заледве п’ять-шість років. Попервах після Другої світової війни товариш Сталін замилював колишнім західним союзникам очі видимістю демократії у «звільненій» совєтами частині Європи, тому категоричних вказівок польським письменникам не давав. Закручування гайок і переведення польської літератури на соцреалістичні рейки, супроводжуване відповідними постановами ЦК про боротьбу з космополітизмом, розпочалося щойно у 1949 році. На радість звільненим народам, «Йося-Сонечко» невдовзі закотився за горизонт земного існування, а ще за рік-два слідом за ним попрямував і польський соцреалізм. Тобто Польща як держава продовжувала будувати соціалізм, але митці на деякий час вибороли для себе відносну свободу змальовувати результати цього будівництва на власний – якщо не політичний, то бодай естетичний – розсуд.

Гласко, який саме тоді й дебютував у літературі, а отже, не мав на сумлінні дифірамбів на честь партії, уряду та польсько-совєтської дружби, максимально використав цю свободу. На відміну від вигаданого «пролетарського походження» (його батько був адвокатом і радником міністерства внутрішніх справ у довоєнній «панській» Польщі), відсутність у письменника закінченої освіти (за винятком семирічки і водійських курсів) – це факт безсумнівний. Хоча, знову ж таки, представлений у «Красивих двадцятилітніх» за законами правдивого вимислу:

Школу я не закінчив: частково внаслідок сімейних ускладнень, частково внаслідок констатованого вчителями ідіотизму. До сьогодні я не впевнений, чи між фізикою, алгеброю, математикою і хімією існує якась різниця, і ніколи про це не довідаюсь. Не знаю, чи сорок дев’ять можна поділити хоч на якесь число; якщо це якимось дивом узагалі вдасться, то напевно не мені.

«Річ, інтимніша за ліжко»

Тим часом без вимислу правда про початок його «літературної кар’єри» виглядає більш-менш так: будучи з дитинства начитаним і спостережливим, маючи феноменальну пам’ять і абсолютний мовний слух, Марек Гласко – всупереч тому, що він сам із цього приводу пише – дуже рано виробив собі впевнений і відразу впізнаваний голос. Окрім настільного Достоєвського, Гласко згодом не приховував захоплення американською літературою. Але ще до читання американців він у своїх найкращих ранніх оповіданнях зумів поєднати психологічну глибину автора «Бісів» із в’їдливістю Фолкнера та лаконізмом Гемінґвея. А це, якщо подумати, було зробити не набагато легше, ніж знайти число, на яке ділиться сорок дев’ ять . До того ж – а, може, перш за все – Гласко знайшов особливу інтимну інтонацію, він не виголошував доповідей, не повчав і не виховував читача, він заговорив із ним живою мовою – так, як розмовляють між собою за чаркою знайомі люди: де треба – матюкнуться, де треба – пожартують або раптом виллють один одному душу. Писання для нього, за власним зізнанням, було річчю, інтимнішою за ліжко.

Річ, інтимніша за ліжко – отже, найінтимніша взагалі. Чи може людина, маючи крихту самоповаги, брехати сама собі в найінтимніших справах? Гласко не міг. Попри славнозвісні алкогольні запливи він ані на мить не дав себе обдурити новій владі, дуже тверезо оцінюючи режим тодішньої Польщі: це режим, абсурдність якого людина добре усвідомлює, але не може нічого змінити, відповідно, розчаровується і деградує. Розчарування і деградація «нового поляка» на контрастному тлі бадьорих партійних гасел і свавілля влади стають наскрізною темою «Наступного до раю»і «Кладовищ».

Віддаймо однак польській владі належне: в Україні, навіть у часи хрущовської відлиги, автора за подібне «очорнення соціалістичної дійсності» згноїли б у таборах. Гласкові лише відмовили в публікації і змусили його залишитися на Заході. І щойно тоді, навздогін, польська преса хором почала звинувачувати письменника у зраді й «чорнушності». Гласко на це відповідав, що під час створення світу загалом і «нової Польщі» зокрема з ним особисто ніхто не радився, тож не треба тепер перекладати на письменника відповідальність за те, що він бачить, але участі в чому не брав.

Зоф'я Герц, Єжи Ґедройць (з собакою Блеком) і Марек Гласко, Мезон-Ляфіт, літо 1958 року. Фото: Henryk Giedroyć / ze zbiorów Instytutu Literackiego

Еміграція

Чи можна назвати вдалим його еміграційне життя? З погляду визнання перший рік на чужині був надзвичайно успішним: паризький Літературний Інститут публікує відкинуті польськими видавництвами книги, Гласко здобуває премію Ґедройцевої «Культури», йому двадцять чотири роки, його твори перекладаються в країнах Західної Європи і США, він, як і мріяв, багато подорожує світом. Далі стає гірше: виснажливі півтора року в Ізраїлі, токсичний шлюб, лікарні й поліцейські протоколи, нові великі гонорари, але й розтринькування всього до останньої дойчмарки, облаштування в Америці, але й невдалі голлівудські починання з Романом Полянськимі Ніколасом Реєм. Далі буде багато чого – крім повернення до Польщі і залишеної там єдиної, як йому здавалося, по-справжньому коханої жінки. Спроба забути їх обох не мала шансів на успіх: з ними було неможливо витримати, без них виявилося неможливо жити.

Чи пішла еміграція на користь Гласковій творчості? Важко сказати. З одного боку, письменник збагатив польську літературу цілим ізраїльським циклом («Брудні вчинки», «Друге вбивство пса», «Навернений у Яффі», кілька оповідань), з іншого, як відзначають критики, небезпечно наблизився у цих творах до суто кримінального жанру. Можливо. Але саме в еміграції, від осені 1965 року до весни 1966-го, Гласко й написав на замовлення головного редактора паризької «Культури» Єжи Гедройця «Красивих двадцятилітніх»– книжку, до якої сам автор ставився досить амбівалентно, але яка, на його подив, миттєво здобула собі численних прихильників і продовжує здобувати їх дотепер. Написана « дивною мішаниною жаргону, урядових повідомлень, лексики вулиці й партійних зборів», ця пародія на автобіографію – попри всі її «вимисли» – є одним із найправдивіших літературних відображень найбрехливішої епохи в історії Східної Європи.

Жартома чи серйозно, але в розділі «Маю двері від дводверної шафи, засклені»Гласко заявив:

Сьогодні, коли я пишу ці слова, мені тридцять два роки. Я постановив так: якщо до сорока не напишу доброї книжки, то візьмуся за щось інше. Я освоїв сімнадцять професій, тож будь-коли можу почати працювати як каменяр, водій чи зварювальник. Однак у мене ще є вісім років на спроби.

Жартома чи серйозно, але він помилився: на спроби йому було відведено значно менше часу.

13 червня 1969 року, запивши німецьку вечерю слов’янською порцією алкоголю, Марек Гласков помешканні нового вісбаденського приятеля Ганса-Юрґена Бобермінаувімкнув платівку з піснями у виконанні Хору Совєтської Армії і прийняв снодійне. Напередодні він придбав авіаквиток до Ізраїлю, де на нього чекала Естер. Незадовго до цього також в Ізраїлі закінчилися зйомки фільму за його книжкою «Всі відвернулися». Продюсером стрічки якраз і виступив Бобермін, а головну роль – мовби навмисно, щоб замкнути любовну історію в композиційне кільце – знову зіграла Соня Ціман. З Ізраїлю Гласко планував повернутися додому. Дім його на той момент стояв у Каліфорнії.

Обкладинка «Красивих двадцятилітніх» Марека Гласки у перекладі Олександра Бойченка. Видавництво «Книги ХХІ», Чернівці 2017

Купівля квитка виявилася не найбільшим, але останнім Гласковим марнотратством: вранці 14 червня лікарі констатували, що доза снодійного була завеликою. Підконтрольний Москві ідеологічний апарат Польської Народної Республіки спробував скористатися нагодою, назвавши смерть забороненого в країнах соціалізму письменника свідомим самогубством: ось, мовляв, типова доля зрадника батьківщини. Батьківщина проте сприйняла «інформацію» трохи інакше, ніж сподівалися компетентні органи: з живої легенди польської літератури Марек Гласко перетворився на вічно молодий символ польського бунту, польської трагедії і польського гонору.

У кількох Гласкових творах – зокрема і в «Красивих двадцятилітніх»– повторюється порівняння життя з оповіддю. Найбільш розгорнуто воно звучить у його найзагадковішій повісті «Сова, дочка пекаря»:

Дане тобі життя – лише оповідь; але це вже твоя справа, як ти її розкажеш і чи помреш ситий днями.

У Біблії «ситий днями» означає того, хто дожив до глибокої старості. Марек Гласко, як видається, встиг насититися ними у прискореному темпі. Мабуть, зорієнтувався: щоб залишитися в літературі назавжди, не обов’язково затримуватися в ній надовго.

Що письменникові сьогодні робити з історією: польський майстер-клас для України

Факт: і в українській, і в польській літературі протягом останнього десятиліття стало дуже багато. Подробнее » about: Що письменникові сьогодні робити з історією: польський майстер-клас для України

Иностранные ученые [newline] и переводчики

12 выдающихся иллюстраторов [newline] и дизайнеров детских книг

«Мицкевич, Сенкевич, Вишневский», или вся польская литература за 4 минуты

Ксения Старосельская — человек, благодаря которому русскоязычному читателю доступна как польская классика, так и литература XXI века. В интервью Culture.pl мы расспросили Ксению Яковлевну о ситуации с переводами польской литературы на русский язык, качествах переводчика и заблуждениях, бытующих об этой профессии, а также о забавных случаях из жизни редактора.

Наталья Витвицкая: Как обстоят дела с польскими переводами на русский язык?

Ксения Старосельская:Мне трудно говорить про издательства, я не издательский работник. Могу судить только по тому, сколько книг выходит на рынок. Безусловно, их количество падает, тиражи сокращаются. Даже хорошая серия НЛО («Новое литературное обозрение» – прим. ред.), к которой я некоторое время была причастна, прекратила свое существование. Она была создана для публикации новейших произведений художественной литературы, и почти 10 лет выполняла свое назначение. Однако постепенно издательская политика изменилась, тиражи стали падать, да и мне, как составителю, труднее стало находить достойные беллетристические произведения: сегодня в Польше, с моей точки зрения, репортаж гораздо сильнее беллетристики, и волей-неволей в «мои списки» попадали нехудожественные произведения. И хотя заслуживающие внимания позиции там обязательно появлялись, большого интереса эта серия не вызывала. Я уже не говорю о других издательствах, которые издают польскую литературу эпизодически.

Кто сегодня сохраняет верность польской литературе? — «Текст» и Издательство Ивана Лимбаха. Что-то издает АСТ, иногда «Фантом». Уже третью польскую книгу выпускает издательство Corpus (я ее как раз для них перевожу). Но это эпизод, не уверена, что предполагается серия.

НВ: Какие причины у такого обидного падения интереса?

Марек Хласко, фото: INTERFOTO / Forum

КЯ:Польская литература, к сожалению, никогда не была в топе интересов у нашего читателя. Вернее, не так. В далекое советское время она была очень востребована и при дефиците книг западных писателей многое заменяла. Эдакое «окно в Европу». Когда началась перестройка, стало можно печатать все. Переводчики с разных языков стали вытаскивать из своих «портфелей» все то, что они мечтали, но не имели возможности издать. Мне, к примеру, тогда удалось напечатать Хласко. И он прозвучал. Это был примерно 93-й год. С одной стороны, польской литературы стало еще больше. С другой — ее «забила» литература западная. Англоязычная, в первую очередь. Например, для издательства «Эксмо», которое тогда только-только организовалось, я перевела парочку любовных романов с английского языка, получив обещание, что, заработав на такого рода литературе, они возьмутся за «серьезную» польскую. А пока надо было на что-то жить. Сейчас, кажется, дело обстоит еще хуже.

НВ: Влияет ли политическая ситуация?

КЯ:Не берусь что-либо утверждать, потому что мое отношение к политике всего лишь обывательское. Но неприятные звоночки раздаются, это точно. Взять, к примеру, нашу цензуру, то есть Роскомнадзор. Их задача — убирать нецензурные выражения, названия террористических организаций. Но иной раз они препятствуют изданию польских произведений, не называя это прямыми запретами. Об одном таком случае всем известно. К выпуску была готова книга статей Яна Новака-Езёраньского, тираж совсем крохотный — не больше 500 экземпляров. Она должна была выйти в маленьком петербургском издательстве, которое только-только начинало свою деятельность. В какой-то момент туда явилась комиссия с намерением «проверить книгу», но вместо того, чтобы взять один экземпляр или электронную версию, они забрали все 500. Вот и все — дело застопорилось. Это не был прямой запрет. Но то, что книжка не вышла — факт.

Еще одна история. Поляки инициировали издание у нас путеводителя по современной польской литературе. По-моему он так и назывался — «Путеводитель». В сюжете канала «Россия 24» репортер возмущался тем, что эта книжка пропагандирует гомосексуализм (там есть глава «Польская гомосексуальная проза после 1989 года»). Кроме того, он обрушился на Шимборскую! Подумать только! Лауреат Нобелевской премии, известнейшая польская поэтесса Вислава Шимборскаяпосмела написать стихотворение… как вы думаете, какое? «Первая фотография Гитлера». Я, конечно, немедленно нашла его по-польски. Оно о том, что Гитлер тоже был ребенком, милым толстеньким мальчиком в смешном костюмчике. Уверена, что «сверху» не давали специального задания что-то «раскопать» или кого-то «обличить». Тем страшнее, что возможна подобная инициатива СМИ.

Прямых запретов на какое-то польское имя нет. Зато есть запреты косвенные — финансовые. За переводы платят ничтожно мало. Интерес читателей к польской литературе уменьшается, соответственно уменьшается прибыль, а с ней интерес издателей.

06.06.2008 Краков, Collegium Maius, вручении премии Института Книги «Трансатлантик» для популяризатора польской литературы в мире. На фото слева направо: Ксения Старосельская (лауреатка премии), Уршуля Козёл, Вислава Шимборская, фото: Михал Лепецкий / AG

НВ: Как вы думаете, как бы отреагировала Вислава Шимборская, если бы узнала?

КЯ:Она была очень остроумным человеком. Может, была бы даже довольна. Сказала бы: «Ха-ха-ха! Меня обвиняют в том, что я — апологет Гитлера».

НВ: Что сегодня переводят с польского языка чаще всего?

КЯ:Без конца у нас переводят только Вишневского. Лет 8-10 назад мне позвонили с канала «Культура», была там литературная передача, которую вел Николай Александров. Меня попросили сняться в сюжете о польской литературе. Сказали буквально — «у вас будет 4 минуты». Я тогда ответила: «Ну, за 4 минуты много не расскажешь» — «Да что вы! Чего там рассказывать? Мицкевич, Сенкевич, Вишневский». Анекдот! За эти 4 минуты я все-таки успела им вежливо сказать, что думаю по этому поводу. Но в передаче о Вишневском нет ни слова, зато вошла видеонарезка: я запечатлена у себя дома на стремянке, достающей с полки альбом Шульца. Встык со мной кадры из книжного магазина, в который приехал Вишневский раздавать автографы. Кого еще печатают? Любят у нас фантаста Сапковского.

НВ: Каковы сегодня средние тиражи?

КЯ: 1000-1500 экземпляров. Только что тиражом 2000 в Издательстве Ивана Лимбаха вышел мой перевод книги о Провансе Адама Водницкого. «Лимбах» издает достойнейшие книги, на которых заведомо не разживешься. Это очень ценно и заслуживает всяческого уважения. Они опубликовали дневники Гомбровича, сейчас готовят большую книгу о Гедройце.

Краткий путеводитель по иностранным ученым (и переводчикам), занимающимся Польшей

НВ: Какие перспективы вы видите?

КЯ:Пока грустные.

НВ: Какая ситуация складывается с молодыми переводчиками?

КЯ:В СССР было много хороших переводчиков, у нас была отличная школа. Остается ли она таковой сегодня, трудно сказать. Думаю, нет. В советское время можно было жить на переводы, не занимаясь ничем другим. Я зарабатывала примерно так, как кандидат наук в научно-исследовательском институте. Может быть, старший научный сотрудник. Этого хватало на вполне достойную жизнь. Я знала, что если переведу столько-то, получу столько-то денег, и мы с сыном проживем вполне безбедно.

Сегодня сложилась очень печальная практика — когда издательство хочет заработать, оно дает переводчикам очень мало времени. За такие короткие сроки ничего хорошего сделать просто невозможно! Мне никто такого не предлагал, слава богу, но я знаю, например, что один из томов «Гарри Поттера»нужно было перевести за 2 месяца. Можете себе представить? — необычайно сложная и толстая книга. В итоге над ней работали три лучших английских переводчика — Голышев, Ильин и Мотылев. Им пришлось разделить текст на три части. Повторюсь, это очень хорошие переводчики и, тем не менее, масса ляпов. Даже для них времени было слишком мало.

Молодые переводчики соглашаются на любые сроки, им нужно зарабатывать. У меня была когда-то своя личная норма — я переводила, в среднем, два листа в месяц. Отвечала за каждую строчку и не торопилась. А сейчас молодые зачастую делают переводы левой ногой, либо, может быть, даже при помощи электронного переводчика. Я камня не брошу, не знаю точно. Но когда я была членом жюри конкурса Шимборской, то столкнулась с тем, что было несколько почти одинаковых переводов. Один и тот же набор слов. Страшное дело!

НВ: Переводчиков, наверное, нельзя в этом винить.

КЯ:В этом и есть главная печаль. Поэтому так много плохих переводов. Но я, может быть, глазом редактора смотрю. Совсем не могу читать переводные книги. Бросается в глаза небрежность, торопливость, непродуманность. Все мои семинаристы и семинаристки, за очень малым исключением, не работают переводчиками. Для них польский язык — хобби, любовь. Всем надо кормить семью. Ну откуда в такой ситуации взяться хорошим переводам?

НВ: Для вас польский язык — это тоже любовь?

КЯ:Это уже моя жизнь, я бы так сказала.

НВ: Что именно вам близко в польской культуре?

КЯ:Когда-то меня спросил замечательный писатель, ныне покойный, Корнель Филипович: «Что тебе так эти поляки нравятся?» — «Мне нравится, что они могут жить спокойно, но, когда надо, произойдет вспышка, людей объединит общий порыв, возникает единство. Они все встают плечом к плечу». На что Филипович мне ответил: «Да, конечно, но они же способны очень быстро гаснуть». Это мой пыл несколько охладило (смеется), однако романтические представления никуда не делись. В конце 60-х я ездила в Польшу не чаще, чем раз в три года по частному приглашению, зато жила там по целому месяцу. Многое успевала увидеть. Это была совсем другая жизнь. Более свободная, западная. Другой быт. Другие отношения. Конечно, я не бывала в польской глубинке, не видела так называемого дна. Моим миром была литература, которую я очень любила. Я практически всю жизнь переводила то, что мне нравилось. Это меня очень привязало к Польше.

НВ: У переводчиков есть такое понятие «свой автор». Что объединяет ваших авторов?

КЯ:Умение хорошо писать. Не буду говорить о единственном классике, которого я переводила — это Сенкевич. Среди моих авторов — Новак, Мысливский, Конвицкий. Мастера высочайшего уровня. Если речь о более молодых, то тут я полюбила и (говорю это не без гордости) открыла нашему читателю лучших: Пильха, Токарчук, Хюлле, Хвина. Ну и навсегда оставшийся молодым Хласко.

НВ: Что сегодня происходит в современной польской литературе? Какую яркую тенденцию вы замечаете?

Ксения Старосельская, фото: Мацей Зенкевич / AG

КЯ:Тенденция ясна не только мне. Польская литература сегодня — литература факта. У них множество блестящих репортеров, это особая порода мастеров. Вы знаете, кто такие «три К»? Кралль, Капущинскийи Конколевский. Создатели польской литературы факта. У них много учеников и последователей. А возьмем, например, Малгожату Шейнерт, которая 15 или 20 лет работала в газете «Wyborcza» в отделе репортажей. Там она учила молодых репортеров, а потом сама написала четыре замечательные книжки, и это тоже — литература факта. Все, что она пишет — правда, а увлекательнее любых романов, читается на одном дыхании. И никаких особых изысков и приемов. А Ханна Кралль, с которой я сейчас постоянно общаюсь — в прямом и переносном смысле? Мне кажется, она скоро без слов будет работать (смеется). Все сокращает и сокращает количество слов, считает, что они только мешают.

НВ: Можете назвать имена тех, кто может стать классиками в будущем?

КЯ:Трудно сказать. Ну, например, Яцек Денель. Он еще молодой, ему лет 35. У него есть несколько книжек разного толка. Станет ли он классиком? Не знаю. Но то, что он блестящий стилист, это точно. И основания для того, чтобы стать классиком, у него имеются.

НВ: Какое, на ваш взгляд, самое большое заблуждение относительно профессии переводчика?

КЯ:Почти никто не относится к переводу как к сотворчеству. Только как к подсобной деятельности. А мы не такие.

НВ: Что должен знать человек, который выбирает эту профессию?

КЯ:Нужен слух. Не столько умение владения словом на родном языке, сколько слух. Он необходим для понимания смысла. Это как первый слой, который ты сдираешь с автора, которого переводишь. Он как бы оголяется перед тобой.

НВ: Вы не устаете от книг?

КЯ:Я устаю только физически. Понимаю, что хуже работаю, когда с какого-то момента перестаю находить нужные слова. Во всех остальных смыслах перевод для меня — терапия, лекарство. Если у меня плохое настроение, если трудно выйти из дома, потому что я простужена или у меня болит нога, я об этом забываю, как только сажусь за перевод. Мне радостно, мне интересно.

НВ: А что вам помогает преодолевать чувство, о котором сегодня говорят многие люди, имеющие отношение к культуре? Чувство собственной ненужности.

КЯ:Понимаю, о чем вы. Конечно, то, чем я занимаюсь, нужно все меньше. Но меня радует даже, когда звонит один человек и говорит «я прочитал твою книгу». Это значит, я не зря старалась. А семинары для переводчиков? Не могу сказать, что я создала какую-то школу, но люди, которые ко мне пришли, полюбили этот вид работы. Уже одно это хорошо. Может быть, я не права, и такие, как я, «впаривающие» издательствам переводы польской литературы, всех только обременяют. На самом деле все хотят читать только Вишневского и детективы… Не знаю.

НВ: Хочется закончить наш разговор на оптимистичной ноте. Если просто помечтать — какими бы вы хотели видеть отношения двух культур? Польской и русской?

КЯ:Всегда хорошо, когда люди понимают друг друга. Но если эти люди живут в разных условиях (а сейчас условия все больше и больше разнятся), то очень хочется, чтобы они хоть как-то понимали друг друга. Чтобы не видели друг в друге врагов. Чтобы евреи не говорили, что в Польше все — антисемиты, а поляки не говорили, что русские всегда их угнетали. Хочется, чтобы разрушались стереотипы, чтобы люди смотрели друг на друга по-человечески, а не через призму политики.

Беседовала Наталья Витвицкая — журналист, театральный критик, пресс-атташе СТИ Сергея Женовача.

Ксения Старосельская — переводчик польской художественной литературы, член редколлегии журнала «Иностранная литература», многолетний редактор «польской серии»издательства НЛО, обладательница множества наград, в числе которых Кавалерский и Офицерский крест Ордена Заслуги перед Республикой Польша, Премия Польского ПЕН-клуба, премия Института Книги в Кракове «Трансатлантик». В ее переводах опубликованы произведения Конвицкого, Ружевича, Хласко, Мысливского, Мрожека, Сенкевича, Виткевича, Милоша, Пильха, Кралль и многих других.

Гжегож Яжина: Сумасшествие – вот чего мне не хватает в театре! [интервью]

Выдающийся театральный и оперный режиссер Гжегож Яжина впервые ставит спектакль в России. В октябре. Подробнее » about: Гжегож Яжина: Сумасшествие – вот чего мне не хватает в театре! [интервью]

Непереводимые. Писатели, которых вы не прочитаете никогда

Чтение польской литературы — дело тоже нелегкое, а некоторые польские авторы и вовсе сумели. Подробнее » about: Непереводимые. Писатели, которых вы не прочитаете никогда

Польская литература: путеводитель иностранца

Специально для читателей Culture.pl мы подготовили путеводитель по польской литературе в надежде. Подробнее » about: Польская литература: путеводитель иностранца

«Мицкевич, Сенкевич, Вишневский»,

Альтернативная история польской литературы

Польская литература, как легко догадаться, — это литература на польском языке: Кохановский, Мицкевич, Шульц, Гомбрович… Однако на протяжении веков на польских землях существовала литература и на других языках. Как выглядела бы ее история?

Многие столетия Речь Посполитая была государством различных культур и разноязыких народов, а польский язык — в зависимости от эпохи и места — доминировал далеко не всегда и не везде.

Мы выбрали самые необычные и малоизвестные книги, написанные в Польше в широком смысле — географически и культурно. Хасидская фантастика на идише, Мицкевичи Словацкийна французском и истоки белорусской словесности — вот важнейшие книги польской литературы не на польском языке.

1523: Николай Гусовский «Carmen de statura, feritate et venatione bisontis» —язык: ЛАТЫНЬ

На латыни о зубре в литовской пуще, или истоки белорусской литературы

Чужестранцев, посещавших польские земли, неизменно поражало, что почти все граждане Речи Посполитой знают латынь. На протяжении всего ее существования на латинском языке создавалась богатейшая литература. Одно из самых интересных польских латиноязычных произведений было написано в Риме, а опубликовано в Кракове в 1523 году. Это «Песнь о зубре». Предыстория такова: папу Льва Х, заядлого охотника, завораживали рассказы о диковинном животном северных лесов. Полоцкий епископ Эразм Циолек, желая порадовать иерарха, решил отправить ему чучело зверя, а своему протеже Николаю Гусовскому предложил сочинить о зубре поэму. Папа умер, зубра в Рим так и не отправили, а вот поэма была написана. Николай Гусовский (ок. 1475/1485–1533) был родом из белорусской части Великого княжества Литовского, а его сочинение считается одним из первых произведений белорусской литературы. Гусовского по праву можно назвать первым певцом белорусской земли, а изумительные описания литовско-белорусской пущи делают его достойным предшественником Мицкевича.

Начало XVII века: Ицхак Яновер (рабби Яаков бен Ицхак Ашкеназ из Янова) «Цеена у-реена» —язык: ИДИШ

Книга для женщин, которую читают мужчины

Пожалуй, это самая популярная книга в истории литературы на идише. Впервые она была издана в начале XVII века в окрестностях Люблина, в Янов-Любельском. На сегодняшний день книга выдержала около 250 переизданий. По словам исследователя литературы на идише Хоне Шмерук, «Цеена у-реена» — это переложение Пятикнижия или толкование (мидраш) первых книг Торы, предназначенное для женщин, которые были исключены из традиционного образования, а иврита — языка священных книг — попросту не знали. Феномен «Цеена у-реена»заключался в том, что книгу, предназначенную для женщин и написанную на языке евреев восточной Европы, охотно читали мужчины, успевшие забыть иврит. Позже автор издал и мужскую версию, но она уже не пользовалась подобной популярностью.

1632: Mathias Casimirus Sarbievius (Матей Казимир Сарбевский) «Lyricorum Libri IV» —язык: ЛАТЫНЬ

Христианский Гораций родом из Мазовии на латыни о Европе и Сарматии

Титульную виньетку его поэтического сборника «Lyricorum Libri IV», изданного в Антверпене в 1632 году, нарисовал сам Рубенс, а его поэзией зачитывалась вся европейская элита того времени. В одном только XVII веке в городах Европы вышло 30 изданий его стихотворений. Уроженец Мазовии, Сарбевский добился славы, уготованной судьбой лишь немногим: папа римский наградил его лавровым венком, его называли «христианским Горацием», а некоторые современники (в их числе голландец Гуго Гроций) полагали, что польский поэт даже превзошел древнеримского. В творчестве Сарбевского, который часть жизни провел в Риме, европейская традиция сочеталась с польской. Он много писал на частные темы, например, стихотворение «Laus Bugi», то есть «Хвала Бугу». Написанная Сарбевским под конец жизни, но не сохранившаяся эпопея о Лехе могла бы стать настоящей сарматской «Энеидой».

1804: Ян Потоцкий «Manuscrit trouvé à Saragosse» —язык: ФРАНЦУЗСКИЙ

Последний роман Просвещения барочной «шкатулочной» формы

Потоцкийбыл космополитом, путешественником, историком, археологом, исследователем славянских древностей. С детства он жил за границей, поэтому польским языком, судя по всему, владел плохо. Он писал по-французски и на этом же языке издавал многочисленные путевые заметки и исторические труды. Однако в историю Потоцкий вошел благодаря «Рукописи, найденной в Сарагосе» — одной из самых удивительных книг в истории литературы, шкатулочному роману, автор которого сегодня воспринимается как предшественник Борхеса, Переца и Кальвино. Впервые роман был издан в 1804 году в Петербурге, но Потоцкий работал над ним с 1794 года до последних лет своей жизни, которые он провел в родовом поместье Уладовка на Украине (неподалеку от города Тульчин в Винницкой области).

1815: Нахман из Брацлава «Сипурей маасийот » —язык: ИВРИТ и ИДИШ

Хасидская фантастика

Тринадцать фантастических рассказов, которые под конец жизни ребе Нахман из Брацлава продиктовал своим ученикам, считаются выдающимся произведением хасидской литературы. Нахман из Брацлава был правнуком основателя хасидизма Исраэля Баал-Шем-Това (героя самой знаменитой хасидской книги «Шивхей Бешт»). Фантастические рассказы ребе Нахмана обросли гигантским количеством трактовок. Хоне Шемрук полагает, что причина кроется в том, что здесь мы имеем дело как с каббалистической символикой, так и с многозначностью (недосказанностью, аллегориями), до конца не поддающейся пониманию и расшифровке. Впервые эти рассказы были опубликованы в 1815 году, причем, согласно последней воле автора, параллельно на иврите и идише. Именно так их чаще всего издают и в наши дни.

Преодолевая страх: о фильме Кшиштофа Копчиньского «Диббук. Сказание о странствующих душах»

1819: Иосиф Перль «Мегале темирин » —язык: ИВРИТ

Книга о поисках таинственной книги —первый роман в литературе на иврите?

Написанный на иврите «Открыватель тайн» («Мегале темирин») — это ответ Перля на сочинения ребе Нахмана и «Шивхей Бешт». Иосиф Перль из Тернополя был деятелем еврейского просвещения (хаскалы), а следовательно, заклятым врагом хасидизма. В книге Перля приводится мистифицированная переписка между хасидами, которая чудесным образом (якобы упоминаемым в «Шивхей Бешт») попала к издателю. В основе сюжета «Открывателя тайн»лежит погоня за антихасидской книгой, которая будто бы была издана в Польше и которую следует проклясть и уничтожить (говорят, хасиды жгли книги, которые выставляли их в дурном свете). Правда, существование такой книги — тоже мистификация. По сути перед нами настоящая постмодернистская интрига.

«Мегале темирин»изначально была написана на иврите, но вскоре сам автор перевел книгу на идиш, благодаря чему она стала доступна широкому кругу еврейских читателей. Хоне Шмерук рассказывает, что в книжных собраниях штиблех (хасидских молелен Галиции) можно было обнаружить «Мегале темирин», которую искренне принимали за хасидское произведение. Перль написал и другие необычные книги: продолжение «Мегале темирин» — «Бойхен цадик» («Экзаменатор цадика»»), фрагмент исторического романа, а также перевод на идиш «Тома Джонса»Филдинга (с немецкого).

1832: Юлиуш Словацкий «Le roi de Ladawa» —язык: ФРАНЦУЗСКИЙ

Роман в духе Вальтера Скотта (экзотические пейзажи Украины вкупе с ноябрьским восстанием), написанный ради денег для западноевропейского читателя

В 1832 году Словацкийжил в Париже, и ему срочно требовались деньги на издание своих стихотворений, а посему он решил стать знаменитым французским писателем. С этой целью Словацкий приступил к работе над романом «Король Ладавы»в духе Вальтера Скотта на французском языке. Все было продумано: после ноябрьского восстания на Западе началась мода на Польшу (кстати, восстание — «la derniere revolution de Pologne» — Словацкий планировал сделать фоном сюжета), а основные события в романе разворачивались в экзотической для Европы Украине, неподалеку от Умани и Софиевки, знакомых Словацкому с юных лет. Весьма оригинален и эксцентричен был и главный герой романа — король Ладавы. Его прототипом послужил Игнаций Сцибор-Мархоцкий, объявивший на своих «кресовых» землях «Миньковецкое государство», в котором пытался ввести античные обычаи. Не менее эксцентричны образы Яна Рогозы и эмира Абу Джаффира, а на самом деле эмира Вацлава Жевуского. Помимо них основными персонажами должны были стать сын короля Ладавы Казимеж и воспитанница Абу Джаффира прекрасная гречанка, их роман развивался бы в следующих частях, которых Словацкий так и не написал. Он ограничился пятью главами, то есть несколькими десятками страниц французского текста, о котором исследователь поэта Юлиуш Клейнер выразился так: «Написано не очень старательно, но читать можно […] Орфография ужасна».

1829–1842: Адам Мицкевич «Histoire d’Avenir» —язык: ФРАНЦУЗСКИЙ

Научная фантастика по Мицкевичу, или образ Европы 2000 года как подтверждение провидческого таланта Адама (к сожалению, книга так и не была написана)

Примерно в тоже время Адам Мицкевичписал свое незаконченное произведение на французском языке. Говорят, если бы Мицкевич закончил и издал «Историю будущего», начатую в Петербурге в 1829 году, судьба научной фантастики могла бы сложиться иначе, а уж на поэта-пророка мы бы точно смотрели по-другому. Содержание книги известно из письма друга поэта Антония Одынца, видевшего рукопись.

По словам Одынца, Мицкевич предсказывал, что после 2000 года Земля войдет в «отношения с планетами при помощи воздушных шаров», которые будут «летать по воздуху, как нынче корабли по морю», что она будет покрыта «сетью железных дорог, которые изменят мир». Еще планировались мобильные города (на железных колесах), «световоды» и телескопы, «через которые с воздушного шара можно будет всю землю охватить взглядом, а с земли смотреть, что происходит на ее спутниках». Мицкевич угадал также появление радио, он писал о «акустических устройствах, при помощи которых можно будет, посиживая у очага в загородной гостинце, слушать концерты или публичные лекции в городе». «И Адам серьезно утверждает, что все это когда-нибудь быть может и обязательно будет», — заканчивал Одынец.

По мнению Антония Смушкевича, автора книги «Зачарованная игра», сохранившиеся фрагменты утопии Мицкевича можно считать первой пробой нового литературного жанра, которые позднее получит название «фиктивной истории». По мнению автора, Мицкевич предвосхитил такие знаменитые произведения в этом жанре, как «Остров пингвинов» (1908) Анатоля Франса, «Облик грядущего» (1933) Герберта Уэллса, а в польской литературе две новеллы Пруса — «Война и труд» (1903) и «Месть» (1908).

1891: Франтишек Богушевич «Дудка белорусская» —язык: БЕЛОРУССКИЙ

Манифест белорусской национальной идентичности во времена запрета на белорусские издания

Богушевич родился в фольварке Свираны Виленской губернии, участвовал в январском восстании, после которого, спасаясь от репрессий, перебрался в Украину. После царской амнистии в 1883 году вернулся в Вильно, где работал в адвокатской конторе. Нередко защищал своих подопечных бесплатно, за что его прозвали адвокатом белорусского народа. Из-за запрета на использование белорусского языка в печатных изданиях, действовавшего в Российской империи до 1863 года, стихи Богушевича выходили под псевдонимом в Австрии и Пруссии. Говорят, что «Дудку белорусскую», изданную в Кракове (1891), провозил в Вильно контрабандой Юзеф Пилсудский. Предисловие к «Дудке»считается манифестом белорусской национальной идентичности. Под влиянием творчества Богушевича по-белорусски начал писать Янка Купала, наиболее выдающийся белорусский поэт ХХ века, который свои юношеские произведения писал еще по-польски.

1907: Ицхок Лейб Перец «Bajnacht ojfn altn mark» —язык: ИДИШ

Модернистская драма с элементами готики, а также с зомби, танцующими ночью на площади штеттла

Ицхок Лейб Перец считается одним из трех отцов-основателей литературы на языке идиш. Он родился в Замостье, но большую часть жизни провел в Варшаве, где стал ключевой фигурой литературной жизни на идише (хотя Перец писал и на иврите, а также прекрасно владел польским). Именно в Варшаве он написал драму «Bajnacht ojfn altn mark» («Ночью в старом городе»), которую дорабатывал почти до конца жизни. По сюжету драмы страннику, который спустя много лет возвращается в родной городок, во сне являются умершие жители города, в полночь восстающие из гробов. Есть здесь и танец трупов. Это сложнейшее произведение, в котором задействованы более 100 персонажей, представляющих различные слои еврейского общества и разные подходы к проблеме еврейской ассимиляции (представители хаскалы, революционисты и сионисты). При жизни Переца драма так и не была поставлена на сцене.

1924: Эрнст Вихерт «Totenwolf» —язык: НЕМЕЦКИЙ

Межвоенная немецкая литература в Восточной Пруссии вскоре после плебисцита

Эрнста Вихерта когда-то считали одним из важнейших немецких писателей, сегодня же его имя практически забыто. Он родился в 1887 году в Клейнорте (совр. Перславек, неподалеку от Мронгово, Варминьско-Мазурское воеводство). В межвоенные годы эта территория была частью Восточной Пруссии — немецкой территории, граница с которой проходила всего в 120 км от Варшавы. Мазурские леса, где Вейхерт провел детство и молодость (до переезда в Кенигсберг), стали главной темой его прозы. Ранние произведения Вихерта ассоциировались с фашистской идеологией (из-за неоязыческих и пангерманских мотивов), поэтому их охотно издавали нацисты после прихода к власти, сам же писатель впоследствии не соглашался на их переиздание.

Роман Вихерта «Wald» был посвящен маниакальной привязанности к унаследованному от предков мазурскому лесу. Само право владения становится высшей ценностью — герой готов убить любого, кто вторгнется на его территорию. В романе «Totenwolf» («Волк мертвых») автор изобразил группу переселенцев из немецкой глубинки в Восточную Пруссию и пропагандировал культ сильных людей, которые могут противостоять обычаям и традициям. Главный герой был типичным немецким националистом, который презирает слабых, а чувство жалости и приверженность традиции, по его мнению, ослабляло немецкую душу.

Вихерт участвовал в Первой мировой войне и был ранен под Верденом, а во второй половине 1920-х начал писать пацифистские романы, самый популярный из которых — «Майорша» (1934). В послевоенном романе «Дети Иеронимов», который считается opus magnum писателя, Вихерт вернулся в места своего детства (действие саги разворачивается в деревне Совируг).

1956: Папуша «Papuszakre gila» —язык: ЦЫГАНСКИЙ

Стихи об утраченных лесах и свободе, написанные в основном после того, как цыган в ПНР заставили отказаться от кочевого образа жизни

Этой книги и этих стихов могло и не быть, если бы не случайная встреча в поморских лесах вскоре после окончания Второй мировой войны. Ежи Фицовский, который в то время скрывался от служб безопасности и кочевал с цыганским табором, во время одной из лесных стоянок познакомился с Папушей — цыганкой, писавшей стихи. Фицовский подружился с Папушей, выучил цыганский язык и убедил поэтессу, которая не осознавала всей силы своего таланта, продолжать заниматься поэзией. А писала она, например, так: «Andre wesz baryjom syr sownkuno kuszcczo / andre satra romani syr ćaćuno gżybo» («В лесу я выросла, как золотой куст, в цыганской палатке, похожей на белый гриб»). Фицовский перевел ее стихи на польский и, поддавшись уговорам Юлиана Тувима, большого поклонника ее творчества, опубликовал. В результате цыгане обвинили Папушу в том, что она выдает цыганские секреты, и изгнали ее из цыганского общества.

Автор: Миколай Глинский, 17.7.2014

Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская (литературный псевдоним) родилась в 1932 году в Варшаве. Писательница, сценаристка. Как романистка дебютировала в 1964 году. По образованию была архитектором. Ее произведения переводились на русский, чешский, словацкий, шведский языки. Писательница скончалась 7 октября 2013 года.

Автор «Леся»часто и с удовольствием путешествовала по миру, хотя принципиально не летала самолетами. Она любила лошадей, увлеченно делала ставки на скачках, с азартом играла в казино по всей Европе, хорошо разбиралась в янтаре. Ее любили за неординарность и индивидуальность. В Польше она принадлежала к тем публичным персонам, которых больше всего осаждает пресса, радио и телевидение. Поклонники ее творчества создали интернет-сайт, посвященный любимой писательнице: www.chmielewska.art.pl.

Хмелевская писала в основном детективы, хотя это обозначение не до конца отражает специфический характер ее прозы. Россияне, например, называют ее произведения «ироническими детективами». Криминальная интрига, хоть и важна и неотделима от сюжета, в ее произведениях является только основой, на которой разворачивается насыщенное событиями действие, а господствует над всем юмор. Хмелевская не сторонится гротескных эффектов. Рассказчицей чаще всего выступает героиня по имени Иоанна, архитектор и писательница, очень напоминающая автора. Комизм романов Хмелевской возникает из необычных ситуаций, в которых участвует рассеянная Иоанна и ее подруги, в частности Алиция, живущая в Дании.

Читатели и литературные критики лучшими романами Хмелевской называют «Что сказал покойник»и «Все красное». Их героиня, Иоанна, работающая в проектной мастерской архитектором, невольно оказывается втянутой в невероятные криминальные интриги международного масштаба. Благодаря нестандартным методам частного расследования Иоанна раскрывает многочисленные убийства и кражи. Специфический «женский» способ мышления на первый взгляд рассеянной Иоанны позволяет ей действовать нестандартно, изобретательно и, главное, результативно.

«Она пишет книги уже больше тридцати лет. Исключительно бестселлеры. Всегда на пике популярности. Видимо, она зарабатывает больше, чем кто-либо из польских писателей. Известно, что ее книги спасли от банкротства два издательства и одну типографию», — писала о Хмелевской журналистка Эва Япал.

Несомненно, Иоанна Хмелевская и сегодня остается одной из самых популярных польских писательниц. Всего она написала 42 тома прозы для взрослых и молодежи. Каждая ее новая книга автоматически попадала в список польских бестселлеров и оставалась там долгое время. Общий тираж произведений Хмелевской в Польше превысил 5 миллионов экземпляров, а в России, где она считается одной из самых популярных заграничных авторов, — 8 миллионов.

Все романы Хмелевской неоднократно переиздавались, а некоторые были адаптированы для кино и телевидения.

Последние романы Хмелевской — «Девица с выкрутасами» (2011), «Кровавая месть» (2012) и «Скелет в саду» (2013).

6 польских имен, покоривших мир

Что общего между русским художником-авангардистом Казимиром Малевичем, австрийским психоаналитиком Зигмундом Фрейдом и американским политиком XIX века Таддеусом Стивенсом?

Ответ: у всех у них польские имена. Но разве у имен есть национальность? Предлагаем вашему вниманию шесть историй, убедительно доказывающих, что имена могут путешествовать, преодолевая географические, временные и национальные границы. При этом зачастую они обладают скрытым смыслом, например, несут в себе память о политическом сопротивлении нации или ассоциируются с важнейшими добродетелями.

Казимеж (Казимир)

Казимеж (Казимир) — одно из немногих древних польских славянских имен, получивших распространение за пределами Польши. Это имя, которое переводится как «тот, кто разрушает мир», часто давали князьям из первой польской королевской династии Пястов, а затем эту традицию подхватили представители династии Ягеллонов.

Среди других сословий это имя обрело популярность лишь в начале XVI столетия, когда королевич Казимир, сын Казимира IV, скончавшийся в юном возрасте, был канонизирован Римско-католической церковью. Имя Казимир вплоть до XIX столетия встречалось во Франции, в основном среди знати. Кроме того, оно сумело пересечь Атлантический океан, о чем свидетельствует фамилия современного бразильского футболиста Каземиро.

В Восточной Европе имя Казимир говорит о несомненном польском происхождении его носителей. Хороший пример — русский авангардный художник Казимир Малевич, родившийся в конце XIX века в польской семье из Киева .

Известные поляки:король Казимир III Великий, святой Казимир, герой Войны за независимость США Казимеж Пулаский, первооткрыватель витаминов Казимеж Функ, композитор Казимеж Сероцкий, режиссер Казимеж Куц.

Известные не-поляки:французский скрипач Казимир Ней, французский поэт Казимир Делавинь, русский художник Казимир Малевич, бразильский футболист Карлос Каземиро.

Конрад

Имя Конрад звучит не очень-то по-польски. Предположительно, у этого имени германские корни, и оно было известно во многих европейских странах начиная со Средневековья. Тем не менее есть несколько веских причин считать имя Конрад одним из самых что ни на есть польских.

В Польше, с начала XIX столетия, имя Конрад обрело особое символическое значение, поскольку однозначно ассоциировалось с польским освободительным движением. Своей исключительной популярностью оно обязано польскому национальному поэту Адаму Мицкевичу. Имя Конрад поэт дал главным героям по меньшей мере двух своих важнейших произведений — поэмы «Конрад Валленрод» (1828) и «Дзяды» (1832). В обоих произведениях герои стоят перед сложнейшим экзистенциальным и политическим выбором и в итоге жертвуют жизнью и личным счастьем ради своей родины.

На протяжении всего XIX столетия поляки называли детей именем Конрад, чтобы подчеркнуть свои патриотические антицарские настроения. Так, польский писатель и политический деятель Аполлон Коженёвский, сосланный в Сибирь за участие в январском восстании, назвал своего сына Юзеф Теодор Конрад Коженёвский, который прославился под именем Джозеф Конрад.

С самого начала мальчика в семье звали Конрадом, что, судя по всему, и подсказало ему выбор псевдонима. Джозеф Конрад впоследствии перешел на английский язык и стал знаменитым английским писателем, но всю жизнь отстаивал право своей родины на независимость, а его фамилия напоминает нам о патриотической традиции его семьи.

Известные поляки: Конрад I Мазовецкий, писатель Юзеф Теодор Конрад Коженёвский (Джозеф Конрад), пионер польской фотографии Конрад Брандель, театральный режиссер Конрад Свинарский.

Известные не-поляки:великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Валленрод, немецкий политик Конрад Аденауэр.

Станислав

Станиславом звали польского средневекового святого, мученически погибшего от рук короля Болеслава. Его культ зародился уже в середине XI века, но, по мнению польского этнографа Станислава Быстроня, распространению этого имени в мире способствовало почитание другого святого Станислава — покровителя молодежи Станислава Костки. Благодаря иезуитскому культу Станислава Костки имя Станислав добралось до самого Нью-Йорка. Как показывает история, результаты подобных странствий могут быть довольно неожиданными. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на имя предводителя восстания калифорнийских индейцев Эстанислао.

В XIX веке, особенно в годы национальных польских восстаний, это имя давали своим детям также жители других государств в знак солидарности с разделенной Польшей. Прежде всего это касается католических стран, которые на себе испытали притеснения со стороны соседних держав, как это было в случае Ирландии. Так, младшего брата Джеймса Джойса звали Станислаус.

Известные поляки:св. Станислав Щепановский, св. Станислав Костка; изгнанный во Францию польский король Станислав Лещинский; король Станислав Август Понятовский, композитор Станислав Монюшко, математик Станислав Улам, писатель-фантаст Станислав Лем.

Известные не-поляки:предводитель индейского племени йокутов Эстанислао, итальянский композитор Станислао Гастальдон, итальянский химик Станислао Канниццаро, ирландский писатель Станислаус Джойс, литовский политик Станисловас Нарутавичюс, теннисист Станислас Вавринка.

Тадеуш

Имя Тадеуш столь тесно связано с историей Польши, что многие считают его исконно польским. На самом же деле оно восходит к арамейскому имени Таддай (תדי), что означает «сердце» (рус. Фаддей), и это второе имя апостола Иуды. В Восточной Европе имя Тадеуш стало набирать популярность лишь в XVIII веке, причем сначала на северо-востоке Речи Посполитой (территория нынешней Белоруссии). Именно в это время и на этих землях родился Тадеуш Костюшко.

Вместе с Костюшко имя Тадеуш добралось до США, где стало популярным благодаря славе его знаменитого обладателя, а также благодаря книге, основанной на его биографии (читайте историю полностью здесь). Одним из самых известных Таддеусов в американской истории был Таддеус Стивенс. Так его назвали в знак признания заслуг Тадеуша Костюшко в Войне за независимость США. Будущий вклад Стивенса в отмену рабства в Америке можно считать символическим продолжением дела Костюшко.

Известные поляки:военный лидер Тадеуш Костюшко, политик Тадеуш Рейтан, поэты Тадеуш Пайпер и Тадеуш Ружевич, писатель Тадеуш Боровский.

Известные не-поляки:апостол Иуда (Иуда Фаддей), итальянский средневековый художник Таддео Гадди, американский политик-аболиционист Таддеус Стивенс, американский изобретатель Таддеус Кэхилл, пионер воздухоплавания времен Гражданской войны Таддеус С. Лоу, баскетболист NBA Таддеус Янг.

Ванда

Этимология имени Ванда до конца неясна. По одной версии, германским словом ‘Wend’ называли славянское племя, населявшее восточные немецкие земли. По легенде Вандой звали дочь короля Крака, легендарного основателя Кракова. Девушка покончила с собой, чтобы не выходить замуж за немецкого принца.

В Западной Европе имя Ванда впервые появилось во французских и немецких драмах XVIII века. В англоговорящем мире популярность имени принес роман «Ванда» (1883) писательницы Уиды (псевдоним английской романистки Марии Луизы Раме). А еще раньше, в 1870 году, Вандой (Ванда фон Дунаева) назвал главную героиню своего романа «Венера в мехах» Леопольд фон Захер-Мазох.

В Польше имя Ванда стало популярным в эпоху романтизма, так звали героинь сочинений Словацкогои Норвида. Именно так — «Ванда» — даже назывался первый польский журнал для женщин (1818). К 1830 году это уже было очень распространенное имя в Польше, однако пик его популярности пришелся на годы после Второй мировой войны — Ванда было вторым по популярности именем для новорожденных девочек.

Имя Ванда сделало карьеру и в кино. Так звали главную героиню в фильме «Рыбка по имени Ванда». Ошибочным толкованием имени Ванда скорее всего объясняется его популярность в Америке (достигшая своего пика в 1930-е): его часто понимали как ‘wanderer’ (англ. странник, скиталец).

Известные поляки: пианистка и клавесинистка Ванда Ландовская, альпинистка Ванда Руткевич, джазовая певица Ванда Варская, писательница Ванда Василевская.

Известные не-поляки:американская рок-н-ролл певица Ванда Джексон, вокалистка группы The Marvellettes Ванда Янг, французская актриса Ванда Косакевич (Мари Оливье), американская актриса и комик Ванда Сайкс.

Зыгмунт

Первым известным обладателем этого германского по происхождению имени был Сигизмунд, король бургундов, правивший в начале VI века и канонизированный Римско-католической церковью. В Польше это имя обрело популярность в XVI веке: так часто звали представителей королевских династий Ягеллонов и Васа. Популярность имени Зыгмунт в ту эпоху отразилась в имени главного героя пьесы Кальдерона «Жизнь есть сон»: Сехисмундо.

Сехисмундо, Тадзио, Вальдемар. или поляки в мировой литературе

От Шекспира и Кальдерона до Жюля Верна и Томаса Манна: наиболее интересные примеры присутствия. Подробнее » about: Сехисмундо, Тадзио, Вальдемар. или поляки в мировой литературе

Имя сохраняло свою популярность на землях бывшей Речи Посполитой, поэтому наличие Зыгмунтов (Зигмундов) в Центральной и Восточной Европе может считаться проявлением польского политического и культурного влияния.

Таков случай Зигмунда Фрейда, чья семья происходила из Речи Посполитой, затем переехала в Галицию, а оттуда в конце XIX века в Австрию. Считается, что Зигмундом назвал Фрейда отец в память о политической толерантности польских королей. Будущий отец психоанализа сменил имя Сигизмунд на более немецкое по звучанию Зигмунд после поступления в Венский университет в 1873 году.

Имя русского писателя-сюрреалиста Сигизмунда Кржижановского тоже явно свидетельствует о его польских корнях (не говоря уже о непроизносимой фамилии).

Известные поляки:король Сигизмунд I Старый, поэт-романтик Зыгмунт Красинский, философ Зигмунт Бауман.

Известные не-поляки: литовский князь Жигимантас Кестутайтис, психоаналитик Зигмунд Фрейд, русский писатель Сигизмунд Кржижановский, русско-украинский композитор Сигизмунд Заремба.

Интересно, какому следующему польскому имени удастся добиться мировой популярности? Ждем ваших предположений в комментариях!

Автор: Миколай Глинский, февраль 2017

Самые популярные польские имена

Вы когда-нибудь интересовались, какие имена считаются самыми популярными (и самыми непопулярными) в. Подробнее » about: Самые популярные польские имена

Путеводитель по польским именам

Польские имена ‒ какие они? Почему исконно славянские имена почти вышли из употребления? И какие. Подробнее » about: Путеводитель по польским именам

6 польских имен, покоривших мир

«Я вмирав чотири рази». Історія людини, котра 30 років бореться з раком

На пол иця х польських кни га рень з'явилося біографічне видання «Я в мира в чотири раз и » («Umarłem cztery razy»). Герой книги Юл ії Ляхович — Пйотр Поґон , людина з одн ією легенею , котра тридцять років змагається з раком. На йо го тілі — 94 шрам и від операцій , він пережи в клінічну смерть, був бездомним, втрачав близьких , та не переста в радіти життю і боротися за кожну його хвилину .

«П ісля операц ії , коли мені видалили вражену метастазами легеню , я б ув без свідомості три доби . Коли прийшов до тями , втік з лікарні , сів на велосипед і по їхав до брат а — сорок кілометрів . Потім я спа в два дн і , а коли прокинувся , зрозумів , що можу все». Про випробування , пр о сил у , яка є в кожному з нас, і потребу плакати й тішитися з Пйотром Поґоном розмовляв Євген Клімакін .

Вперше в онколог ічному відділенні

Євген Клімакін : Твоя боротьба за жи ття почалася , коли ти б ув підлітком ?

Пйотр Поґон : Так . Коли мені було шістнадцять років , лікарі виявили пухлину . П ісля одного з походів в гори у мене по чало сильно бол іти горло. Ми пішли з мамо ю до лікаря . Він оглянув мене і попроси в вийти в коридор. Через кілька хвилин мама в сльозах виб іг ла з кабінету. Пухлина була наст ільки велика , що лікар постави в діагноз навіть без спеціальних обс тежень . Рак.

Є.К.: Як ти це пережива в ?

П.П. : Я то ді не дуже розумів , що зі мною відбувається і я кими мо жуть бути наслідки . Пам'ятаю лікарняні ві кна. Одн е виходило на гуртожиток для робітників , де люди часто випивали і били одне одному морди, а друге — на похоронне бюро. В лікарні зі мною н іх то не пань кався. Під час біопсії мені , напри клад , зла мали щелепу . Коли треба було зробити рентген, виявилося , що стіл несправ ний . Технік , недовго дума ючи , сказав мені лягти голово ю вниз. П ам'ята ю, як тоді в голов і що сь хлюпнуло, по текла кров — і все.

Є.К.: Кл інічна смерть?

П.П. : Почалася сильн а кровотеч а , після якої серце зупинилося і наст а ла кл інічна смерть. Мушу тобі сказат и , що я тоді не бачив жодного тунел ю і старц я з ореолом і бородо ю . М ені просто стало добре і легко, а потім « фільм » перервався.

Сорок кілометрів, які змінили життя

Є.К.: Ц е була пер ша смерть.

П.П. : Так . Я про йшов цикл сильн ого опромінення і хвороба від ступила. А в 1991 році я пішов на обс теження , і виявилося , що в мо їй лівій легені — затемнен ня . Л ікар і швидко прийняли рішення її видалити . Не можна було зволікати . Боялис я , що метастази вразять другу легеню . П отім — операція , три дн і без свідомості . Після цього я в по вною мірою усвідомив , який жах зі мною діється . М ені було 23 роки , у мене була чудова молода дружина , плани. Я зрозумів , що не хочу існувати , відчувати себ е непо вноцін ним. Після операції мені було дуже важко.

Є.К.: Ти хот ів покінчити з і собо ю ?

П.П. : Так . Та бажання жит и перемог ло. Після того, як лікар і з няли шви, я втік з лікарні , взя в велосипед і по їхав з Кракова в Бохню до брата. Сорок кілометрів. Я хотів до вести собі , що, попри хворобу , зможу повноцінно жити. Я їхав вздовж бетонного завод у , вздовж пущ і , пл ював кров'ю , але не зупиня вся.

Є.К.: Ти ж міг себ е вбити .

П.П. : Як би не до їхав до Бохн і , то впав би де сь по доро зі , так . Та я доїхав. Ц е були найважливіші сорок кілометрів в мо єму житті . Я приїхав до брат а і ліг відпочивати . Так я проспа в два дні. А коли відкрив очі , зрозумів , що для людини немає нічого неможлив ого. Т оді час прискорив свій біг. Як сказа в один лікар, у мене почалася онкологічна гіперактивність. За три- чотири роки я зробив т е , що люди роблять вс е життя.

Є.К.: Щ о саме ?

П.П. : Я почав нов і проекти. Напри клад , брав участь у відкритті першого в Поль щі жи тлов ого кооператив у для людей з інвалідністю. Ми збудували перший польський багат оквартирний комплекс, о блаштова ний для людей з обмеженими можлив остями. В Німеччині я побачив посуд з рекламними логотипами різних фірм і вирішив відкрити пер шу таку фірму в Поль щі . У нас було по дв істі великих замовлень на рік . Ми робили тарілки , чашки з логотипами кафе, ресторанів , авіаперевізників , магазинів і т.д. У нас працювали люди з інвалідністю .

Є.К.: Ти ста в бізнесменом.

Пйотр Поґон. Фото: Mami Studio Kraków

П.П. : Так . Я працював по двадцять годин на добу , ста в дуже багатою людиною . М ене просто «накри в » цей успіх. Я ж виріс в бідній робітничій сім'ї , а тут мені посміхнулась фортуна! Я міг собі купувати дорог ий одяг , автомоб ілі , їздити на відпустку в І талію. Та доля недовго була до мене прихильна . В 2000-м у році по чалас я ч орна смуг а. Мій світ перевернувся з ніг на голову, коли по мер мій старший брат, Кшиштоф. Йо му було 39 років . М ені довелося сказат и йо го сину- підлітку , що батько більше ніколи не вернеться до дому . Я тоді розсердився на того, хто сидить там нагорі , над всіма нами. Я не міг зрозуміти , чому Бог забра в Кшиштофа, а не мене. Я дуже люби в брата. До сі , коли закриваю очі , бачу , як він в чит ь мене піднімати вітрила на яхт і , як ми разом їдемо в харцерський табір . Можн а сказат и , що я пережи в тоді св ій власний похорон.

Є.К.: Щ о ти маєш на увазі ?

П.П. : Багато люд ей приходил о на похорон, дума ючи , що по мер не Кшиштоф, а йо го м олодш ий хворобливий брат, то бто я. На деяких вінках навіть було написано: « Пйотре , ми будем о тебе пам'ятати ». Жахливе відчуття ! Брат був винятковою людиною, і деальним, чудовим сином – я завжди хотів бути на нього схожим . М ені було дуже важко усвідомити , що Кшиштофа в же немає. П отім почалася депресія і все покотилося вниз . Фірма р озвалилася .

Банкрутство і бомжування

Є.К.: Чому твоя фірма збанкрутувала ?

П.П.: Велика фірма , котра за ймалася продаже м ча ю , не заплатила нам за дуже велику партію товару. Я почав погашат и борги коштом власних заощаджень і майна . Мій батько завжди повтор ював : «Жити треба так, щоби в день похорон у 388 людей з 400 говорили пр о тебе добре ». Ось я і вирішив сам все залагодити , зробити всім добре . Сьогодні зовсім про це не шкодую , але тоді це рішення привело мене до злиденного існування . Водночас один з моїх співробітників виніс з роботи жорсткий диск з і нформац ією про клієнтів і прода в йо го моїм конкурентам, від мене пішла дружи на, з дуже багатої людини я перетворився на бомжа. Я тоді припустився дуже сер йозної помилки .

Обкладинка книги Юлії Ляхович про життя і діяльність Пйотра Поґона.

Є.К.: Якої ?

П.П. : Сказа в собі , що сам зі всім справлюся. І так чудово «справився», що чотири місяці жи в під від критим небом. Спа в на якихось чужих безлюдних дачних ділянках , ноч ував на в улиц і , був волоцюгою , страшно пив.

Є.К.: Ніхтоне хотів тобіпомогти?

П.П. : Деякі люди, котрим я раніше до пом агав , вдавали , що не впізнають мене на в улиц і , відверталися . Але я і сам, чесно кажучи , не проси в допомоги . Дума в , що сильний. Тепер пішов би до людей і сказа в : « Подайте мені руку, я впав », — а тоді мені заважала ота нікому не потрібна чоловіча гордість . Для мене як для мужчини це був дуже важливий період.

Є.К.: Щ о до помогло тобі не втратити віри в людину ?

П.П. : Період бездомност і допоміг мені краще побачити другу людину . Я блукав , спа в на вулиці з людьми, кот рі коли сь були і нженерами, професорами університетів , літературознавцями. Ці люди коли сь просто з далис я , сказали «баста», махнули на себе рукою. Ї х перемогли обставини , і в они попливли за течією .

Є.К.: Що їм заважа ло повернутися до нормально го життя ?

П.П. : Алкоголь. Людина , котра зло вживає алкоголем, не може повернутися до нормально го життя . Алкоголік втрачає почуття власної гідності . Тим , х то кидає пит и , про стіше зав'язати з бомжуванням .

Є.К.: Ч ого тебе на вчив той період ?

П.П. : Ніколи не можна закриватися , ховатися від зовнішнього світу . В жодному разі не можна перетворюватися на равлика . Якщо сталася біда , треба просит и людей пр о допомогу . Мій батько вчив мене, що чоловік завжди повинен бути сильни й , за всіх нести відповідальні сть, справлятися зі вс іма не щаст ями сам. Ц е велика помилка . Проблеми і кризи бувають у всіх.

Пйотр Поґон в Карпатах. Фото: особистий архів Пйотра Поґона

Ж иття з нуля

Є.К.: Щ о до помогло т обі повернутися до нормально го життя ?

П.П. : Одна моя приятель к а була знайома з актрисо ю , громадською діячкою , засновницею фонд у « Попри все » Анно ю Димно ю . Во на розповіла їй про мене , і Димна взяла мене на роботу . Я проводи в заняття для розумово від сталих людей. Встава в о 4.20 ранку і їхав в той центр, шефство над яким взя в фонд Анни Димно ї .

Є.К.: А де ти жи в ?

П.П. : Я поселився тоді у батьків . Во ни виділили мені кімнату. Приходи в ввечері , ноч ував , а вдосвіта їхав на роботу .

Є.К.: Чим ти займався ?

П.П. : Педагог ічна освіта до помогл а мені . Я проводи в для тих людей різні заняття . Хтось назива є ї х божевільними , чокнутими, але мені ті люди були дуже дорогі. Я працював з ними вісім місяців. В груп і бу ло 26 осіб віком від 19 до 40 років . К ожного ранку в они цілували мене в губи. Я говори в , що дорослі так не цілуються , а в они дивилися мені в очі і говорили: « Але ж ми тебе любим о ». Для мене тоді відкрився інший світ . Ми ї здили разом на природу. Господи, з яким захопленням в они бігали за курми на ферм і , з якою ніжністю гладили тварин ! Щ о тут казати , завдяки тим людям я відновлювався і заново в чився жити.

Є.К.: Який момент запам'ятався найбільше ?

П.П. : З і мною р озлучалася дружи на. М ені було дуже погано. Я при йшов на роботу і попроси в Сабінку , дівчину з дуже серйозним психічним розладом , на малювати те , що в она бачить за ві кном. Падав до щ , було сіро , противно, а Сабінка , в якої рот не закривався і в есь час текла слина , на малю вала мені крейдами яскраве дерево, в як ого крона була розмальована шістьма барв ами. М ене тоді осінило. Я зрозумів , що все — в нашій голові. « Сабінко , ти справді це бачиш ?». «Ааа», — ствердно прогуділа в она. М ене як струмом в дарило! Я п ішов до Ан ни Димно ї і попроси в , щоб в она д озволила мені за ймати ся тим , що я добре вмію робити , то бто працювати з бізнесменами. Так я почав зв'язуватися з представ ника ми різних фірм , переконувати ї х в необх ідності вид іляти кошти на благо дійність . Я ста в профес ій ним жебраком , який здобуває кошти для не урядов их організацій .

Є.К.: Ти до помага в різним організаціям ?

П.П. : Так . Ми недавно навіть порахували , що за 12 років мені вдалося роздобути для 60 різних благо дій них організацій 28 м ільйонів злотих [ близько 7 млн є вро — прим. ред.]. Тепер я збираюся на решті відкрити власний фонд. У мене багато і дей, якими я заражаю оточення . Люди мені довіряють , тому зі спок ійною душ ею дают ь гроші .

Пйотр Поґон на прес-конференції Фонду Анни Димної (посередині). Фото: особистий архів Пйотра Поґона

Не можливе можливе

Є.К.: Ти часто організовуєш спортивн і події , щоб знайти кошти на благо дійні цілі .

П.П. : Так було у випадку благо дій ного марафон у для дітей солдат ів , що загинули в І рак у й Афганістані. Ми влаштували забіг і зі брали від спонсорів 300 тисяч злотих для сиріт. Я в принцип і люблю спорт. Цю любов мені п рищепив батько . Йо му зараз 82 роки , і ще п'ять років тому він сідав на шпагат. В дитинстві ми з ранку до вечора грали в футбол, каталис я на ко взан ах, у вільний час підкорювали гірські вершини. Попри хворобу , я не відмовився від цих приємних речей . Пригадую , я дізнався про те , що група незрячих і тал ійців піднялась на К ілі манджаро. Я відразу почав шукати спонсорів , щоби поляки з інвалідністю також підкорили цю вершину.

Є.К.: В далос я з найти?

П.П. : В 2008 році група з восьми чоловік була на К ілі манджаро. Люди з різними відхиленнями . Хтось без руки, хтось на інвалідному візку.

Є.К.: На К ілі манджаро — на інвалідному візку ?

П.П. : Є спеціальні гірські інвалідні візки. На фінальному етап і одну з учасниц ь Ек спедиції, Анжеліку , ми несли в рюкзак у , в якому були прорізані два отвори для її ніг. Четверо з восьми осіб підкорили вершину, хо ча я вважаю , що кожен учасник був переможцем . Ця виправа обійшлась в копійку , тому дехто критикував нас, говори в , що ці кошти можн а було витратити на благородн іші цілі . Проте я зберігаю лист від хлопця з паралічем кінцівок , який я отримав після нашого сходження . Він написа в : «Друз і , спасиб і вам за т е , що ви зробили . Тепер я впевнений в том у , що коли сь так ож підкорю сво є К ілі манджаро — на власних ногах дійду до умивальника». Розумієш , таке в принцип і не можлив о переоцінити. Бо надія дорожча за всі скарби світу .

Є.К.: Ц е було не останнє тво є сходження ?

П.П. : П отім я піднімався на Ельбрус. Звідти спустився на лижах, ста в пер шою людиною без лег ені , кот ра це зробила . Найбільший резонанс в ЗМІ ви клик ало сходження в 2011 році на Аконкагуа. На найвищу вершину Південної Америки [6962 метр и — прим. ред.] я піднявся з моїм незрячим другом Лукашем Желіховським.

Є.К.: Багато хто звідти не повертається .

П.П. : Смерть ходила за нами по п'ята х . Це прозвуч ить страшно , але ми врятувалися , тому що раніше там загинула інша людина . Перед тим на Аконкагуа трагічно загинула італійка Є лена, і батьки тієї дівчини фінансували будівництво перевалочного пункт у на вершин і гори. Він з' явився всього за дв а тижні до нашого сходження . Я дуже хочу коли с ь зустрітися з тими людьми, тому що за не годи ми врятувалися від смерт і саме в тому таборі . Згодом «National Geographic»назва в наше сходження « Подією 2011 року ».

Є.К.: Ти так ож бігаєш марафони.

П.П. : Так , весь дім в медалях. Я брав участь в же понад тридцяти марафонах: в Нью-Йорк у , Токіо , Берл іні та інших містах . Скрізь з благо дійною місією . Спонсори платили за кожен подоланий кілометр, тому я не міг зі йти з дистанції. Щонайменше 42 кілометр и проб ігав завжди .

Є.К.: Але це далеко не найвиснажливіше з того , що ти робив .

П.П. : Так , є ще триатлон. Там без перер ви треба пропли сти близько 4 км, проїхати 180 км на велосипед і і потім ще проб ігти 42 км. Триатлон «Ironman» (« залізна людина » — прим. ред.) вважається одним і з найскладніших однод ен них змагань у світі . З меди чної точки зору , людина з одн ією легенею не може це зробити . Виявилося , що може! М ені в далос я це зробити двічі .

Є.К.: Яку наймудрішу думку ти почув у житті ?

П.П. : Найважливіші слова я почув від нет верез ого дрово руба , коли я зупин ився, щоби відпочити під час виснажливої 60-кілометр ової їзди на велосипеді. Я тоді сів і почав скаржитися на втому . « Що ти за слабак ? — спитав літній чоловік. — Запам'ятай , вс і трудно щі і випробування — це в узли на стрічці наш ого життя . Якщо будеш йорзати туди-сюди , задниц я розболиться дуже швидко . Та якщо будеш мудри й , використаєш в узли, щоби піднятися по ни х вище ».

Є.К.: Звучит ь !

П.П. : Не тільки звучить. К ожна чергова хвороба , нов і ускладнення робили мене сильн ішим .

Є.К.: Я к ти себ е почуваєш тепер ?

П.П. : Через велику доз у опромінення , отриману 30 років тому , я переста в розрізняти смаки , зараз втрачаю слух. М ені повинні в становит и кохлеарний і мплант, як ий д озволит ь йо го відновити . В 2015 році я поїхав на чергові , трет і , змагання з триатлону. Зійшов з них на пер шому ж етапі. Під час заплив у один з учасників змагання ненавмисне дуже сильно в дарил мене ного ю в лиц е . Для мене це був знак — треба загальмувати .

Пйотр Поґон. Фото: особистий архів Пйотра Поґона

Сльози горя і щастя

Є.К.: Ти говори в , що після смерт і брата образився на того, хто нагорі . Чи потім ти з ним примирився?

П.П. : Ми план у вали з братом по їхати в гори покататися на лижах, та не встигли . Через три місяці після смерт і Кшиська один з йо го найкращих друз ів взя в мене в альпійський Куршевель. Падав сильний сніг , ми з самого ранку ї здили на лижах. Я катався і весь час плакав. Дивився на не ймовір но гарні гірські вершини, сніг , згадував брата, дума в про життя і ревів. Від горя, від щастя. Друг брата в якийсь момент помітив мої сльози і сказа в : «Перестань». Та я не перестав. Людина повинна плакат и , коли їй хочеться. Гори, які викликали цей потік сліз , до помогли мені примиритися з Богом і прийняти смерть брата.

Є.К.: Віра в Бога — що це для тебе?

П.П. : Моє ставлення до віри, до Бог а — францисканс ьке : намаг аюс я , як святий Франциск, бачити прекрасне в дрібницях , в навколишньому світі . Для мене Бог — це красива панорама з високо ї гори, я бачу йо го в усмішці дівчини , можливості випит и влітку в парк у , потанц ювати . Бог проявляється в том у , що собака рад іс но метляє хвостом, коли бачить мене. Одн і називают ь йо го І сусом, інші — Буддо ю , трет і — ще якось. Він — скрізь . Він мене ніколи не зраджував . Бог — це друз і , це сльози щастя.

Є.К.: Бачу , що ти не соромишся сліз.

П.П. : Дехто говор ить , що сльози — це вияв слабкості. Все навпаки . Не вміння плакат и , невміння бачити прекрасне — це слабкість . У вразливості , від критост і — наша сила. В 2009 році під час снігової бур і я з незрячим другом піднявся на Ельбрус. Коли буря вщухла , ми сіли на вершин і гори і Лукаш попроси в мене: «Р оз кажи, що ти бачиш . Опиши т е , що є довкола нас». В то й момент настільки прояснилос я , що було видн о панорам у Кавказ у . Я десь зо три хвилини описував гори, небо, хмари , сонце, а потім розплакався і сказа в : «Лукаш у , вибач , але мені бракує слів. Ц е так гарно , що мені перех оплює дихан ня . Ми в неб і ! Дякую тобі, що ти, мій незрячий друг, відкрив мені очі. Я побачив цю красу завдяки тобі ».

Пйотр Поґон. Фото: особистий архів Пйотра Поґона

Найстрашніша смерть

Є.К.: Дума ючи пр о сво є життя , ти, на певно , ставив собі питання « чому все так складно »?

П.П. : У мене є своя псевдотеолог ічна теорія , згідно з якою Бог — ще то й жартівник . Він сидит ь зі святим Петром і говорит ь : «Ну гаразд , да мо Погону ще одн е життя. Але воно буде складніше за попереднє ! Якщо він так хоче, нехай переходит ь на наступний рі вень». Я, звісно , запитував себ е , чому мо є життя так сильно відрізняється від життя інших людей. Думаю, у вищих сил є план, який нам важко зрозуміти . Треба перестат и про це думат и , тому що у нас не має відповіді на ці питання . Існує маса речей , які неможливо пояснити . Ми не зна ємо , чому одн і в мирают ь молодими, а інші живут ь до старост і . Я к пояснити ситуацію, коли ми піднімаємося на Монблан в Альпах, нас накрива є снігова лавина, виживают ь вс і тридцять чоловік , котрі брали участь у сходженні , але гине наш молодий і нструктор? Чому він ? Чому не хтось інший, старший ? Чому не я? Чому сирото ю стає його десятимісячна донька ? Н е пояснимо . Це все жахливо , та зверни увагу на одну річ : той хлопець загинув в горах — своєму улюбленому місці на земл і , займаючись улюбленою справою .

Є.К.: Ти не боїшся смерт і ?

П.П. : А чого її боятися ? Смерть — це перехід з одно ї кімнати в іншу . Я к жартує один мій знайомий священик , в другій кімнаті точно не буде ідіотів . Найстрашніше , коли в мира є людина , кот ра переконана в том у , що життя минуло даремно .

Є.К.: Ти таке бачив ?

П.П. : В лікарні . Якщо чесно, це найстрашніше , що я бачив в сво єму житті . Чоловік в мира в дв а тижні , увесь час повторюючи , що йо го дружина гуля є , до нька зв'язалася з поганою людиною , син не пішов по йо го стопа х , а йо го життя — ніщо . Ц е жахливо , та коли той чоловік по мер, оточення полегшено зітхнуло . Я бачив й іншу смерть. У того чоловіка був рак киш ків ника на останній стадії. Л ікар і , мабуть , і не вірили , що йо го можн а врятува ти. Через три дн і після операції ві н просто в лікарняному халат і пішов в магазин і купи в собі плящинку вишнево ї наливки. Вернувся до лікарні , випи в її , впав на підлогу і сказа в мені , усміхаючись : « Пйотрку , клич медсестру. Я жи в в сво є задоволення , пи в , а тепер наста в час піти . Б уло так добре ! Прощай!». Пок и медсестри доб іг ли, він помер — з усмішкою, що застигла на його обличчі . Ці дв і смерт і перевернули мо є життя.

Рак — не вирок

Є.К.: З тобо ю зв'язують ся люди, котрим допоміг твій при клад боротьби з недугами?

П.П. : Довол і часто. Недавно зателефонував мій лікар і роз повів про 33- літнього чоловіка , в якого він виявив рак. Замість того, щоб засмутитися , пацієнт сказа в : «Я недавно чита в про одного , котрий пережи в кілька онколог ічн их за хворювань , з одн ою лег енею піднімався в гори, бігав марафони. Нічого страшного, переживу! Буду боротися !» Телефонува ла, напри клад, мат и хлопця з інвалідністю , котрий брав участь зі мною в марафоні. Сказала, що не впізнає сина: сповнений оптимізму , не хоче знімати медаль навіть коли миється . Ради такого варто жити, працювати , боротися .

Є.К.: Щ о ти говориш людям, кот рі за хворі ли на рак?

П.П. : В 1984 році , коли я впер ше по трапив в онколог ічне відділення , більшість пацієнтів в мирал а . Тепер ситуація дуже зм інилася . Я говорю людям, що рак — це цив ілізаційна проблема, з якою можн а справитися . Рак лікується . В кожному з нас дрімає енергія , завдяки якій можн а відновитися . Головне розуміти , що і успіхи , і пора зки — в голові. Зі свого досвіду я знаю, що у кожної людини є сили подолати цю недуг у . Я, без одн ої легені , пробігаю 80 кілометрів. Цього неможливо досягнути тільки завдяки фізичній підготовці . На 40-м у , 50-м у кілометр і сил уже немає , і тоді включається голова, яка починає тягнути за собо ю тіло. В кожному з нас — маса не використаної енергії.

Є.К.: Багато люд ей пан ічно боїться раку. Я к не боятися цієї хвороби та її наслідків ?

П.П. : Якщо це сталося , в жодному разі не можна залишатися самому . Онкологи кажуть , що раком хворіє не од на людина , а вся її сім'я . Г оловн е — не закриватися , не ізолювати себе від зовнішнього світу . Треба говорити про хворобу , не соромитися розповідати про свої фоб ії . М ені особисто дуже до помогла і допомагає підтримка рідних і близьких.

Є.К.: Ти поб ував у різних країнах . Встиг побачити навіть СРСР.

П.П.: У мене вийшло до сить -таки екстремальне знайомство з цією країною . Був 1989 рік , я збирався женитися , але розумів , що в мене не ма грошей на весілля . Один знайомий запропонував мені по працювати човником . В то й час за рішенням президента Рейгана бул о заборонено продаж західних комп'ютерів в СРСР . Проте приватні особи могли привозит и ї х з і собо ю . Ми їхали з Поль щі в Німеччину , брали там комп'ютери , сідали в літак Берлін-Москва , віддавали апаратуру якимось людям з СРСР , отримували гроші і повертались назад . Ми були міжнародними спекулянтами, кот рі три чі на тиждень , використовуючи липов і запрошення , прилітали в Радянський Союз.

Є.К.: Так і і сторії переважно погано зак інчують ся.

П.П. : Ц е точно. Якось нас за трим али в аеропорту, повели на до пит . Я був єдиний , х то трохи розмовляв по- російськи , тому військовий відразу звернувся до ме не: « Запрошення в СРСР у вас підроблене . Громадянин Погон, хочеш на Луб'янку ?». Я розплакався і почав просит и , щоби нас не карали . Во ни посадили нас в літак і ми вернулись в Берлін. За іронією долі, саме того дня впала Берлінська стіна . Німці тоді від щастя покинули ро боту, скрізь було порожньо . В аеропорту в зал і очікування ми зустріли тільки одного китайц я , котрий шукав свій багаж.

Є.К.: Ти був так ож в Укра їні ?

П.П. : Ми провели там з другом, йо го і мо їм синами, 38 днів. Об'їхали всю країну вздовж і в поперек. Ц е бул а одн а з моїх найкращих подорожей . Гори, море, відкриті люди — було дуже здорово.

Г оловн е — не зупинятися

Є.К.: Пйотре , тво є життя — історія сильно ї людини , кот ра проводит ь його в бор отьбі і з кожної ситуації виходит ь переможцем . Якою повинна бути жінка, яка з може все це ви трима ти, будучи з тобою поряд ?

П.П. : З особистим життям у мене проблеми. Остання дівчина , з кот рою я зустрі чався, сказала, коли йшла : «Я думала, що поруч з тобо ю буду як біля теплого домашн ього вогнища , а опинилася в охопленому пожежею лісі ». Ж інкам, на жаль, важко зі мною довго ви тримати .

Є.К.: У тебе є діти ?

П.П. : Так . Син від першого шлюбу . Йо му зараз 23 роки . Я мріяв про те , щоби встигнути до 50 років народити ще одн у дитину . Встиг . Мо їй маленькій Емільці майже три рочки . З її мамо ю ми роз ійшлися і не живем о разом , але двічі на тиждень я проїжджаю 200 км, щоб забрат и дочку зі садочка і провести з не ю час . Емілька в же вміє плават и , кататися на ковзанах .

Пйотр Поґон з донькою Емілією. Фото: особистий архів Пйотра Поґона

Є.К.: Ч ого ще ти її вчиш ?

П.П. : Я хотів би, щоб в она не пливла за течією , не жила будь-як . Щ о залишається в нашій пам'яті ? Цікаві люди, небуденні ситуації, хороші стосунки , перемоги . Треба бачити і створювати так і ситуації. Не каж ен повинен підкорювати семитисячн і вершини. Можн а бути просто хорошим вод іє м автобуса, позитивним і добро зичлив им продавцем , сумлінним сантехніком . Я зараз повторюю банальні речі , але ми рідко говорим о одне одному «спасиб і », «ти мені потрібна », «я тебе люблю», « як добре , що ти є в мо єму житті », а це нам потрібно , це гр іє наше серце.

Є.К.: Я к тепер вигляд ає твоє життя?

П.П. : Я не можу зупинитися , не можу насититися життя м , відчуваю пост ій ний голод, бажання щось робити . В 2016 році мені ви далили щито подібну зало зу, на якій виявили пухлину . Боротьба триває . Сплю по 24 години на тиждень . Три години на добу мені досить . Проси наюся , чищу зуби і думаю пр о т е , що зі мною відбуватиметься сьогодні. Г оловн е — не зупинятися !

Ситий днями

У Біблії «ситий днями» означає того, хто дожив до глибокої старості. Марек Гласко, як видається. Подробнее » about: Ситий днями

Сильвия Хутник

Писательница, журналистка, культуролог, гид по Варшаве (организует авторские экскурсии по местам, связанным с выдающимися женщинами), выпускник факультета гендерных исследований.

Занимается общественной деятельностью, руководит фондом «МаМа», защищающим права матерей в Польше, участвует в движении «Союз женщин» («Porozumienie Kobiet»). Сильвия Хутник — победитель конкурса «Дама Варшавы» в 2007 году, в 2008 году стала лауреаткой конкурса «Варшавоактивные», в 2009 году номинировалась на главную польскую литературную премию «Нике», кроме того, она получила так называемую общественную нобелевскую премию — премию Ашоки, которую вручают социальные предприниматели международной организации Ашока за вклад в строительство гражданского общества.

Первая книга Хутник, «Карманный атлас женщин» (2008, российское издание в переводе Юрия Чайникова вышло в 2011 году в издательства «НЛО»), через год после выхода получила премию «Паспорт Политики» от журнала «Политика». Книга включает в себя четыре истории, связанные с окрестностями варшавской улицы Опачевской, известной по патриотическому стихотворению Яна Яничека 1939 года. Первая глава, названная «Кошелки», описывает базар как место полового равенства («Это храм, единственный в стране, где женщины могут быть жрицами. Наравне с мужчинами выбирать продукты, комментировать, наблюдать») и рассказывает о преимуществах местных торговок. Хутник представляет целую типологию образов, в которой появляются Королевы, Кошелки, Куры, Польские матери, Домохозяйки и Матери-Кормилицы-Поилицы.

Вторая глава, «Связные», начинается с сочного описания очереди в поликлинике и плавно переходит к воспоминаниям изнасилованной немцами Марии Вахельберской, связной Варшавского восстания, из-за страха перед антисемитизмом вытесняющей все воспоминания о восстании в гетто и никогда не представляющейся своей фамилией Вахельберг. («Зовут меня Мария Вахельберская, никакая я не Вахельберг. Во время оккупации я жила на Жолибоже, а ни в каком не в гетто. 19 апреля 1943-го вместе с соседями говорила «Вон еврейчики горят». Не сражалась. Не пряталась в развалинах дома от немецкого патруля, проверявшего подвалы. Не бросала им под ноги гранаты, не спасалась на чердаке, не перебегала с крыши на крышу. Об этом я не могу рассказать никому. Это небезопасно».) Здесь вновь появляется галерея образов, своего рода литания: Неживая женщина, Кладбищенская вдова, Мать-Земля, Мать города, и все они живут в подвале Пани Гнилой Хозяйки Подземелья . Постоянное умножение эпитетов, отсылающее к Литании Пресвятой Деве Марии, неслучайно. Т ем самым Хутник присваивает себе язык религии: взять хотя бы главных героинь — всех их зовут Мария . Исключение составляет трансвестит Мариан из третьей главы, названной «Подделки». Наконец, последняя четвертая глава, «Принцессы», рассказывает о бунтующей одиннадцатилетней Марысе Козак. Ее бунт начинается со специфических жестов («Марыся наклонялась у бордюра и слюнявила палец. Собирала на него песок и уличную грязь. Потом сильно терла рукой изнанку одежды. Вроде выглядит чисто, а с изнанки — кошмар») и завершается поджогом базара. Таким образом история «закольцовывается», возвращается к своей исходной точке.

Фото. Сильвия Хутник, фото Рафал Сидерский / Forum

Творчество Хутник основано на феминистских теориях и гендерных концепциях. В «Карманном атласе женщин»появляется «пани-пан» Роман, а в начале «Малышки» (2009) мы слышим эхо идеи так называемой « her-story», то есть истории, написанной с точки зрения женщины:

Этот фрагмент раскрывает существенный парадокс польской истории: участие детей в войне как проявление жестокости, когда речь идет о современных войнах, и как повод для гордости в дискурсе Варшавского восстания. Кстати, такую же деконструкцию патриотизма автор проводит в рассказе «Бедные дети смотрят на бедных взрослых», включенном в антологию «Не спрашивай о Польше» (AMEA, Liszki 2009).

В общем, может создается впечатление, что как писатель Хутник специализируется в изображении культурной и исторической травмы. По мнению Агнешки Вольны-Хамкало, следующая повесть, «Малышка», — это «отчаянный призыв к Польше, которая в конце концов должна стряхнуть с себя трупы, грехи и наказания». Понятно, что такое творчество всегда вызывает интенсивные споры, о чем свидетельствуют противоречивые рецензии.

Фото. Сильвия Хутник, фото Влодзимеж Василюк / Reporter

Стефания Муттер, домохозяйка из Голомбек, выдает немцам женщин, бежавших из Варшавы и ночевавших у нее в сарае. Однако будет ошибкой считать это началом реалистической семейной саги. Язык «Малышки»гротескно искажен, однако, это искажение — ничто по сравнению с конструкцией самого сюжета. Семья Стефании в будущем понесет наказание. Ее внучка, Данута Муттер, рожает ту самую малышку — недоразвитого ребенка без конечностей, с эпилепсией, синдромом Гурлера и вообще со всеми возможными болезнями, поэтому ребенка используют в медицинских экспериментах. Обездвиженная Малышка повторяет про себя клочки искаженных военных воспоминаний. Автор комментирует это лаконично: «История перемалывается в этой неполноценной девочке. Какова история, таков и медиум». Дальнейшая часть книги в довольно мрачном стиле рассказывает об увечьях, одиночестве, конфликте город-деревня, замалчиваемом из соображений политкорректности, и сконцентрированной на страдании религиозности. Кульминацией всего этого становится линчевание Малышки, которая пробует бежать из костела, куда ее поместили органы социальной опеки, объявив святой.

Книга представляет собой своеобразное сочетание поэтического языка (одна из глав называется «Великая импровизация»), физиологической прямоты и преднамеренного обращения к спорным темам. Впрочем, писательница всегда имеет в виду медийный аспекте своего творчества. В «Малышке»на это указывает цитата о детях, которые «плакали, как на камеру в социальном репортаже, вроде тех, что иногда включаешь вечером». Как будто подчеркивая свое присутствие в публичном пространстве, автор часто и охотно публикует свои произведения в тематических антологиях и сборниках. Ее тексты вошли в сборники «Женщина и политика», «Странности феминизма», «Люди и города. Литература Белорусси, Германии, Польши и Украины»и в антологии молодой польской прозы «Хотел бы не».

Фото. Сильвия Хутник. Фото Кшиштоф Кучик / Forum

Кроме художественных произведений Хутник написала путеводитель «Варшава женщин», в котором традиционная поэтика этого жанра сочетается с эссеистическими вставками. Путеводитель концентрируется на истории женщин и их влиянии на ткань города. («Следующее интересное место на Раковецкой улице — приход Святого Андрея Боболи. Здесь можно полюбоваться витражами Тересы Реклевской»). Эти эссе рассказывают о базаре Ружицкого и местных клецках, о варшавском Съезде женщин 1907 года и нашумевшем выступлении Зофьи Налковской или о смерти Марии Склодовской-Кюри в результате облучения радием. В заключительной части автор, как правило, обращается к вопросам более общего порядка: антропологическое наблюдение за базарной торговлей, отсутствие в школьной программе женской проблематики или замалчивание тем, связанных с телом. Об этой последней автор говорит эффектно, почти поэтически:

Несмотря на то, что творчество Хутник часто упрекают в излишней публицистичности, его литературная ценность от этого не уменьшается.

Феминистские идеи и городские реалии описываются и в изданном в 2012 году романе «Пройдохи». Как писал Януш Р. Ковальчик, это современный женский ответ на «Злого»Леопольда Тырманда.

«“Пройдохи” — это надпись на мусорнике, на заборе, перенесенная в мир литературы. В новом романе Сильвии Хутник нас ждет битва с гендером, восхищение Варшавой и ее закоулками, панковские идеалы», — писала в сетевом издании «Dwutygodnik» Эмилия Конверская (11.2012).

Опубликованный спустя два года сборник рассказов «В стране чудес» описывает необычную повседневность: привычные персонажи, вынужденные действовать в неожиданных ситуациях. Истории происходят в бедных районах польских городов, на лестничных клетках и в обшарпанных подворотнях. В этом сборнике явно, хоть и не публицистически, проявилось общественная позиция Хутник. В 2015 году эта книга номинировалась на литературную премию «Нике».

В 2015 году вышел следующий роман Хутник «Иоланта». Баллада о женщине из варшавского района Жерань, которая не может найти себя ни в одной из навязанных жизненных ролей, доказывает, по мнению рецензентов, приверженность автора темам женщины, истории и города. Это роман, в котором реалистические элементы доминируют над магическими, описывают в числе прочего опыт польской трансформации:

«Великолепно описана смена эпох в Польше — переход от безысходности Народной Польши с ее разноцветными банками из-под пива, украшающими мебельные стенки, к лихим девяностым. Иоланта с ее неумением найти себя в мире взрослых и повторяемым как заклинание “не говорить, не доверять, не чувствовать” — симптоматичный пример саморазрушительного наследования травм . Время и место тоже сделали свое дело, но это уже другая история», — писал Мацей Роберт («Polityka», 15.09.2015)

Автор: Павел Козёл, июнь 2011, актуализация: NMR, 2011, jrk, ноябрь 2016

Bernadetta Darska, Produkcyjniak społecznie zaangażowany, « Opcje » 1 / 2010.
Dariusz Nowacki, Wściekłość i wrzask, « Gazeta Wyborcza » , 2010-02-16, http://wyborcza.pl/1,75475,7563996,Wscieklosc_i_wrzask.html
Agnieszka Wolny-Hamkało, Bazar story, « Polityka » 13 czerwca 2008, http://www.polityka.pl/kultura/ksiazki/253567,1,recenzja-ksiazki-sylwia-chutnik-kieszonkowy-atlas-kobiet.read
Agnieszka Wolny-Hamkało, Dzidzia jako kara, « Polityka » 25 lutego 2010, http://www.polityka.pl/kultura/ksiazki/recenzjeksiazek/1503197,1,recenzja-ksiazki-sylwia-chutnik-dzidzia.read

Мы связаны, Агнешка… История одной дружбы

«Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою…» Песня «Прощание с Польшей» Булата Окуджавы посвящена Агнешке Осецкой – польской поэтессе, писательнице, режиссеру и журналистке. В эту независимую, талантливую и слегка сумасшедшую женщину была влюблена вся Польша. Булат Окуджава написал несколько песен на ее стихи. Какой же общей судьбою были связаны Окуджава и Осецкая? Рассказывает Наталья Громова.

Если разбирать стихи Окуджавы, они крошатся, ломаются на отдельные слова и немудреные смыслы. Говорить о его песнях можно только как о некоем целом высказывании, лирическом послании, тема и мотивы которого чрезвычайно важны. «Прощание с Польшей» – стихотворение из этого ряда. Исполнялось оно в двух вариантах. «Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою…» или: «Мы связаны, поляки, давно одной судьбою».

Известно, что, уже став популярным, Булат Окуджава в 1963 году впервые приехал в Польшу, где оказался в Радиостудии песни, которую вела тогда Агнешка Осецкая. Они пришлись друг другу по сердцу. С этого времени начинается их творческий союз. С участием Агнешки были созданы польские версии песен Окуджавы. Их перевели ее коллеги по Студенческому театру Витольд Домбровский 1 (« Простите пехоте… », « Черный кот ») и Земовит Федецкий 2 (« По смоленской дороге »), а исполнили звезды польской песенной эстрады Слава Пшибыльская, Эдмунд Феттинг, Войцех Млынарский и другие. Агнешка также перевела несколько песен Булата, в том числе « Шарик ».

Płacze staruszka, Mamo, dosyć łez. A balonik wrócił I niebieski jest.

Песни Агнешки были столь же популярны в Польше, как песни Окуджавы в СССР – их отличала пронзительная личная интонация, а лейтмотивом звучала тема трагического переживания истории.

В прощеньи и в прощанье, и в смехе и в слезах…

Булат Окуджава, фото Итар-Тасс/East News

Признание общей судьбы с Агнешкой и Польшей – начало разговора поэта о прошлом двух стран. Над памятью горьких разрывов в «Прощании с Польшей» звучит голос трубадура, который подспудно напоминает слушателям о гибели «за нашу и вашу свободу». Потому что для русской интеллигенции, к которой себя относит Окуджава со времен Герцена – несвобода, от которой страдали поляки, не имеющие своего государства, живущие под властью русского царя – была равна несвободе внутри России, а затем и в СССР. Это еще прощанье с той дорогой ему Польшей, где кровь смешана со слезами, где ощущается кровное родство близких по происхождению людей. Но это еще и вечное покаяние, просьба о прощеньи, которое испрашивает человек, причастный к преступлениям своего государства по рождению, но не причастный к ним по взглядам и духу.

… Когда трубач над Краковом возносится с трубою – Хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах.

С башни Мариацкого костела в Кракове с XIV века звучал сигнал о пожаре или о грозящем городу нападении врагов. Теперь это сигнал точного времени, раздающийся каждый час. Существует старая краковская легенда, о которой знал и Окуджава. О трубаче, который , увидев приближающуюся вражескую конницу, стал трубить тревогу, но пал, сраженный татарской стрелой, вонзившейся ему в горло. Сигнал трубы обрывается на той самой ноте, на которой оборвалась его жизнь.

Эта легенда отсылает к главному образу «Прощания с Польшей» – фигуре мужественного трубача, или стойкого бумажного солдата – который проходит через стихи и песни Окуджавы.

Над Краковом убитый трубач трубит бессменно, Любовь его безмерна, сигнал тревоги чист.

Поэт – трубач, который возвещает об угрозах, таящихся в мире. Он вознесен на самую высокую башню, с которой ему видно и будущее, и настоящее. И голос его трубы может прерваться также внезапно и гибельно для него. Такова расплата за то, что ему открыто больше, чем открыто всем.

Эта песня была не только нежным прощальным посланием Окуджавы к прекрасной и талантливой Агнешке Осецкой, но и прямым обращением поэта к поэту.

Прошу у вас прощенья за раннее прощанье, за долгое молчанье, за поздние слова. Нам время подарило пустые обещанья. От них у нас, Агнешка, кружится голова.

Здесь также, как и в начале стихотворения, соединяется, смешивается историческое и личное время. «Прошу у вас прощенья за раннее прощанье» – это печальный итог влюбленной дружбы, а «поздние слова» этого прощенья обращены к Польше, которую страстно и навсегда полюбил Булат, а он как никто другой умел просить прощенья за вины своей родины.

Но из грехов нашей родины вечной Не сотворить бы кумира себе…

В одном из интервью Окуджава сказал: « . первая страна, которая меня стала издавать даже раньше, чем Россия, – это Польша. Это моя первая любовь. Они меня издают и очень хорошо знают … Польша была первая зарубежная страна, которую я посетил, и Польша была первая страна, которая публиковала все, что я пишу. Вот у нас завязалась такая между нами любовь, первая любовь. А первая любовь – всегда очень основательная и никогда не забывается».

Агнешка Осецкая, Будапешт, 1966. Фото: Люцьян Фогель / Forum

Агнешка Осецкая и Ярослав Абрамов-Неверли, 1963. Фото: Славек Беганьский / Forum

Агнешка Осецкая, Юлиуш Лоранц и Даниэль Пассент, Варшава, 1975. Фото: Эразм Челек / Forum

Марыля Родович, Агнешка Осецкая и Даниэль Пассент с дочерью Агатой. Фото: Марек Каревич / Forum

Агнешка Осецкая с дочерью Агатой Пассент, 1976, Варшава. Фото: Яцек Барч / Forum

Агнешка Осецкая, 1986, Варшава. Фото: Анджей Светлик / Forum

Агнешка Осецкая в своей квартире в варшавском районе Саска Кемпа, 1987. Фото: Влодзимеж Васылюк / Reporter / East News

Агнешка Осецкая. Фото: AGMA / Forum

Агнешка Осецкая. Фото: Луцьян Фогель / East News

Портреты Агнешки Осецкой [галерея]

Агнешка Осецкая тоже приезжала в Москву. В конце 60-х годов в модном и всеми любимом театре «Современник» была поставлена ее пьеса «Вкус черешни», для которой Булат Окуджава написал четыре песни, среди которых была «Ах пане, панове…», созданная им на стихи самой Агнешки. Он же перевел на русский язык всю поэтическую часть пьесы.

Песня из пьесы стала невероятно популярной, ее пели многие звезды эстрады того времени, из камерной и личной она стала широко известной.

Осецкая говорила о своем друге и соавторе: «Булат Окуджава для поляков – это больше чем певец и больше чем поэт. Он – живая легенда».

Да, все совершится, да мы улетим.

В последней строфе «Прощания с Польшей» Окуджава написал:

Мы – школьники, Агнешка, и скоро перемена, И чья-то радиола наигрывает твист.

Для них – рожденных в первой трети 20 века – история начинается снова. И от предчувствий, в которые так хочется верить, «кружится голова». Ведь на дворе оттепель, и когда они станут старше, может быть, придет иное время. Еще случатся перемены.

Агнешка ответила ему:

Простите за молчанье и за седые пряди, за позднее свиданье и за претензий дождь. Так выпьем за усталых и тех, кто вечно сзади, за всех детей послушных – и непослушных тож. (пер. А. Нехая)

У каждого из них будет длинная и очень сложная жизнь. Диалог с Польшей и диалог с Агнешкой Осецкой, иной раз явно, а иной – скрыто от всех будет длиться у Окуджавы всю жизнь.

За год до своего ухода он подведет итог всем надеждам и мечтам их собственным и их поколения.

Поверь мне, Агнешка, грядут перемены…Так я написал тебе в прежние дни.Я знал и тогда, что они непременны,лишь ручку свою ты до них дотяни.

А если не так, для чего ж мы сгораем? Так значит, свершится все то, что хотим? Да, все совершится, чего мы желаем, оно совершится, да мы улетим.

Так получилось, что она ушла почти одновременно с ним, совсем чуть-чуть его «опередив» – 7 марта 1997 года . А Булат Окуджава «улетел» в том же 97-м, 12 июня.

Незадолго до смерти Агнешка записала на автоответчик для него несколько строк из своей старой и любимой ею песни «Ах, пане, панове», переведенной когда-то Окуджавой.

1 – Витольд Домбровский (1933-1978) – польский поэт, переводчик русской литературы, переводил в т. ч. поэзию Серебряного века, произведения Булгакова, Солженицына, Окуджавы. 2 – Земовит Федецкий (1923-2009) – литературовед, выдающийся переводчик русской литературы, переводил в т. ч. произведения Заболоцкого, Куприна, Бабеля, Есенина, Цветаевой, Пастернака, Трифонова.

Текст: Наталья Громова – писатель, историк литературы, автор книг, в т. ч. «Дальний Чистополь на Каме. Писательская колония: Москва – Елабуга – Чистополь – Москва», «Цветы и гончарня. Письма Марины Цветаевой к Наталье Гончаровой», «Распад. Судьба советского критика в 40-е-50-е годы», «Ключ. Последняя Москва» (вошла в финал премии «Русский Букер» 2014), старший научный сотрудник Дома-музея М. И. Цветаевой в Москве , ведущий научный сотрудник Дома музея Бориса Пастернака в Переделкино.

Тайна одного стихотворения. Анна Ахматова и Юзеф Чапский

Осип Мандельштам и чудесное спасение Ксаверия Пусловского

В «Воспоминаниях» Надежды Яковлевны Мандельштам есть эпизод о том, как Осип Мандельштам бросился в. Подробнее » about: Осип Мандельштам и чудесное спасение Ксаверия Пусловского

Стефан Хвин

Прозаик и эссеист, литературный критик и историк литературы. Обладатель многочисленных литературных премий. Родился 11 апреля 1949 года, в Гданьске.

Автор знаменитого романа «Ханеман», восторженно принятого читателями во многих странах. Хвин также пишет фантастическо-приключенческие романы для молодежи, которые сам иллюстрирует. Писатель живет в Гданьске, работает в Гданьском университете. Лауреат литературной премии им. Андреаса Грифиуса — одной из самых престижных в Германии.

Первый роман, «Краткая история одной шутки», — это возвращение в мир детства, отмеченного печатью сталинского времени и нагнетаемой в школе и дома памятью о гитлеровской оккупации. Писатель старается реконструировать гданьские места и события, которые за прошедшие годы превратились в сокровищницу духовной генеалогии, стали его личным литературным мифом. В романе возрождаются воспоминания о ранах, травмах и восторгах, воскресает из небытия зачарованность близостью и одновременно чуждостью немецкого мира.

Стефан Хвин, фото: Доминик Садовский /AG

В «Ханемане» Хвин рассказывает о судьбе вольного города Данцига в 30-е годы, во время Второй мировой войны и после нее, когда город перешел в руки польской администрации. В этом романе неумолимый Дух Истории, обитавший сначала в ратуше, захваченной нацистами, а затем в коммунистической службе госбезопасности, велит гданьским Робинзонам, выжившим в катастрофе, вместе с новыми жителями города — репатриантами с востока — начать жизнь с чистого листа. Смерть возлюбленной, которая утонула на пассажирском судне около пристани в Глеткау-Елитково, поражает профессора анатомии Ханемана сильнее, чем уничтожение Гданьска во время войны. С тех пор ничего не приносит ему утешения.

Мастерски описанный Хвином мир вещей, гибнущих в пожарах, безвольно переходящих из рук в руки, разрушающихся во враждебном окружении, — еще один символ пустоты и покинутости, отчужденности мира и невозможности вернуться в прошлое. Хвин включает в свой роман историю двух знаменитых самоубийств: Генриха фон Клейста и Генриетты Фогель, а также Станислава Игнация Виткевичаи его невесты. Эти обросшие легендами смерти, словно загадка, упражнение для медитации: «Может умереть вовремя и есть настоящее искусство?», — спрашивает себя Ханеман спустя годы. Ответ на этот вопрос в романе дает Ханеману молодая женщина, жизнь которой ненадолго соединяется с его судьбой.

Источник: www.polska2000.pl, Ассоциация Вилла Деция, 2001

Фото. Стефан Хвин, фото Рената Домбровская /AG

Книги Стефана Хвина «хорошо читаются». Однако «хорошо» —не значит легко.

Это значит, что сопротивление, оказываемое тканью романа и его требованиями формы, сопротивление, не сразу ощутимое, хоть и несомненное, вместо того, чтобы препятствовать, поощряет к чтению, втягивает в глубь повествования и будит в нас умения, о которых мы сами не подозревали. Важнейшим достоинством романов Хвина следует назвать противоречие: мастерски сконструированные, приглашающие к смакованию текста, обещающие безмятежное путешествие в мир художественного вымысла, они – на самом деле – заражают читателя сомнениями.

В первом, наполовину автобиографическом, романе «Краткая история одной шутки»это сомнение приняло наивную форму детских вопросов. Однако несмотря на столь невинный источник вопросов, они подрывают две азбучных истины мира взрослых: устоявшиеся значения и принцип исторической необходимости. А так как действие происходит в послевоенном Гданьске, это детское сомнение оспаривает основные инструменты, с помощью которых новая власть внедряет порядок и контроль: инструменты идеологические, делящие все на хорошее и плохое, и инструменты исторические, подчеркивающие неотвратимость всего происходящего. Хвин, воссоздающий взгляд ребенка, изобразил свое детство как процесс познания новых слоев времени, которые образуют гданьский палимпсест, включающий в себя разные культуры (немецкая, польская, окраинная), разные исповедания (протестантское и католическое) и противоречащие друг другу эстетики (сталинская, гитлеровская, мещанская).

Главного героя «Ханемана», более серьезного и глубокого, также одолевают экзистенциальные сомнения. Действие романа начинается перед Второй мировой, в нем рассказывается о судьбе гданьского немца, впавшего после смерти любимой, Луизы Бергер, в состояние многолетнего оцепенения. Но спустя какое-то время он возвращается к жизни: предотвращает самоубийство женщины, живущей с ним в одном доме, принимает участие в судьбе немого парня, которого приютили соседи, и в конце концов бежит с ними обоими, спасаясь от ареста. Ханеман проходит путь от глубокого сомнения в ценности жизни до ее уверенного принятия. Его первый отказ от «защиты жизни» понятен не только в контексте смерти Луизы. Все, что видел Ханеман, указывало на то, что жизнь вовсе не обязательна (следовательно, лишена главного смысла) и к тому же бесконечно искалечена: зарождается без спроса и заканчивается вопреки нашей воле, не дает познать себя, складывается из стремлений, которые невозможно назвать и успокоить, сопровождается многочисленными ударами, которым едва ли можно противостоять, а ее основное содержание — единственный опыт, который касается всех, — это опыт потери, бренности и изгнания.

Сомнение, появляющееся в романе «Гувернантка»,— всеобъемлюще, затрагивает смысл всего существования. После вопроса «Что значит жизнь?» («Краткая история») и «Почему жизнь, а не смерть?» («Ханеман»), третья книга спрашивает: «Можно ли победить смерть?». Героиня романа, незамужняя девушка Эстер, — воплощенное противоречие жизни, ее ясных и темных сторон. Она олицетворяет радость существования, горацианскую способность наслаждаться каждым моментом, обаяние неукорененности в сочетании с легкой задумчивостью и мрачной меланхолией, беспечностью, бессознательной жестокостью, объясняющейся отсутствием привязанностей.

Хотя действие следующего романа происходит в первые годы нашего века в Гданьске, Стефан Хвин не заботится о реалиях и не беспокоится о правдоподобности. «Золотого пеликана» можно легко принять за реалистический морализаторский роман, повествующий о том, как один уважаемый преподаватель права стал нищим и испытал на себе все темные стороны действительности. В то же время амбиции писателя гораздо больше — Хвин создает современную притчу, своего рода легенду, основанную на средневековой повести о святом Алексии. Якуб, главной герой этой притчи, убежден, что в результате его ошибки на вступительном экзамене несостоявшаяся студентка в отчаянии совершает самоубийство. Это событие хоть и является только предположением впечатлительного Якуба, мучает героя, превращает его жизнь в кошмар. История падения респектабельного профессора — лишь предлог, важнейшая же составляющая книги носит характер дискурсивный и рефлексивный. Хвина интересует моральное состояние современного человека. Писатель задается вопросом, что стало с душой современного человека, с его религиозностью, ответственностью и совестью. В этой книге есть голос протеста, которым нельзя пренебречь, протеста против мира без Бога, любви и отзывчивости.

Стефан Хвин, фото Эльжбета Лемпп

Тем не менее романы Хвина не принадлежат к назидательным произведениям: они скорее мудрые, чем поучающие, и скорее возвышающие, нежели указующие. Они окутаны аурой печали, меланхолии, неразрешимости. Его книги можно узнать по тщательным описаниям, которые отражают множественность смыслов, но не теряют из вида детали, по скрупулезным изображениям, передающим богатство предмета, по длинным предложениям, которые стремятся вместить в себя целый мир и представить неразрывность явлений, по спокойному ритму синтаксиса, который отражает желанный замедленный ритм жизни. Но в этих эпических доказательствах сентиментальности жизни сквозит сомнение: предложения длинные, но наполнены вопросительными знаками; описания добросовестны, но в них всегда присутствует неуверенность; явления связаны друг с другом, но бесконечность их связей показывает, что полная картина всегда ускользает от литературы; вещи и люди наделены выразительными чертами, но вслед за этим следуют многозначительные предположения; ритм повествования медленнее жизни, но его нарушают многочисленные тире. Однако благодаря этому Хвин достигает задуманной цели, а именно убеждает, что если существование хрупко, искалечено и неочевидно, следовательно, единственное, что в наших силах, — это рассказывать об этой хрупкости.

В романе «Жена президента»Хвин пользуется жанровыми схемами political fiction. Пациент психиатрической больницы, Ник Карпински, рассказывает историю жены польского президента, которая сбегает из Бельведерского дворца и попадает в коммуну хиппи во главе с таинственным Мастером. Вместе с ним героиня участвует в террористической акции, за что попадает в тюрьму армии США, где как раз находится Карпински. Он влюбляется в нее, защищает от пыток солдат. Под таким приключенческим соусом писатель подает вереницу философских вопросов: неврозы, мании и фрустрация современного человека.

В «Долине радости»можно отметить мотивы фантастического романа. Это история Эрика Штамельмана, гримера, который обладает магической способностью изменять человеческий облик. Действие романа разворачивается в гитлеровской Германии и сталинской России, а герой становится свидетелем невероятных событий: евреев превращает в арийцев, способствует сценическому успеху Марлен Дитрих, и даже «удостаивается чести» поправить красоту мертвого Ленина. Плутовская фабула снова является только поводом:

«Отправной точкой морально-философских размышлений, вплетенных в сюжетную ткань повествования “Долины радости”, служит разоблачение катастрофы, произошедшей на пороге современности. Речь идет о ликвидации оппозиции между внешним и внутренним путем оспаривания внутреннего, сравнения его с метафизической иллюзией. В романе неоднократно повторяется фраза, отсылающая к известной мысли Ницше (“Нет прекрасной поверхности без ужасной глубины”). Хвин пробует уловить и систематизировать страшные последствия потери этой глубины.

Прежде всего, в мире поверхности без глубины разыгрывается великая драма идентичности. Поскольку человек становится только видимостью, появляется соблазн побега от своего “я”, всегда приводящего к пагубным последствиям. Прибавьте к этому тщательно проработанную проблематику маски, видимости, фасада или — в более широком смысле — общей непрозрачности, которая, по мнению Хвина, является самой большой проблемой человека ХХ века», — писал о романе Дариуш Новацкий в газете «Wyborcza» 30.10.2006.

«Девица Фербелин» — роман, в котором Хвин задается вопросом присутствия Христа в современной реальности. Действие происходит в Гданьске на рубеже XIX и ХХ веков и начинается реалистически: дочь плотника, Мария Фербелин, помогает отцу получить заказ на семь виселиц в виде крестов, на которых должны быть повешены смутьяны, мечтающие о вольном городе. Гданьск стремительно превращается в наполовину фантастический город, которым управляет никто иной как Понтий Пилат.

«Несмотря на замечания, здесь есть о чем думать и о чем дискутировать. Хвин написал роман о Христе, не вписывающемся в современный мир, тем более — в современную Католическую церковь. В этой книге есть тоска по польскому феномену, то есть по 1980 году, когда появилось что-то вроде евангелического единения. Больше этого никогда не было», — писала о книге Юстина Соболевская («Polityka», 4.03.2011).

Как исследователь Хвин занимается польской литературой — от романтизма до современности. Научным руководителем его кандидатской диссертации под названием «Романтическая система в современной польской литературе на примере творчества Вацлава Берента, Бруно Шульца, Станислава Игнация Виткевича, Тадеуша Конвицкого, Тадеуша Новака», защищенной в 1982 году, была Мария Янион. В 1994 году Хвин защитил докторскую на тему «Литература и предательство. От Конрада Валленрода до “Малого Апокалипсиса”». В 2010 году опубликовал сборник эссе «Самоубийство как опыт воображения», отмеченную литературной премией «Гдыня». В ней Хвин обращается к литераторам (Александр Ват, Рафал Воячек, Станислав Игнаций Виткевич), историческим личностям (Сократ и Иуда) и вымышленным литературным героям. Трактат, который можно считать и литературной критикой, и комментарием к творчеству самого писателя, считается самым интересным исследованием этой темы в польской литературе.

Источник: Институт Книги в Кракове, сентябрь 2004, актуализация: NMR, май 2016.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎