Бахтин М. М. "Собрание сочинений в семи томах. Том 5" / Часть III
Во-вторых, несмотря на эстетическую "нудительность" техницистских веяний в поэзии Маяковского, они подвержены действию неких не познанных еще, но не менее органичных и бытийственных, чем у Платонова, внутренних законов. В этом контексте интересен вывод, к которому пришла В. А. Арутчева при публикации записных книжек Маяковского. Прослеживал эволюцию знаменитого образа "сердца-мотора" из "Письма товарищу Кострову из Парижа о сущности любви", она обратила внимание на то, что Маяковский отказался от первых строк первоначального варианта строфы:
Трусь как лодка бортом к борту льну и думаю про то чтоб опять пошло в работу сердце стынущий мотор:
"Маяковский отбрасывает первые две строки, отказываясь от полюбившегося ему образа человека-лодки, который в сочетании с образом двух следующих строк - сердца-мотора - неожиданно приобретает третье, далеко не поэтическое значение - человека-моторной лодки. Второй:образ" ему, очевидно, дороже" (Новое о Маяковском.
. иггературное наследство. Т.65. М Изд-во АН СССР, 1958, с. 377). Паровоз - наряду с автомобилем - принадлежит, по-видимому, к числу "привилегированных" образов мировой литературы, метафори-нтки осмысливающих взаимоотношения между человеком и техникой ! см. об этой образной парадигме довольно обширный материал, подобранный в книге: Ginestier P. The Poet and the Machine. Transl. from the French by M. B. Friedman. New Haven, Conn.: College and UP, 1961, pp.75-102. См. также: Белецкий А. И. В мастерской художника слова. М.: Высшая школа, 1989, с. 84-111, раздел "Изображение живой и мертвой природы"; Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии. - Символ в системе культуры. Труды по знаковым системам. Вып.21. Тарту, 1987, с. 135-143; и т. д.).
В связи с размышлениями М.М.Б. о человеке, "расширенном и удлиненном техникой", ср. один из монологов гетевского Мефистофеля:
Да, каждый получил свою башку, Свой зад, и руки, и бока, и ноги. Но разве не мое, скажи, в итоге Все, из чего я пользу извлеку? Купил я, скажем, резвых шестерню. Не я ли мчу ногами всей шестерки, Когда я их в карете разгоню?
(Перевод Б. Л. Пастернака)
Ср., кстати, и определение техники, данное К. Марксом в "Критике политической экономии": "Природа не строит ни машин, ни локомотивов, ни железных дорог, ни электрического телеграфа, ни сельфакторов и т. д. Все это - продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой (. ). Все это - созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания" Маркс п., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.46, ч.Н. М.: Политиздат, 969, с. 215). Необходимо поэтому отметить, что технократические пристрастия были свойственны не только футуризму начала века, но и марксистской идеологии в Советском Союзе 192СГ-Х годов и после-длтощих десятилетий, особенно начиная со знаменитой "индустриализации". Маяковский (как и Платонов), конечно, улавливал эти тенденции. Он даже старался пропагандировать соответ ствующие официозные мифологемы: большевики - "железные", поэт - "рабочий" ("Теперь повернем вдохновенья колесо"; "я больше всего рифмы строгал" и т. д. См. об этом: Малкина Е. Маяковский и буржуазно-дворянская эстетика. - "Литературный современник", 1938, .V 4, с. 2Q7), человек - "машина", "производительная сила" и т. д. Особенно ярко этот комплекс идей воплощен в стихотворении "Протестую!" (1924) (Маяковский В. В. Поли. собр. соч. в ГЗ тт. Т Ъ. ., с. 17-19). Ср. в до сих пор не опубликованной хранящейся в \1> лекции о ЛЕФе: "Лефисты же, как и коммунисты, высоко оценивали технику".
М.М.Б. привлекает, разумеется, не превращение человека в меха-•шзм, а чЬамильлрный контакт человека и механизма, их гармоническое слияние друг с другом. Вероятно, развивал комментируемый гезис, М.М.Б. написал бы об универсальном, положительном, утверждающем, амбивалентном (серьезно-смеховом, снижающем и возрождающем) смысле подобных, т. е. технических образов. Между прочим, не следует забывать, что наброски о Маяковском рас подсажены в одной и той же рукописи с маленьким фрагментов "К вопросам теории смеха", имеющим прямое отношение к оспариванию бергсоновской концепции комического. Строчка "Ревем паровозом до хрипоты", по Бергсону, должна восприниматься как однозначно, причем отрицательно, зло, сатирически смешная: "Возвращаемся (. ) к нашему центральному представлению: к механическому, наложенному ни живое. Живое существо, (. ) это человеческое существо, личность. Механическое же приспособление, напротив, вещь. Наш смех возбуждало мгновенное преображение личности в вещь (. ). . мы смеемся всякий раз, когда личность производит на нас впечатление вещи г (Бергсон А. Собр. соч. Т. 5. с. 127). М.М.Б. же рассуждает об этой метафоре вполне серьезно, даже не без некоторой философической патетики, напоминающей о его трактатах 1920-х гг. ("Я отчужден от вещи, не чувствую себя ответственным соучастником ее дела"), используя при этом еще и смеховую терминологию ТФР. Трудно судить, не скрываются ли здесь ассоциация и полемика с Бергсоном, однако на всякий случай напомним заключительную фразу из фрагмента "К вопросам теории смеха", чтобы актуализировать сущность расхождении М.М.Б. и французского мыслителя, быть может, значимых в данном контексте: "Основная идея верна: жизнь смеется над смертью (мертвым механизмом). Но органическая материя жизни в смехе положительна" (с. 50).
Интересные и в определенной степени перекликающиеся со взгля дами М.М.Б. соображения о "философии вещи" у Маяковского принадлежат Г. О. Винокуру. Он отмечал, что "Маяковский употребляет притяжательные прилагательные от слов, которые или вовсе не имеют при себе прилагательных в общем языке или производят только прилагательные относительные (•••)• Поэтическая цель подобного словоупотребления совершенно прозрачна и продиктована Маяковскому общим его стремлением к уничтожению разницы между лицом и вещью" (..)" (Винокур Г. О. Маяковский новатор языка. с. 45). Ср.: "Он изменил отношение определения к определяемому, отнесясь к предмету мертвому, как к предмету живому" (Шкловский В. Б. О Маяковском. М.: Сов. писатель, 1940, с. 136). См. также об этом: Коварский Н. Маяковский и проблема культуры ("Литературный современник", 1938, № 4, с. 184-199).
39. Верхарн (наряду с Уитменом) является общепризнанным предшественником Маяковского. Ср. суждение самого Маяковского: "Разве можно было думать о красоте пьяных кабаков, контор, грязи улиц, грома города до Верхарна?" (Цит. по кн.: Черемин Г. С. Путь Маяковского к Октябрю. М.: Наука, 1975, с. 79). Сопоставление Маяковского с Верхарном, правда, по несколько другим "параметрам" (бунтарство, разрушительство, анархизм) кратко проводится и в лекции о Маяковском (ДКХ, 1995, № 2, с. 113).
40. Марникс де Сент-Альдегонд (Marnix de Sainte-Aldegonde. 1540 1598). В "Краткой литературной энциклопедии" о нем сообщается следующее: ". голландский писатель, политический деятель. Получил теологическое образование. Личное знакомство с Кальвином в Женеве превратило его из католика в приверженца кальвинизма. Сторонник Вильгельма Оранского, он с оружием в руках принимал участие в Нидерландской буржуазной революции XVI в. Назначенный бургомистром Антверпена, он не сумел, однако, отстоять город и сдал его в 1585 г. испанцам. Его книга "Улей святой римской церкви'1 ("Biencorf der Heilige Roorasche Kercke", 1569) - сатира, острая пародия на традиционные схоластические послания. Изданная анонимно песня "Вильгельмус" ("Wilhelmus") стала боевым гимном нидерландских гезов" ("КЛЭ". Т. 4. М.: Сов. энциклопедия, 1967, стли. 647). Литература о нем немногочисленна. Из книг, доступных на территории бывшего СССР, назовем напечатанную без указания места и года издания книжку Н. Н. Любовича "Марникс де Сент-Альдегонд как политический деятель* и фундаментальное исследование Марселя Говера о языке и стиле памфлета Альдегонда "Изображение различий между религиями". Говер описывает в первых г.швах своей книги жизненный и творческий путь Альдегонда, затем подробно останавливается на художественно-стилевой структуре памфлета, между прочим, уделяя внимание и словесным особенностям, навеянным романом Рабле, анекдотам и другим элементам, которые обусловлены влиянием на памфлет народной культуры (см.: Govaert М. La langue et le style de Marnix de Sainte-Aldegonde dans son ^Tableau des Differens de la Religion*. Bruxelles: Palais des Academies, 1953, pp.33-49, 150-161, 216-223).
Альдегонд упоминается в P-1940 (с. 47, 51 и т. д.), но из ТФР эти упоминания по каким-то причинам оказались изъятыми.
41. О симпатии Маяковского к П. Сезанну и русским "сезаннистам" упоминает в своих мемуарах художник А. М. Нюренберг, хотя он же берет на заметку и скептическую сентенцию поэта, озабоченного выпуском агитационных плакатов РОСТА в 1920 году: "Станковая живопись никому нынче не нужна. Ваши меценаты думают теперь не о Сезанне и Матиссе, а о пшенной крупе и подсолнечном масле. " (см.: Маяковский в воспоминаниях современников. с. 205-206). Маяковский, как известно, описал в стихотворении "Верлен и Сезан" свою воображаемую встречу с Сезанном в Париже (напомним, что Сезанн ^умер за двадцать лет до создания этого стихотворения) (Маяковский В. В. Поли. собр. соч. в 13 тт. Т. 6. с. 209)
Проблему соотношения эстетики Маяковского с беспредметностью в живописи М.М.Б. затрагивал в своей лекции, посвященной Маяковскому: "Обычно беспредметность в искусстве появляется как эстетическое стремление. У лефистов впервые возникло сочетание беспредметности со служением жизни. Хотя у Маяковского беспредметности нет, но он благосклонно относится к этому течению, особенно в живописи" (ДКХ, 1995, № 2, с. 114).
Об "импульсах поэтической работы", исходящих от беспредметной живописи авангарда и воспринятых Маяковским, идет речь в специальной статье Н.Харджиева "Маяковский и живопись", автор которой также приходит к выводу, что беспредметность не свойственна поэзии Маяковского: "В своей дальнейшей работе Маяковский отказался от "самоцельных" построений в стиле кубизма, что объясняется непрерывно возраставшей публицистической направленностью его поэзии. (. ) "Весомое, грубое, зримое" слово Маяковского не могло быть подчинено принципам абстрактно-кубистических построений. Элементы этих конструкций, включенные в систему ораторского стиха, в систему политической лирики, приобрели новую функцию, подчинились новой социальной целеустановке" (Харджиев Н. И., Тренин В. В. Поэтическая культура Маяковского. с. 9-50). Тема "Маяковский и живопись" вообще довольно разработана. См., например: раздел "Поэт-живописец" в уже цитировавшейся книге ВН. Альфонсова "Нам слово нужно для жизни": в поэтическом мире Маяковского. (с. 156-201), книгу J. R. Stapanian "Mayakovsky's Cubo-Futurist Vision", Houston, Texas: Rice UP, 1986.
42. По мнению P. О. Якобсона ("Заметки о прозе поэта Пастернака", 1934), поэзию Маяковского отличает "принципиально метафорическая установка", метонимия же Iчастным случаем которой является синекдоха) определяет своеобразие творчества Пастернака: "Его лиризм, в прозе или в поэзии, пронизан метонимическим принципом, в центре которого - ассоциация по смежцастм". 'И' далее: "Поэт знает и другие метонимические отношения: от целого к части и наоборот, от причины к следствию (••?)" (Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М.: Прогресс, 1987, с. 329-330). В. Б. Шкловский считал, что "Маяковский и Пастернак повели стих по ассоциации по смежности" (Шкловский В. Б. О Маяковском. с. 94).
<РИТОРИКА, В МЕРУ СВОЕЙ ЛЖИВОСТИ. >
Впервые, под названием "<0 любви и познании в художественном образе>", с существенными текстологическими погрешностями: Литературная учеба*, 1992, № 5-6, с. 153-156 (публикация В. В. Ко-жинова, подготовка текста В. И. Славецкого). В настоящем издании печатается по автографу, хранящемуся в АБ.
Текст записан на восьми листах общей тетради, между конспектами. "Тетрадь для записи (под карандаш)" в картонной сине-серой обложке, потемневшей от времени, состоит из двадцати трех листов линованной, желтой бумаги (в трех склеенных блоках по двенадцати листов, первоначально образовывавших тетрадь, не достает тринадцати листов, пяти в первом блоке и восьми - в третьем). Записи в тетради сделаны в следующем порядке: 1) окончание конспекта книги Г. Миша "История автобиографии" (Misch G. Geschichte der Autobiographic Bd. 1: Das Altertum. Druck und Verlag von B. G. Teubner, Leipzig-Berlin, 1907); 2) комментируемый текст;
3) конспект: Левиоовм. Ю. Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях. М., Советский писатель, 1939;
4) "Человек у зеркала" (публикуется в настоящем томе: с. 71). Тетрадь заполнена плотно, пропуски незначительны: комментируемый текст отделен от предшествующего конспекта тремя чистыми страницами, далее записи велись непрерывно (границы между фрагментами отчеркнуты), последние четыре листа тетради не заполнены.
Комментируемый текст, как и вся тетрадь, записан мягким простым карандашом, мелким, не всегда разборчивым почерком, очертания букв из-за рыхлой фактуры бумаги не четки. Пометы внутри текста сделаны тем же карандашом, по ходу работы, при публикации подчеркнутые фрагменты текста переданы разрядкой. На правом поле рукописи имеются вторичные пометы - вертикальные отчеркивания красным карандашом, свидетельствующие о том, что М.М.Б. просматривал комментируемый текст, как и другие записи 1940-х гг., при подготовке ППД.
Рукопись датирована: в левом верхнем углу первого листа отмечена дата начала записи - 12 октября 1943 г., по ней и вся тетрадь, остальные фрагменты которой не датированы, предположительно отнесена к 1943 г. Текст автором не озаглавлен. По общему для настоящего Собрания правилу, в название работы вынесены ее начальные слова: "<Риторика, в меру своей л живости. >".
По всей вероятности, комментируемый текст является материалом к статье. Основанием для такого заключения служит упоминание о жанровом анализе первой главы "Онегина" как о "приложении к статье* (с. 63). Более точная атрибуция текста затруднена. Хотя вычленение доминантной темы в рабочих записях М.М.Б. почти всегда условно, обозначенные в тексте темы 'эпос и роман', 'диалог', 'точка.зрения автора и ее избыток', исследование некоторых аспектов поэтики и 4>илос,офи^и прозы Гоголя и Достоевского позволяют предположить, что запись от 12 октября 1943 г. относится к статье о романе, как дополнение к завершенной ранее или набросок к еще не написанной работе.
Историей и теорией романа М.М.Б. занимается с 1930-х гг. В 1940 и 1941 гг., на основе докладов, прочитанных в ИМЛИ 14 октября 1940 г. и 24 марта 1941 г., он готовит две статьи о романе: "Слово в романе (К вопросам стилистики романа)" и "Роман как литературный жанр". (В переработанном виде первая известна под названием "Из предыстории романного слова" - ЁЛЭ, 408-446, вторая - под названием "Эпос и роман (О методологии исследования романа)" - ВЛЭ, 447-483; беловые автографы статей 1940-41 гг. и сделанные по ним тогда же машинописи хранятся в АБ; на обложке ученической тетради, в которой помещен беловой автограф "Слова в романе", карандашом написано: "Доклад прошу перепечатать в 3-х экземплярах. 1 экз. очень просил автор. Л. И. Тимофеев считает нужным это для него сделать. <Подпись неразборчива - комм.>. 21.10.40 г.").
В 1943 г., когда прерванная войной издательская деятельность понемногу восстанавливается, М.М.Б. возобновляет попытки опубликовать свои довоенные работы и одновременно берется за их дополнение и переработку (тогда же возобновляются хлопоты об издании *Рабле> - см.: комм, к Доп.). 12 сентября 1943 г., ровно за месяц до записи комментируемого текста, Л. И. Тимск>)еев, отвечая М.М.Б. (письмо М.М.Б. не обнаружено), сообщает об издательской ситуации в Москве и о продвижении довоенных сборников: "1. Сборник наш до сих пор не пошел в печать (первый), а последующие - в связи с войной - и не осуществились вовсе. Однако, - есть надежда, что скоро первый сборник пойдет в печать, и мы приступим к подготовке второго сборника, в котором будут темы, которые должны Вас заинтересовать" (АБ). Вполне вероятно, что в октябре 1943 г. М.М.Б. взялся за переработку статьи (или статей) о романе, результатом которой и мог быть комментируемый текст
Доклады 1940 и 1941 гг. тесно связаны друг с другом: в обоих рассматриваются вопросы происхождения и истории романа, в обоих смех и многоязычие изучаются как важнейшие предпосылки становления романного слова. Однако в постановке проблем 'эпоса и романа1, 'памяти и познания', Аилосоо^ских аспектов теории романа комментируемый текст более близок к докладу 1941 г. Основные моменты, развернутые в тексте, обозначены в статье "Эпос и роман": "Память, а не познание есть основная творческая способность и сила древней литературы. <. > Опыт, познание и практика (будущее) определяют роман. <. > Эпический материал транспонируется в романный, в зону контакта, пройдя через стадию фамильлризации и смеха. Когда роман становится ведущим жанром, ведущей философской дисциплиной становится теория познания" (ВЛЭ, 458-459). (Упомянутый в качестве приложения жанровый анализ первой главы "Онегина", по всей видимости, не сводился к жанрово-стилистической характеристике пушкинского романа, данной в статье "Из предыстории романного слова" - ВЛа, 410-416. Фрагмент рабочей тетради первой половины 1940-х гг. подтверждает это предположение: "Анализ начала "Онегина". "Мой дядя". Лицо - маска - скорбь. К черту умирающего. Фамильяризация и снижение семейного начала, жизни и смерти" - АБ). Однако обсуждение философских вопросов теории романа осталось в основном за пределами "Эпоса и романа" (то
* В Списке научных работ, представленном М.М.Б. в 1946 г. вместе с другими документами к защите диссертации (ГА РФ, ф. 9506, оп. 73, д. 71, л. 76, 95. См. Преамбулу к комментариям, с. 382-383), под 1945 г. указан труд "Теория романа" в 30 п. л. Рукопись "Теории романа* в АБ не обнаружена.
же ограничение вводилось в статье "Из предыстории романного слова* и в рабочей тетради первой половины 1940-х гг.: "Мы не можем углубляться в проблемы философии жанра. " - АБ). Комментируемый текст, напротив, посвящен преимущественно гносеологическим вопросам теории жанра: проблемам художественного познания в категориях V и другого' и проблемам сознания, создающего образы V и другого', - позиции несовпадения с самим собой при создании образа я , позиции вненаходимости при создании образа другого' и их не-слиянности, вследствие ценностной ущербности первой и ценностного избытка второй.
Таким образом, изучение философских аспектов теории жанра возвращало М.М.Б., на новых основаниях, к главному вопросу его ранних работ, к "узловой проблеме всей философии" - "позиции сознания при создании образа другого и образа себя самого" (с. 72). Обращение к темам АГ, ФП, ПТД, прослеживаемое и в других текстах "савеловского" периода, с одной стороны, свидетельствовало о стремлении М.М.Б. прояснить общие начала своей философии после "Рабле*; с другой стороны, изучение смеха и смеховых форм, завершившееся созданием в 1940 г. книги о Рабле, открывало новый, скорее предчувствованный, чем обозначенный в 1920-е гг., аспект "узловой проблемы всей философии" - серьезно-смеховую двутон-ность познания и самосознания в категориях я' и 'другого'.
Признание серьезно-смеховой двутонности мира и слова о мире является, пожалуй, самым важным итогом 1940-х гг. и наиболее существенным дополнением к основам философии и эстетики, сформулированным М.М.Б. в 1920-е гг. Это добавление было последовательно учтено при переработке книги о Рабле (Доп.), книги о Достоевском (ППД, материалы 1961-63 гг.), статей о романе. К числу последних, при всей условности рубрикации рабочих записей М.М.Б., относятся, по-видимому, комментируемый текст и фрагмент "<К вопросам самосознания и самооценки. >".
Дифференциация точек зрения 'я' и 'другого' (и их доминант: 'я для себя плох', 'другой для меня хорош') в АГ, ФП, ПТД никак не обусловлена двутонностью сознания и образа: правда о другом и о себе осмыслена в категориях 'хвалы' и брани', но вне их связи с серьезным и смеховым тоном. Последующее изучение философии смеха и эстетики смеховых форм показало, однако, что становление самосознания как диалога "между человеком и его совестью" (ППД, 156) совершается и в смеховом плане (отдельно, в ТФР, М.М.Б. рассматривает амбивалентный праздничный смех как форму коллективного самосознания). Более того, какой-то элемент (направленного на себя и на другого) смехового тона, в явной или редуцированной форме, для самосознания необходим: тон серьезности (чистый тон хвалы) чреват узурпацией точки зрения 'другого' и, как следствие, оправдательной ложью о себе самом ("Восхваляющий образ сливается с ложью предмета о самом себе: он и скрывает и преувеличивает" - с. 67). Однако и смеховая однотонность лжива. Смеховой тон (чистый тон брани), подавлял самосознание (взгляд 'я для себя'), оборачивается объективацией, овеществлением образа ("Обманутого превращают в вещь" - с. 70) и, как следствие, разрушением самосознания, отчаянием в 4юрме отказа от покаяния и/или в образе двойника. Разрушающее воздействие смеха отмечено М.М.Б. уже в работах 1920-х гг.: в АГ подчеркнут человекоборческий элемент самочинного юродства (как результат отчаяния), провоцирующий "бесконечность самоотмены покаяния" (юродство Федора Павловича Карамазова), и человекоборческий элемент иронии, провоцирующий эстетическую форму отчаяния - образ двойника с присущей ему "ненавистью к зеркальной одержимости" (ЭСТ, 128).
Образ, однако, не может не стремиться к двутонности, хотя бы в силу того, что в его основе лежит модель последнего целого, модель мира, в которой встречаются и примиряются серьезное и смеховое: "Последнее целое нельзя представить себе серьезным - ведь вне его нет врага, - оно равнодушно весело; все концы и смыслы не вне, а внутри его" (с. 10). Самосознание, становясь художественной доминантой в построении образа, формирует и новую позицию автора по отношению к герою, в основе которой лежит меняющаяся на протяжении тысячелетий, то есть в "большом времени", модель разговора человека с Богом. С этой точки зрения М.М.Б. говорит о позиции автора в эпосе и романе, об ответственности и вине за мир у Гоголя при однотонной (смеховой) завершенности его героев и о радикально новой позиции автора в романе Достоевского. Проблема заочности образа в прозе Гоголя и преодоления однотонной (монологической) завершенности героя у Достоевского освещена в ППД (ППД, 77-81), в то же время существенная сторона диалога Достоевского, открытая в комментируемом тексте, осталась за пределами второй редакции книги.
Реконструкция этой части замысла М.М.Б., в силу предварительного, эскизного характера рабочих записей, затруднена, однако обозначить узловые моменты в характеристике диалога Достоевского и традиции или, точнее, традиций, которые встречаются и скрещиваются в нем, все-таки можно, тем более, что та же тема развита во фрагменте "<К вопросам самосознания и самооценки.. .>", и оба текста взаимодополняют и взаимоосвещают друг друга.
На первый взгляд, самостоятельные и далекие друг от друга философские и собственно эстетические вопросы, поставленные М.М.Б. в комментируемом тексте: феноменология лжи и торжествующей (тоталитарной) правды, заповедь любви и ее осуществление на земле, встреча и взаимовлияние канонической (книжной) и народной традиции, мистериальные корни пространственной организации события в романе Достоевского - связываются в одно целое в перспективе тематического анализа главы "Великий инквизитор", диалога Ивана и Алеши Карамазовых, "поэмы" Ивана и "предисловия" к ней. В исследовании мотивов возвращения и непризнания Христа, лжи и ее оснований ("чуда", "тайны" и "авторитета"), беседы с Богом в "Хождении Богородицы по мукам" и пространства, в котором разворачивается этот разговор, проявляет себя, как и предполагал М.М.Б., "глубинная существенность" диалогической формы "Легенды о Великом инквизиторе", а через нее и диалогической формы последнего романа Достоевского.
В первой редакции книги, подходя к анализу "Легенды о Великом инквизиторе", М.М.Б. говорит о двух типах диалога, о диалоге Платона и диалоге Иова: о влиянии на Достоевского Книги Иова (и "некоторых евангельских диалогов") и о непродуктивности для его романа чисто познавательного диалога платоновского типа, замечая, однако, что "к наиболее существенным художественным особенностям диалога Достоевского и библейский диалог нас не подведет" (ПТД, 240). Комментируемый текст отчасти проясняет эту оговорку: диалог Достоевского рождается на границе двух традиций, канонической (диалога Иова и евангельских диалогов) и апокрифической (диалогов типа "Хождения Богородицы по мукам" и легенды о возвращении и непризнании Христа).
В разговоре человека с Богом в эсхатологических апокрифах и в неканонических литературных жанрах, использующих апокрифические сюжеты, слышны равно не знакомые каноническому диалогу - "слишком человеческие" - слезные и смеховые тона (слезы .Богородицы, молящей о грешниках, в "Хождении Богородицы по мукам" и сатирический (смеховой) тон легенды о возвращении и непризнании
Христа). В жанровом типе романа Достоевского 'испытание правды на земле' разворачивается в слезно-смеховых тонах испытания праведника и испытания грешника. Учитывая историческую подвижность канона и канонического, а также то, что всякий канон переживает свою доканоническую стадию и "помнит" о ней, в орбиту диалога Достоевского и жанрового типа 'испытания правды на земле' вовлекаются не только христианские апокрифы, но и понятая более широко диалогическая традиция неканонических жанров, от менипповой сатиры и диалогов лукиановского типа. (М.М.Б. допускает влияние, через византийскую литературу, менипповой сатиры на древнерусскую литературу, на жанровые формы житий и хождений).
Новый акцент в характеристике диалога и жанрового типа романа Достоевского, отмеченный, помимо комментируемого текста, в целом ряде фрагментов "савеловского" периода ("К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского", "<К вопросам самосознания и самооценки. >", Доп. и др.), подготовлен предшествующим исследованием неканонических смеховых форм в книге о Рабле и в статье "Сатира". Однако нельзя исключать и обратного: первопричиной обращения к народной культуре средневековья и Ренессанса, ставшей впоследствии, благодаря книге о Рабле, самостоятельной темой в философии и эстетике М.М.Б., было, по-видимому, намеченное в ПТД изучение жанровой традиции двух диалогов последнего романа
Христом. В этом смысле книга М.М.Б. о Рабле и его теория романа вырастают из одного эпизода книги о Достоевском, из анализа "глубокой существенности" диалогической формы "Легенды о Великом инквизиторе", уходящей своими корнями в низовую (смеховую) литературу средневековья и Ренессанса.
Во фрагментах подготовительных материалов к ППД, не использованных в книге, историческая традиция "беседы через тысячелетия Инквизитора с Христом" (с. 75) обозначена следующим образом: "Приключения правды. Протестантская сатира, в частности, легенда о возвращении и непризнании Христа. Solifoquia" (АБ). Источники "Легенды о Великом Инквизиторе" в низовой литературе средневековья и Ренессанса находили и до М.М.Б. (отметим, например, указанное И. И. Лапшиным влияние на Достоевского латинского пародийного сборника XIII в. "Сагпипа Вигала": Лапшин И. И. Как сложилась "Легенда о Великом инквизиторе". - О Достоевском. Сборник статей. Под ред. А. Л. Бема. Вып. 1. Прага, 1929, с. 126-127; краткий обзор истории вопроса см.: Достоевский, XV, 461-465), однако целенаправленного исследования жанровой традиции 'испытания правды иа земле', восходящей к эсхатологическим апокрифам и неканоническим литературным жанрам, прежде не предпринималось. Во фрагментах "савеловского" периода, как и во второй редакции книги о Достоевском, история форм диалога человека с Богом ("диалога на пороге": перед смертью, казнью, судом) выстроена с помощью эвфемистичного в данном контексте понятия 'мениппова сатира', "случайность" и "условность" которого М.М.Б., впрочем, специально оговорил (Доп.
Слезный аспект мира, открывающийся в апокрифических диалогах и через них в диалоге Достоевского, изучен менее подробно. В 1940-1970-х гг. М.М.Б. несколько раз приступал к исследованию жанрового типа 'хождения по мукам', слезного тона, жалости и сострадания (см.: "Проблема сентиментализма", с. 304-305 и комм.: с. 613-617; ЭСТ, 345, 354 и др.), однако эти размышления остались в виде набросков и в ППД не вошли.
В диалоге Достоевского, на границе канонического (диалога Иова и евангельских диалогов) и апокрифического диалога человека с Богом, привносящего в Абсолютное "слишком человеческие" серьезно
смеховые тона, предельно полно раскрывается лежащее в основе самосознания глубинное противоречие закона личности и заповеди любви, существо которого М.М.Б. обозначил в своих ранних работах, в ФП и АГ, и тезисно повторил в комментируемом тексте.
Это-то и есть рай Христов. <. > Итак, человек стремится на земле к идеалу, противоположному его натуре. <. > Тут-то и равновесие земное" (Цит. по: Достоевский, XX, 1?2, 175).
В осознании глубинного противоречия 'я' и 'другого', в стремлении к идеалу через любовью принесенную жертву своего я другому и всем, рождается новое художественное видение Достоевского. Борющееся или смиренное противостояние души Богу сменяется чувством сыновства: "Бог одновременно и во мне и вне меня" (с. 68) - и, как следствие, выражением свободы воли героя в нравственном вопрошании: Как поступил бы Христос? ("Нравственный образец и идеал есть у меня, дан, Христос. Спрашиваю: сжег ли бы он еретиков - нет. Ну так значит сжигание еретиков есть поступок безнравственный". - Достоевский, XXVII, 56; см.: ППД, 130).
Реконструировать намеченный в комментируемом тексте анализ "Легенды о Великом инквизиторе" с точки зрения самосознания героя и радикально новой позиции автора вряд ли возможно. Из комментируемого текста, однако, следует, что М.М.Б. намеревался раскрыть самосознание героя-автора в диалоге Инквизитора с Христом сквозь диалог героя с самим собой и с Богом, показать специфику вненаходимости героя в позиции автора и особенность полифонии голосов автора и героя-автора перед лицом "последних вопросов".
1. Начало текста почти дословно повторяет фрагмент рабочих записей М.М.Б. "К вопросам теории романа" (около 1941 г., АБ), частично использованных в докладе "Роман как литературный жанр"
(ИМЛИ, 24 марта 1941 г.; автограф и машинопись: АБ): "Только риторика, в меру своей лживости, стремилась вызвать страх и надеж ду (эти аффекты подчеркивают античные риторики); искусство и познание стремятся, напротив, освободить от этих чувств. От них освобождает трагедия, от них освобождает смех" (АБ) Там же М.М.Б. говорит о природе бесстрашия трагедии и смеха:
"И трагедия и смех одинаково питаются древнейшим человеческим опытом мировых смен и катастроф (исторических и космических), памятью и предчувствиями человечества, отложившимися в основном человеческом фонде мифа, языка, образов и жестов. И трагедия и особенно смех стремятся изгнать из них страх, но делают они это по-разному. Серьезное мужество трагедии, остающейся в зоне замкнутой индивидуальности. Смех реагирует на смену весельем и бранью. И трагедии и смеху одинаково чужды и враждебны мораль и оптимизм, всякие скороспелые и куцые "гармонии" на наличном материале (того главного, что могло бы гармонизировать, еще нет в наличности), отвлеченная идеальность и сублимация. И трагедия и смех одинаково бесстрашно смотрят в глаза бытию, не строят никаких иллюзий, трезвы и требовательны* (АБ).
Ср.: Э. Кассирер о Чгграхе и надежде' ('Furcht und Hofthung': "амбивалентном чувстве "страха" и "надежды " - конспект М.М.Б., .АБ): Cassirer Е. Philosophic der symbolischen Formen. II Teil: Das raythische Denken. Bruno Cassirer Verlag. Berlin, 1925, S. 100-103.
О природе трагического и смехового катарсиса в работах М.М.Б. см.: комм. "<К вопросам об исторической традиции и о народных источниках гоголевского смеха>", с. 421-422.
2. Polybius, 6, 53. См.: Misch G. Geschichte der Autobiographic. Bd. 1: Das Altertum. Druck und Verlag von B. G. Teubner. Leipzig-Berlin, 1907, S. 129-131 и конспект М.М.Б (АБ).
3. О "сонной сатире" и роли кризисного сна в романе Достоевского, сна накануне самоубийства и на грани безумия см.: ППД, 156, 197-206. В рабочих записях 1940-х гг. М.М.Б. подробнее говорит о роли сна (и мечты) в романе и эпосе:
"И сон эпического и трагического героя никогда не выводит его за пределы его судьбы (в другую жизнь), он может видеть только пророческие сны, только предвосхищающие ту же судьбу. Мечта и сон в романе начинают играть громадную роль именно как выхода в другую жизнь. Эта роль мечты и сна особенно важна в романе типа Достоевского. Она впервые появляется в менипповой сатире и в родственных жанрах" (АБ).
Ср.: Ф. Ницше о сне и иллюзии в греческой трагедии: Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм. Пер. Г. А. Рачинского. - Ницше Ф. Сочинения в 2-х тт. Сост. К А. Свасьян. Т 1. М. Мысль, 1990, с. 47 157
4. См.: Misch G. Geschichte der Autobiographic Bd. 1: Das Altertum. Leipzig-Berlin, 1907 и фрагменты конспекта М.М.Б. комм, к Доп.: прим. 9, с. 485.
5. См.: фрагмент "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского", с. 42-44 и комм. с. 417-420.
ЧЕЛОВЕК У ЗЕРКАЛА"
Впервые, с неточностью, - "Литературная учеба", 1992. № 5-6, с. 156 (публикация В. В. Кож и нова, подготовка текста В. И. Сла-вецкого). Печатается по автографу, записанному вслед за текстом "<Риторика, в меру своей лживости. >" в той же "общей тетради", тем же карандашом (два текста в тетради разделены конспектом книги Мих. Левидова "Путешествие в некоторые отдаленные страны. Мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях", М., Советский писатель, 1939). Исходя из авторской датировки предшествующего текста, может быть датирован концом 1943 г. Тема "человек у зеркала" рассматривается и в предыдущем тексте, самая же формула повторяется в более позднем тексте "vK вопросам самосознания и самооценки. >" (с. 72) и в еще более позднем фрагменте, озаглавленном "Очерки по философской антропологии", в составе Зап. (ЭСТ, 351). Впервые же эта тема подробно рассмотрена еще в АГ (ЭСТ, 31-32), таким образом, она проходит сквозь все полувековое творчество М.М.Б., так или иначе присутствуя в большей части его работ. Вероятно, кавычки, в которые заключено название настоящего краткого текста, выделяют у автора как бы автоцитату его постоянной темы.
"Человек у зеркала" у М.М.Б. - модель раскрытия той основной проблемы его филосо^Ьской антропологии, о которой им сказано, что "сейчас это узловая проблема всей философии" (с. 72). Об использовании образа зеркала для постановки в теоретической философии XX в. таких ее "узловых проблем", как сознание и самосознание, "я" и "другой", могут дать представление замечания Г. Г. Шпета по поводу работы П. Наторпа "Allgemeine Psychologies, Tubingen, 1912. Шпет оспаривает "зеркальную" аналогию Наторпа, иллюстрирующую проблему самосознания; по Наторпу в изложении Шпета: "Как сетчатка не может видеть самое себя иначе, как только в зеркальном отображении, так и об Я, как объекте, можно говорить только не в буквальном смысле: Я как в зеркале отражается в своем содержании" (Г. Шпет. Сознание и его собственник. М., 1916, с. 44; см. также: г Г. Шпет. ФилососЬские этюды. М., Прогресс, 1994, с. 97). Нет сомнения в том, что обе работы - Наторпа и Шпета - были в поле зрения М.М.Б. еще в 10-20-е гг., но, конечно, дело не в отдельном примере, а в философском контексте, в котором определялись темы бахтинской мысли, и "человек у зеркала" среди них. В отношении к этой теме заслуживает быть отмеченной выписка, сделанная М.М.Б. при конспектировании книги Э. Кассирера (вероятно, в конце 30-х гг.): "Непосредственный переход от физиологии и психологии к этике на почве идеи "микрокосма" Парацельс говорит, что человек "ein Bildnis in eim Spiegel, gesetzt hinein durch die vier element", и в то же время человек для него центр мира (118)" (АБ). В соответствующем месте книги Кассирера излагается учение Парацельса о человеке: "Auf der einer Seite ist inm der Mensch nichts anderes als "ein bildnus in eim spiegel, gesetzt hinein durch die vier element", und "gleicherweis wie der im spiegel niemants mag seins wesens verstand geben, niemants zu erkennen geben, was er sei, dan allein es stat da wie eine tote bildnus, also ist der mensch an im selbs auch, und aus ime wird nichts genommen, allein was aus der euBeren erkantnus kompt, des figur er im spiegel est" Und doch faBt dieses "tote Bildnis" alle Krafte der reinen Subjektivitat, alle Kraft des Erkennens und des Wollens, in sich, und wird eben damit in einem neuen Sinn, zum Kern und Mittelpunkt der Welt" (E. Cassirer. Individuum und Kosmos in der Philosophie der Renaissance. B.G.Teubner. Leipzig/Berlinh 1927, S. 118: "СГ одной стороны человек для него не что иное, как отражение (образ) в зеркале, образованное четырьмя стихиями", и "подобно тому как этот в зеркале никому не может дать понятия о своей сущности, о том, что он есть, потому что вот он один стоит там как мертвое изображение, так и человек сам в себе существует, и ничего нельзя из него извлечь, кроме только того, что дается внешним познанием, образ которого он представляет в зеркале" И все же это "мертвое отражение" содержит в себе все силы чистой субъективности, все силы познания и воления и тем самым в каком-то новом смысле становится центром и средоточием мира" - пер. Н. С. Павловой). Как можно видеть, антропология Парацельса в этом схваченном конспектом М.М.Б. месте книги Кассирера прямо смыкается с проблематикой, остающейся "узловой" и в середине XX века.
Итак, тема настоящего отрывка - сквозная тема М.М.Б. Постоянный мотив при ее анализе: "Сложность этого явления (при кажущейся простоте). Элементы его" (с. 72). В нравственной философии М.М.Б. ситуация человека у зеркала - универсальная метафора. От анализа пространственной ситуации этого простого события в АГ он восходит к духовной ситуации самосознания человека-личности в ПТД, подобно тому как сам Достоевский, согласно анализу в ПТД, от простого перевода (но равнозначного "коперниканскому перевороту") гоголевского героя в ситуацию самосозерцания в зеркале ("даже самую наружность "бедного чиновника", которую изображал Гоголь, Достоевский заставляет самого героя созерцать в зеркале") восходит уже в этих первых вещах к сложной проблематике своего творчества: "функцию зеркала выполняет и постоянная мучительная рефлексия героев над своей наружностью, а для Голядкина - его двойник" (ПТД, 55; ППД, 64). Перерабатывая в 1961-1962 гг. свою книгу о Достоевском, автор наметит ввести в нее и "развить" тему настоящего фрагмента, о чем свидетельствует запись на полях авторского рабочего экземпляра ПТД, в котором производилась правка для новой редакции книги; здесь на полях с. 185 записано: "Человек у зеркала. Развить" (АБ). Эта ремарка относится к анализу "Записок из подполья", а именно - к мотиву ненависти подпольного человека к своему лицу и его зеркальному отражению; формулировки этого анализа совпадают с формулировками комментируемого фрагмента 1943 г.: "Он сам глядит на свое лицо чужими глазами, глазами другого. И этот чужой взгляд перебойно сливается с его собственным взглядом и создает в нем своеобразную ненависть к своему лицу" (ПТД, 185). Такие определения, как "зеркальная одержимость" и ненависть к ней, возникают на пересечении проблемы исповеди с творчеством Достоевского уже в АГ: "Возможна бесконечность самоотмены покаяния. Этот момент аналогичен ненависти к зеркальной одержимости; как выглядит лицо, так может выглядеть и душа" (ЭСТ, 12о).
Мотив "одержания" чужим взглядом, замутняющего "оптическую чистоту бытия" (ЭСТ, 30) и содержащего возможность "уплотнения" этого взгляда "до самостояния, почти до локализованного в бытии лица" (двойника), таким образом, прописан уже в анализе акта смотрения в зеркало в АГ; но здесь же намечен и другой путь "уплотнения", ведущий не к "личине", а к "истинному лику", - благодатный путь обретения оформляющего мой образ "ответственного автора" (ГУСТ*, ЗТ)-31). Эта инстанция, тяготеющая в эстетике М.М.Б. к повышенному статусу и заглавной букве (прорывающейся однажды в 1Г: "отпущение и благодать нисходят от Автора" - ЭСТ, 71), также входит в зеркальную ситуацию в ее всеобъемлющем диапазоне и порождает образ "иного" зеркала в заметке "К философским основам гуманитарных наук": "Несказанное ядро души может быть отражено только в зеркале абсолютного сочувствия" (с. 9). Представляется, что "абсолютный" эпитет этого "зеркала" соотносится с тютчевским "И нам сочувствие дается, Как нам дается благодать" и намекает на бла годатную зеркальность бытия (противоположную по смыслу и знаку описанной в комментируемом тексте обычной, но "демонической" в своей обычности зеркальной ситуации), в которой угол падения как бы не равен углу отражения (который "нам не дано предугадать"). "Вера" в эту "иную" зеркальность, "отражающую" мое истинное "я-для-себя", проступает и в других черновых текстах, публикуемых в настоящем томе: "Вера в адэкватное отражение себя в высшем другом, Бог одновременно и во мне и вне меня. Моя внутренняя бесконечность и незавершенность полностью отражены в моем образе. " (с. 68). В недавней статье Ю. И. Левина "Зеркало как потенциальный семиотический объект", содержащей классификацию его "семиотических возможностей", подобный образ "иного" зеркала регистрируется как один из случаев "нарушения отдельных аксиом объекта": "Нарушение аксиомы буквальности изображения может приводить, в частности, к идее зеркала, отражающего не видимость, а сущность. " (Труды по знаковым системам, т. XXII, Тарту, 1988, с. 10-11).
Зеркальная метафора многообразно работает в описаниях экзистенциальных ситуаций у М.М.Б., например: "смерть изнутри нельзя подсмотреть, нельзя увидеть, как нельзя увидеть своего затылка, не прибегая к помощи зеркал" (с. 347). "Затылок" же в бахтинских координатах соответствует "заочному образу мира", в котором нет "его говорящего лица, а только спина и затылок" (с. 68). Эта роль телесных и пространственных образов в описаниях духовных ситуаций характеризует философский стиль М.М.Б.: "Достоевский, объективируя мысль, идею, переживание, никогда не заходит со спины, никогда не нападает сзади. спиною человека он не изобличает его лица" (ПТД, 101-102). В одном же из последних текстов М.М.Б. ("Ответ на вопрос редакции "Нового мира"*, 1970) зеркальная аналогия возникает в рамках характеристики больших процессов истории культуры, в связи с вопросом о понимании в масштабах эпох и культур: "Великое дело для понимания - это вненаходимость понимающего - во времени, в пространстве, в культуре - по отношению к тому, что он хочет творчески понять. Ведь даже свою собственную наружность человек сам не может по-настоящему увидеть и осмыслить в ее целом, никакие зеркала и снимки ему не помогут; его подлинную наружность могут увидеть и понять только другие люди, благодаря своей пространственной вненаходимости и благодаря тому, что они другие" (ЭСТ, 334).
Сопоставление философии "человека у зеркала" Бахтина с ролью
Лакана дается в кн.: Александр Эткинд. Эрос невозможного. История психоанализа в России. Медуза, СПб., 1&93, с. 401-405. Ср. также в книге К. Кларк и М. Холквиста: "В противоположность Лакану Бахтин понимает зеркальную стадию как сопредельную всем процессам сознания: самосознание бесконечно, поскольку мы находимся в процессе создания самих себя, потому что зеркало, которое мы используем, чтобы видеть себя, - это не пассивно отражающее стекло, но активно преломляющая оптика других людей" (Katerina Clark, Michael Holquist. Mikhail Bakhtin. Cambridge, Mass. and London, England, 1984, p. 79; пер. Л. В. Дерюгиной).
<К ВОПРОСАМ САМОСОЗНАНИЯ И САМООЦЕНКИ. >
Впервые: "Литературная учеба", 1992, № 5-6ч с. 156-159 (публикация В. В. Кожинова, подготовка текста В. И. Славецкого). Печата
сгся с уточнениями, но автографу, хранящемуся в АБ. Автограф не датирован и не озаглавлен. Относится к первой половине 1940-х гг., предположительно, не ранее конца 1943 г. и не позднее начала 1946 г.
Текст записан в ученической тетради. Тетрадь в линейку из восьми листов заполнена целиком, включал внутреннюю сторону задней обложки, ровным разборчивым почерком, фиолетовыми чернилами, сначала сильно разбавленными. Фрагмент "Роль нарочитого забвения. " записан на отдельном листе в линейку, вложенном в тетрадь, теми же чернилами и публикуется в одном корпусе с текстом тетради.
Точная датировка фрагмента затруднена. Текст записан не позднее января-февраля 1946 г., на что указывает упоминание о приближающемся столетии первых произведений Достоевского ("к столетию первых выступлении Достоевского: "Бедные люди" - 15/1-1846 и "Двойник" - 1/11-1846* г." - с. 76), однако это упоминание, придававшее тексту формальную актуальность, необходимую для публикации работы (см. фрагмент письма Л. И. Тимофеева к М.М.Б. от 12 сентября 1943 г. - с. 477), могло быть сделано с некоторым "запасом", учитывающим время подготовки статьи, поэтому нижняя граница датировки не вполне очевидна. Тематически и структурно фрагмент примыкает к наброскам октября 1943 г. "<Риторика, в меру своей лживости. >" (с. 63-70) и "Человек у зеркала" (с. 71) и, по всей видимости, является материалом к той же статье. Отсюда следует, что комментируемый текст был написан либо в Савелове, не ранее конца 1943 г., либо уже в Саранске, в конце 1945 - начале 1946 гг., когда М.М.Б., по какой-то причине, возможно, в связи с работой над "Теорией романа", вернулся к начатой в Савелове, а затем оставленной статье.
Комментируемый фрагмент отражает первый, черновой этап работы. Предварительный, эскизный характер текста оставляет известную непроясненность как отдельных мест, так и целого замысла, частично восстановить который помогают фрагменты 1943-44 гг. ("<Риторика, в меру своей лживости. >", "Человек у зеркала", Доп.), ППД и рабочие записи М.М.Б. первой половины 1940-х гг.
Комментируемый набросок отчетливо делится на две части: в первой рассматриваются теоретические вопросы самосознания, во второй - самосознание как доминанта художественного образа в романе Достоевского. Содержание второй части текста развернуто в книге о Достоевском и почти полностью исчерпывается ею, содержание первой только отчасти реализовано в законченных работах М.М.Б.
Проблема самосознания, "узловая проблема всей философии" и центральная проблема теории романа М.М.Б. диалогически расщеплена и обозначена как "позиция сознания при создании образа другого и образа себя самого" (с. 72). В диалогической открытости сознания, освобождающей 'я' и 'другого' от их завершенности в объектном познании и художественном изображении, М.М.Б. видит выход из кризиса сознания, перед лицом которого оказалась европейская философия и эстетика в конце XIX в. Полемика с Ницше, с идеей исчерпанности сознания, провоцирующей нигилизм и отчаяние, пронизывает весь набросок, хотя имя Ницше упомянуто в нем только раз (с. 78), - и представляется существенной для философии и эстетики М.М.Б. в целом.
М.М.Б. выделяет три позиции самосознания, которые условно, в силу непроясненности черновой записи и известной нерасположенности автора к готовым терминам (о предельной однотонности термина М.М.Б. говорит в конце фрагмента), можно назвать 'наивной' ("человек у зеркала"), 'трагической' ("одинокое самосознание" трагической индивидуальности) и 'полифонической', - и рассматривает их во взаимодействии, внутри жанровой разновидности романа Достоевского. В теоретическом плане две крайние монологические позиции самосознания, наивная и трагическая, предельно противопоставлены: первой присуща зеркальная одержимость другим, второй - напротив, полное отчуждение другого (в пределе смерть другого).
Наивную позицию самосознания, в чистом виде эксплицированную в первом романе Достоевского, М.М.Б. обозначает формулой "человек у зеркала" (см. "Человек у зеркала", с. 71 и комм.). Однако семантика 'зеркала1, 'отражения', человека у зеркала' выходит за рамки традиционных философского и семиотического контекстов. Образ "человека у зеркала" распадается здесь на две не сводимые друг к другу точки зрения внешнего и внутреннего человека у зеркала, причем на первый план выдвигается словесная, диалогическая зеркальность души в новых границах, не совпадающих с границами внешнего человека. В ППД, говоря о перевороте, осуществленном Достоевским в гоголевском мире (то есть о преодолении завершенности гоголевского героя), М.М.Б. рассматривает два эпизода из "Бедных людей": в одном Макар Девушкин видит себя в зеркале во время визита к генералу, в другом созерцает себя, как в зеркале, в герое гоголевской "Шинели" (Достоевский, I, 92, 62-63; ПТД, 55; ППД, 64-65, 77-78). Предметом рефлексии героя в романе Достоевского становится, таким образом, не только созерцающий себя, свою наружность, свое тело, внешний человек, но и внутренний человек, его мировоззрение, язык и индивидуальная правда (то есть моменты, имеющие границе-образующую силу для образа внутреннего человека - "К вопросам теории романа", около 1941 г., АБ), отраженные, как в зеркале, в слове другого и о другом.
Овеществленный образ "человека у зеркала" в известной степени сближается с образом одержимого познанием "объективного человека" Ницше, с его "отражающей, как зеркало, и вечно полирующейся душой": "Все, что еще остается в нем от "личности", кажется ему случайным, часто произвольным, еще чаще беспокойным: до такой степени сделался он в своих собственных глазах приемником и отражателем чуждых ему образов и событий" (Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Пер. И. Полилова. - Ницше Ф. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. М., Мысль, 1990, с. 328, 329). Позиция "объективного человека" в познании, как она видится "солипсилюбивому" уму, и овеществленный образ "человека у зеркала" обнаруживают точки соприкосновения в перспективе проблемы 'познания и изображения личности', поставленной в комментируемом тексте и во фрагменте "<Риторика, в меру своей лживости. >". М.М.Б. находит обитую предпосылку познания и овеществляющего изображения в представлении о конечности, исчерпанности мира и человека и видит выход из тупика овнешнен-ности и данности не в философском или эстетическом солипсизме, а в кардинально новой, преодолевающей солипсизм, (полифонической) позиции человека (автора) в познании и изображении личности.
Со свободной от солипсизма позицией автора "Бедных людей" М.М.Б. связывает открытие "новой страницы в истории гуманизма" (с. 76). В "Бедных людях" зеркальность души героя входит в его кругозор, становится предметом рефлексии (избыток видения автора в Ich-Erzahlung наивного героя-автора сведен к минимуму) и провоцирует своеобразный "бунт" против завершенности (то есть смерти без обновления) гоголевского героя и тем самым против своей литературной завершенности. Мировоззренческую безвыходность бунта "человека у зеркала" М.М.Б. раскрывает в Доп.: "Простая и просто любящая душа, не зараженная софизмами теодицеи, в минуты абсолютного бескорыстия и непричастности поднимается до суда над миром, над бытием и виновником бытия. <. > Добро этой судящей души лишено всякого положительного содержания, оно все сводится только к осуждению бытия, к отвращению. Это голос небытия, судящий бытие. "
(с 109). "Человек у зеркала" не может весь войти в диалог, не может занять активную позицию в диалоге: другой подавляет в нем зачатки полемического слова и прямого исповедального слова, но и другость <человека у зеркала" иллюзорна. Наивная позиция самосознания в диалоге предельно овнешнена в пассивном однонаправленном слове Ich-Erzahlung, окрашенном преимущественно в приглушенные слезные гона (таков тон писем Макара Девушкина).
Наивному отождествлению 'я' и 'другого' противостоит их предельная разъединенность в одиноком самосознании трагической индивидуальности, познавшей этическую сферу абсолютного неравенства V и 'другого' и тем самым поставившей под сомнение саму возможность следования на земле заповеди любви: "Нельзя любить ближнего как самого себя или, точнее, нельзя самого себя любить, как ближнего, можно лишь перенести на него всю ту совокупность действий, какие обычно совершаются для себя самого" (ЭСТ, 44-45; ср. развитие той же мысли в <Записной книжке 1863-1864 гг.> Достоевского и в монологе Ивана Карамазова в главе "Бунт" (Достоевский, XX, 172-175; XIV, 215-216); трудность прямого прочтения приведенного выше фрагмента АГ обусловлена сложной внутреннедиалогической позицией М.М.Б.: его мысль опосредована мыслью Достоевского, но в кругозор М.М.Б. входит не только прямое слово Достоевского, но и слово Ивана Карамазова, и диалог автора-христианина с героем-атеистом).
Проблема одинокого самосознания в историческом плане в жанрах трагедии и автобиографии раскрыта в Доп. Там же развернуты и другие темы, тезисно обозначенные в комментируемом тексте: история мотива отцеубийства, художественная роль преступления, трансформация образа (и самосознания) действительного и потенциального отцеубийцы от Софокла (Эдип) к Шекспиру (Макбет, Гамлет) и от трагедий Шекспира к роману Достоевского (Дмитрий и Иван Карамазовы) .
Позиция одинокого самосознания в диалоге, предельно полно выраженная Иваном Карамазовым в последнем романе Достоевского, сохраняет тенденцию к монологичности: важнейшие диалоги Ивана Карамазова являются либо диалогизованными монологами (беседа Инквизитора с Христом), либо иллюзией диалога в больном, раздвоенном сознании (разговор Ивана с чертом). Слово одинокого самосознания в диалоге окрашено преимущественно в иронические или пародийные тона редуцированного смеха. Редукция смеха, как показал М.М.Б., асимметрична: она затрагивает в основном положительную, возрождающую сторону смеха, не касаясь его отрицательной, умерщвляющей стороны. В смехе Нового времени приглушен или вовсе сведен на нет тон радости, выражающий причастность я другому и всем. Утратив возрождающую силу, редуцированный смех становится отчуждающим моментом, направленным на дискредитацию слова другого и тем самым на утверждение себя и своего слова.
Отчуждение 'я' от другого' (в пределе смерть другого) создает мя трагической индивидуальности альтернативу в бытии: или само->тверждающаяся активность и стремление узурпировать место другого (в пределе высшего другого) или отказ от преступной активности. "Илн смерть другого как насильственная преждевременная смена (в пределе убийство отца/убийство сына, овнешняющее надъюридическое преступление самоутверждающейся активности) и своя смерть как насильственная произвольная смена (в пределе самоубийство) - или сомнение в смерти. На одном полюсе - неприятие становления и нарастание эсхатологизма, на другом - бытие как непрерывный круг становлений: в каждом явлении бытия усматривается момент возникновения и исчезновения, но эти моменты по существу являются страданием, поэтому и бытие, независимо от его содержания, является страданием, избавление от которого приходит в результате освобождения от самой формы времени, как выход в нирвану.
В Доп. М.М.Б. вскрывает в монологах Гамлета тему сомнения в смерти, "одну из больших и незамеченных тем мировых слов и образов" (с. 114Г В комментируемом тексте, апеллируя к Паскалю, он обозначает философскую подоснову сомнения в смерти, "специфическое неверие в свою смерть" (с. 72), следующее из непостижимости для человека, изнутри своего сознания, своей смерти. Фрагменты "Мыслей" Паскаля, которые должны были, по-видимому, прямо звучать в статье, в контексте наброска преломляются, с одной стороны, монологами Ивана Карамазова (отзвуки паскалевых мыслей слышны в монологе Ивана в главе "Бунт" и в "поэме" Ивана (см.: Достоевский, XV, 555, 561), анализ которой является важным смысловым узлом комментируемого фрагмента) и, с другой стороны, мыслью Ницше об "интеллектуальной совести" Паскаля (Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Пер. Н. Полилова. - Нищие Ф. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. М., Мысль, 1990, с. 277).
М.М.Б. толкует суждение Паскаля о несоразмерности человека мировым пределам и о невозможности изнутри человеческого сознания постичь небытие, из которого извлечен человек, и бесконечность, которой он поглощается: человек не знает всецело во внешнем мире находящегося своего "тела, которое станет трупом" (с. 72; ср. "Нам тяжело даже просто сравнивать себя с конечными вещами". - Паскаль Б. Мысли. Пер., вст. ст., комм. Ю. Гинзбург. М., Изд. им. Сабашниковых. 1995, с. 135), но он не знает и бесконечного внутреннего, новых, интенсивных координат души. Человек Нового времени, обреченный на срединный путь, оказывается, таким образом, на своеобразной мистерийной сцене, где между безднами небытия и бесконечности, на краю бесконечного хаоса разыгрывается жизнь, как ставка в "рулетке спасения": Бог или ничто. (В емком хронотопи-ческом образе "касательной" и "точки касательной", в которой, по мысли М.М.Б., развертывается диалог, просвечивает, как прообраз, мистерийная сцена Паскаля).
Диалог, обращенное слово разрывают дурную бесконечность становлений, наполняют голосами вечное безмолвие бесконечных пространств, заполняют любовью холодную пустоту, окружавшую человека. Полифоническое самосознание автора и героев-протагонистов (князя Мышкина, Алеши Карамазова) в диалоге Достоевского раскрыты М.М.Б. в ПТД и ППД. Отметим только, что этическая бездна, разделяющая 'я' и 'другого', преодолевается в полифоническом самосознании любовью принесенной жертвой своего я и овнешняется в диалоге проникновенным словом героя-протагониста. Проникновенное слово в каждой точке двунаправленно: оно обращено вовне (как разговор человека с Богом) и вовнутрь (как диалог между человеком и его совестью, то есть судящим в нем Богом - см.: Достоевский, XXIV, 109).
1. Из контекста дальнейших рассуждений М.М.Б. можно предположить, что он имеет в виду мысль Паскаля о несоразмерности человека:
"199 (72). <. > Так что же есть человек в природе? Ничто по сравнению с бесконечностью, все по сравнению с небытием, середина между ничто и все; он бесконечно далек от постижения крайностей; цель и начала вещей надежно скрыты от него непроницаемой тайной.
Равным образом - не способен понять небытие, из которого он извлечен, и бесконечность, которою он поглощается.
Ему остается только ловить какую-то видимость вещей срединных, навсегда отчаявшись познать их начала и цель. Все вещи вышли из небытия и стремятся к бесконечности. Кто проследит эти удивительные пути? Творец всех чудес их знает. Больше этого не может никто. < . >"
"372 (483). Быть членом означает получать жизнь, бытие и движение только от духа всего тела. А для тела отдельный член, не видящий тела, к которому он принадлежит, - всего лишь естество гибнущее и умирающее. Он, однако, полагает себя всем целым, и не видя более тела, от которого зависит, полагает, что зависит только от самого себя, и хочет сеоя самого сделать средоточием и телом. На поскольку в нем самом не заключено начала жизни, то он лишь теряется и путается в сомнениях о своем естестве, догадываясь, что он - не тело, но все же не видя, что он - член тела. <. >" (Паскаль Б. Мысли. Пер., вст. ст., комм. Ю. Гинзбург. М., Изд. им. Сабашниковых1995, с. 133, 175).
Очевидно, что тема трагической философии Паскаля, звучащая в комментируемом тексте, отнюдь не ограничивается процитированными выше фрагментами. Неверие в свою смерть и мысль о безвыходности бытия заключены в "рулетке спасения" Паскаля, в дилемме Бог или ничто, в самой возможности пожертвовать "Богом за Ничто", названной Ницше "парадоксальной мистерией последней жестокости" (Нищие Ф. По ту сторону добра и зла. Пер. Н. Полилова. - Ниц ше Ф. Сочинения в 2-х тт. Т. 2. М., Мысль, 1990, с. 283). В этой связи необходимо обозначить выходящую за рамки комментария проблему заочного диалога М.М. и Н.М. Бахтиных о трагическом и христианском видении мира и о "пари Паскаля" (Бахтин Н. М. Паскаль и трагедия. - "Звено*, 1927, № 228, 229; см.: Бахтин Н. М. Из жизни идей. Сост., поел., комм. С. Р. Федякина. М., Лабиринт, Ю95, с. 27-33).
К теме Достоевский и Паскаль см.: Лапшин И. И. Достоевский и Паскаль. - Научные труды Русского Народного Университета в Праге. Т. I. Прага, 1928, с. 55-63 (235-243); Его же. Как сложилась "Легенда о Великом инквизиторе". - О Достоевском. Сборник статей. Под ред. А. Л. Бема. Вып. I. Прага, 1929, с. 136; Достоевский, XV, 555, 561.
2. Магометово мгновение - мгновение, в которое Магомет, разбуженный архангелом Гавриилом, совершил путешествие из Мекки в Иерусалим, побывал в раю, беседовал с Богом, ангелами и пророками, спускался в ад, а возвратясь, успел остановить падение сосуда с водой, который, улетая, задел крылом архангел Гавриил.
Достоевский уподобляет "магометову мгновению" минуты "необыкновенного усиления самосознания", испытанные им самим (см.: Ковалевская С. В. Воспоминания и письма. М., Изд. АН СССР, 1961, с. 106) и его героями, князем Мышкиным в "Идиоте" и Кирилловым в "Бесах" (Достоевский, VIII, 188-189; X, 450-451) перед эпилептическим припадком: ". в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно, - прибавил он <князь Мышкин - комм.>, улыбаясь, - это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, вчту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы" (Достоевский, VIII,
Магометово мгновение - момент выхода из жизни и прозрения целого бытия, переживаемый (это особенно подчеркивает Достоевский) физически, а не галлюцинаторно, во сне или в мечте, следовательно, это не время другой жизни сознания, как время сна, мечты или иллюзии, а момент "высшего самоощущения и самосознания", физически преображающий всего человека: "Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть" (Достоевс кий, X, 450). Ср.: М.М.Б. о князе Мышкине: "У него как бы нет жизненной плоти, которая позволила бы ему занять определенное место в жизни (тем самым вытесняя с этого места других), поэтому-то он и остается на касательной к жизни" (ППД, 234). (Стоит, однако, особенно отметить сомнения князя Мышкина в том, являются ли моменты, предшествующие приступам падучей, проблесками "высшего бытия" или, напротив, инициированы "самым низшим" (Достоевский, VIII, 188), а также сюжетообразующую роль мгновенного превращения жизни-ада в рай в рассказе Зосимы о таинственном госте).
3. Исторические формы времени и хронотопа самосознания исследованы М.М.Б. в работе 1937-38 гг., известной под названием "Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике" (ВЛЭ, 234-407). Ее отчасти дополняет публикуемый ниже фрагмент "Материалов" 1938 г.:
"Как меняются хронотопы самосознания человека? На что опирается это самосознание? По каким приметам времени оно ориентируется? Показать эволюцию форм от Исократа до Пруста и Джойса. Публичные хронотопы: античная греческая площадь, римская семья, читатель моих произведений, культовый хронотоп исповеди, средневековая площадь и др. Хронотопы одинокого самосознания и его опоры. Самосознание в буржуазном обществе. Положить в основу положение Маркса в "К еврейскому вопросу". Особо о времени самосознания. Проблема исторического самосознания. Время самосознания, опирающегося на исторические приметы. Субстанциональность личности раскрывается в историческом времени. Этим преодолевается второй идеальный сюжет" (АБ).
4. См. "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского", с. 42-44.
5. Об истории мотива отцеубийства от Эсхила и Ссфокла к Шекспиру и Достоевскому, а также о трансформации образа действительного и потенциального отцеубийцы (Эдип - Макбет, Гамлет - Иван Карамазов) см.: Доп., с. 85-99.
6. Достоевский перевел "Евгению Гранде" Бальзака в 1844 г.: см. "Репертуар и Пантеон", 1844, № 6, с. 386-457; № 7, с. 44-125 (см.: Достоевский, I, 459).
7. Письмо к М. М. Достоевскому с предложением перевести "Матильду" Е. Сю датировано 31 декабря 1843 г. (Достоевский, XXVIII,, 83-84).
8. Достоевский оставляет почти законченный в апреле-мае 1844 г. перевод "Последней Альдини" Жорж Сайд, узнав, что роман уже переведен на русский язык в 1837 г. (см.: Достоевский, I, 459).
9. См.: Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М. Гослитиздат, 1961, с. 84-85.
10. Следы этого чтения ощутимы в диалоге Ивана с чертом в главе "Черт. Кошмар Ивана Федоровича" (см.: Достоевский, II, 518; XV,
11. Вероятно, М.М.Б. имеет в виду слова Гете не о "Парии", а о стихотворении "Одно и все" ("Eins und alles", 1821) из письма к Ф.-В. Римеру от 28 октября 1821 г. Две заключительные строфы этого стихотворения в переводе Н. Вильмонта (в контексте комменти
руемого фрагмента особенно важна последняя строфа. "Пусть длятся древние боренья. / Возникновенья, измененья / Лишь нам порой не уследить. /Повсюду вечность шевелится, / И все к небытию стремится, / Чтоб бытию причастным быть") и фрагмент из письма Гете к Римеру М.М.Б. выписывает около 1940-41 гг. по изданию: Гете И. -В. Избранная лирика. Под ред. А. Габричевского и С. Шервин-ского. Вст. ст. и прим. А. Габричевского. М.-Л., Academia, 1933, с. 265-266; - в ту же тетрадь, где помещены публикуемые в настоящем томе тексты ""Слово о полку Игореве" в истории эпопеи" и "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского": "Эти строфы содержат и раскрывают, быть может, самое темное (abstruse), что есть в современной философии. Я и сам почти готов поверить, что только одной поэзии может уда ться до известной степени выразить та кие тайны, которые в прозе обычно ка жутся нелепыми, потому что они могут быть выражены лишь в противоречивых положениях, не поддающихся человеческому рассудку. К сожалению, в таких вещах замысел не очень-то помогает исполнению, и это лишь благосклонные дары удачного мгновения, которые в конце концов, после долгих приготовлений, являются как непрошенные, случайные гости. " (Пер. А. Габричевского; разрядкой переданы слова, подчеркнутые в выписке М.М.Б.). Ср.: Доп., 82.
ДОПОЛНЕНИЯ И ИЗМЕНЕНИЯ К "РАБЛЕ"
Впервые: "Вопросы философии*, 1992, № 1, с. 134-164 (подготовка текста и публикация Л. С. Мелиховой). В настоящем издании печатается по рукописи с рядом уточнении после дополнительной сверки. Особенности авторской орфографии и пунктуации сохранены, исправлены только очевидные описки. Сокращения, которыми М.М.Б. пользуется не всегда регулярно, раскрыты в угловых скобках. Пометы внутри текста - квадратные скобки и короткие пометы-комментарии на полях цитируемых М.М.Б. текстов - также сохранены. Фрагменты, подчеркнутые в рукописи, переданы, в традиции прижизненных изданий М.М".Б., разрядкой; в поэтическом тексте, чтобы не разрушать стихотворную строку, вместо разрядки используется курсив. Пометы, имеющиеся на полях рукописи, описаны в комментарии. В комментарии также уточняются библиографические позиции и даются варианты транслитерации имен.
Автограф Доп. хранится в АБ. Фрагмент его воспроизведен на
Г"нтисписе и вкладке книги: "Беседы В. Д. Дувакина с М. Бахтиным". М., Прогресс-Культура, 1996 (в печати). Автограф составляют тринадцать двойных ненумерованных листов рыхлой, нелинованной, сильно пожелтевшей бумаги со слегка обтрепанными краями. Листы плотно исписаны с двух сторон (52 страницы) ровным, крупным, разборчивым почерком, почти без исправлений, пером средней толщины. Ближе к краям листов (поля почти отсутствуют) чернила несколько изменили свой цвет, "побурели", кое-где выцвели, отчего прочтение ряда мест сегодня крайне затруднено. Рукопись озаглавлена и датирована автором. Ниже заглавия, в правом углу листа, начало работы над текстом помечено 18"ым июня 1944 г. (для рукописей М.М.Б. характерна именно такая датировка, закрепляющая начало, а не завершение работы над текстом). Внутри текста и на полях имеются пометы, сделанные рукою М.М.Б. Пометы внутри текста внесены теми же чернилами, по ходу работы. Пометы на полях сделаны позднее, в три слоя (фиолетовыми чернилами, простым и красным карандашами), предположительно, при переработке "Рабле* в конце 1940-х и в начале 1960-х гг. (чернила и простой карандаш), а также при подготовке ППД в начале 1960-х гг. (красный карандаш). Характер рукописи: четкий, разборчивый почерк; фрагментарность текста, при которой каждый фрагмент носит характер вставки в корпус первой редакции "Рабле*, - указывает, с одной стороны, на подготовку текста к перепечатке (или к диктовке машинистке: по воспоминаниям Н. П. Перфильева, мужа И. М. Бахтиной (Перфильевой), М.М.Б. диктовал первую редакцию "Рабле* в 1940 г. у них на квартире), а, с другой стороны, свидетельствует о том, что Дол. предшествовал черновой этап работы, следы которого в АБ не найдены.
Сведения об истории текста скудны. Доп. написаны в июне 1944 г. в Савелове, к первой редакции книги о Рабле. Книга М.М.Б. о Рабле известна в трех редакциях. Первая, "Франсуа Рабле в истории реализма* (Р-1940), завершена в конце 1940 г., а 15 ноября 1946 г., с внесением минимальной правки и присовокуплением библиографии, защищена в качестве диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук в ИМЛИ. Первая редакция известна в машинописном варианте (рукопись "Рабле*, с которой делалась машинопись, описывается в четвертом томе Собрания). Хранится в АБ и ОР ИМЛИ. Сравнение экземпляров Р-1940 из Ао и UP ИМЛИ показывает, что различия между ними сводятся к объему правки, внесенной позднее, от руки; машинопись обоих экземпляров идентична. В "домашнем" экземпляре М.М.Б. правка внесена в несколько слоев, отдельные вставки записаны карандашом на оборотах листов. "Список литературы, цитируемой или упоминаемой (в ссылках и анализах) в диссертационной работе Бахтина "Рабле в истории реализма"" (172 позиции на девяти страницах, подписан) составлен и приложен позднее, перед защитой, около 1946 г. (сохранен во второй редакции "Рабле*), поэтому при описании Р-1940 не учитывается. Все ссылки на Р-1940 даются по экземпляру из АБ.
Р-1940: 664 страницы машинописи; на титульном листе: имя автора, заглавие ("Франсуа Рабле в истории реализма*) и дата (1940 г.); оглавление отсутствует. Текст первой редакции состоит из восьми глав, не имеет вступления и заключения: I. Рабле и проблема фольклорного и готического реализма (с. 1-45; понятие готический реализм заменено на 'гротескный реализм' около 1946 г., перед защитой, аккуратной правкой от руки; во вторую редакцию первая глава вошла под тем же названием, в ТФР переработана во Введение). 2. Рабле в истории смеха (с. 46-150). 3. Площадное слово в романе Рабле (с. 151-230). 4. Народно-праздничные формы и образы в романе Рабле (с. 231-354; эпиграф из "Бориса Годунова": "Внизу народ на площади кипел / И на меня указывал со смехом. " - сохранен во второй редакции, а в ТФР заменен цитатой из Гераклита). 5. Пиршественные образы у Рабле (с. 355-392). 6. Гротескный образ тела у Рабле и его источники (с. 393-490). 7. Образы материально-телесного низа в романе Рабле (с. 491-597). 8. Образ и слово в романе Рабле (с. 598-664). Р-1940 завершается фрагментом о Рабле и Гоголе (с. 659-664; в структуре главы не выделен и не озаглавлен). Фрагмент о Рабле и Гоголе был исключен из второй редакции и в ТФР также не вошел, но, дополненный в 1970 г. (по сравнению с редакцией 1940 г. расширен вдвое), опубликован как отдельная работа "Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура)" (см.: ВЛЭ, 484-495; подробнее об истории текста, первой публикации и вариантах заглавия см.: прим. 3).
Вторая (Р-1949/50) и третья (ТФР) редакции "Рабле* создавались путем внесения дополнений и изменений в текст Р-1940.
Р-1949/50 существует в машинописном варианте, хранится в АБ. Вторая редакция переработана и, по сравнению с первой, расширена (74/ страниц против 664), библиография 1946 г. сохранена. Фрагменты дополнений и изменений (специально для этой редакции написанное Введение - 29 страниц; переработанная первая глава и отдельные вставки в последующие главы рукописи - всего около 50 страниц) перепечатаны заново; в остальном же текст составлен из экземпляра машинописи Р-1940, старые номера страниц аккуратно стерты, а новая нумерация внесена от руки. Исправления в структуре и содержании основного текста незначительны и более всего затронули первую и восьмую главы. Однако, если изменения, внесенные в первую главу, были сделаны в основном по воле автора, а потому сохранились по большей части и в ТФР, то переработка восьмой главы носила вынужденный характер. М.М.Б. изменил название восьмой главы ("Образы Рабле и современная ему действительность" вместо первоначального "Образ и слово в романе Рабле"; в ТФР сохранен вариант 1949-50 гг., хотя при подготовке ТФР в экземпляре, хранящемся в АБ, рукою автора главе возвращено прежнее название), ввел эпиграф из К. Маркса и Ф. Энгельса, а также, под давле* нием рецензентов, исключил фрагмент о Рабле и Гоголе. Дополнения и изменения 1949-50 гг. сам М.М.Б. оценивал в письме к В. В. Кожинову от 7 июля 1962 г. следующим образом: "Я дополнял ее <рукопись "Рабле* - комм.> (около 1950 г.) по "указаниям" экспертной комиссии ВАКа и внес в нее много отвратительной вульгарщины в духе того времени" (цит. по: "Литературная учеба*, 1992, № 5-6, с. 150; публикация В. В. Кожинова, подготовка текста В. В. Федорова).
Третья редакция "Рабле*, ТФР, издана в 1965 г. Большая часть поправок 1949-50 гг. при подготовке ТФР была снята. Радикальной переработке подверглось Введение, написанное с использованием материалов первой главы Р-1940, и глава "Рабле в истории смеха" (в Р-1940 вторая, а в ТФР, соответственно, первая); обновилась терминология, пополнился круг научных источников. Фрагмент о Рабле и i оголе, который М.М.Б. предполагал восстановить и существенно расширить, пришлось исключить и из третьей редакции "Рабле*. "С оаботой я сильно запаздываю, - писал М.М.Б. 10 мая 1964 г. Л. Е. Пинскому. - Начал было коренную переработку, написал заново введение и почти всю первую главу. Но в дальнейшем приходится ограничиваться только самым необходимым минимумом обновления" (цит. по: ДКХ, 1994, № 2 (7), с. 61; публикация и подготовка текста из архива Л. Е. Пинского Н. А. Панькова).
Впервые же М.М.Б. взялся за обновление рукописи "Рабле* в июне 1944 г., работая над Доп. Тогда, летом 1944 г., после почти четырех лет безуспешных попыток напечатать "Рабле* появилась надежда на издание книги московским Гослитиздатом.
В конце 1940 г., сразу но завершении работы над рукописью, М.М.Б. передал один экземпляр ее А. К. Дживелегову, в Москву, а другой, через И. И. Панаева, - А. А. Смирнову, в Ленинград. Переписка М.М.Б. с А. А. Смирновым (письма и открытки А. А. Смирнова и черновики некоторых писем М.М.Б.) хранится в АБ. Из нее следует, что в 1941 г. М.М.Б. получил предложение напечатать только часть работы - вторую главу с коротким, на семь-восемь страниц, введением по материалам первой главы - в "Западном сборнике".
12 декабря 1940 г. А. А. Смирнов отвечает М.М.Б., беспокоящемуся о судьбе отправленной в Ленинград рукописи "Рабле*: "Жду с нетерпением Вашей рукописи, которую прочту с наслаждением <. >. Я уже рассказал В. М. Жирмунскому о Вашем Рабле и заинтересовал его и некот<орых> других моих товарищей. Очень приятно знать также о сочувственном интересе к Вашей работе А. К. Дживелегова". В конце января рукопись была, наконец, получена, и 30 января 1941 г. А. А. Смирнов сообщает об этом М.М.Б.: ". ваш "Рабле" прибыл ко мне на квартиру. Однако, я не перевез его сюда <в Дом творчества под Ленинградом - комм.> по причине тяжести рукописи, не поместившейся в мой портфель. ". Через два месяца, 22 марта 1941 г., частично ознакомившись с текстом "Рабле* и высоко оценив прочитанную часть, А. А. Смирнов впервые заговаривает о перспективах издания книги и советует м.М.Б. подумать о защите диссертации: "Теперь встает вопрос: что делать практически с Вашей работой? Не думали ли Вы поставить вопрос о ее представлении на ученую степень?". О возможностях публикации "Рабле* целиком или в извлече-
сожалеет, что второй выпуск "Западного сборника" уже сдан в производство, "не то, - пишет он, -непременно предложил бы включить в него одну из Ваших глав или какое извлечение из Вашей работы". Следующее письмо от 28 мал 1941 г. опять не вносит ясности, но уже
"Западного сборника" говорится более внятно: "Перспективы с Вашей работой таковы. У нас готовится следующий № "Западного сборника", и я мечтаю о том, чтобы напечатать в нем Вашу гл. II с предпосланным ей очень кратким резюме (страниц на 7-8) Вашей гл. 1. Полностью гл. I неудобно давать ввиду ее сугубой полемичности, а также того, что она превосходна как введение к Вашему обширному труду в целом , но слишком велика как введение к одной гл. 1Г. Я уже говорил об этом В. М. Жирмунскому, от которого это зависит, ибо он возглавляет наш западный отдел. Надо только добиться, чтобы он прочел хоть эти 2 главы, что довольно трудно сделать, ибо он сверхъестественно занят". В том же письме А. А. Смирнов сообщает о своем намерении в ближайшее время встретиться с Д. Д. Обломиевским, редактором западноевропейского отдела ленинградского Литиздата, и переговорить с ним об издании "Рабле* книгой. В случае благоприятного исхода дела А. А. Смирнов советует М.М.Б. пойти на ряд уступок: сократить объем текста до двадцати листов, то есть почти вдвое, и изъять "многие физиологические и соответствующие лексические детали".
Война и эвакуация отложили осуществление всех этих планов на неопределенное время. 29 июня 1941 г. А. А. Смирнов еще пытается обнадежить М.М.Б.: "Я принял все меры к тому, чтобы вопрос о налечатании Вашей работы и в сборнике и книгой протекал наиболее благоприятно. Конечно, сейчас все это затормозится, и надо запастись терпением" - но дальше их переписка обрывается и возобновляется
* В начале 1960-х гг., готовя ТФР к печати, М.М.Б. переработал первую главу но Введение к книге.
ниях пока ничего определенного
5 июня 1941 г. о публикации
только через год, летом 1942 г. Уезжая из Ленинграда в Ярославль, А. А. Смирнов сдал рукопись "Рабле* на хранение в архив ИРЛИ. 12 августа 1942 г. он пишет об этом М.М.Б.: "Конечно, я не мог вывезти из 71<енин>града не только своих книг, но даже и рукописей. Ваш "Раблэ" сдан мною на хранение в архив Института Литературы Ак<адемии> Наук*. Впоследствии, вплоть до середины декабря 1944 г., тема "Рабле* в их переписке не затрагивается. Сданный в архив экземпляр рукописи М.М.Б. смог получить обратно только перед защитой, в 1946 г., при деятельном участии И. И. Канаева.
"Московский" экземпляр "Рабле* во время войны находился у А. К. Дживелегова. 12 сентября 1943 г. Л. И. Тимофеев, отвечая на вопрос М.М.Б. о судьбе рукописи, сообщает: "Дживелегов в Москве и никуда не уезжал, так что В<аша> рукопись, надо полагать, в сохранности". В том же письме обсуждается и издательская ситуация в Москве: "Издательских возможностей мало <. >, издают книги не более 10 печ. листов обычно, но все же кое-какие возможности находятся, если тема книги в достаточной мере "актуальна"" - и возможность переезда М.М.Б. в Москву. Одним из главных условий для переезда и получения постоянной работы в Москве ЛИ. Тимо4>еев считает защиту диссертации: ". если мыслить В<аш> переезд сюда, как получение штатной работы, то - боюсь Вас сразу обнадежить: уж очень это сейчас трудно. Штаты урезаны, все забито. Если же Вас устроит договор, то думаю, что можно с гарантией сказать, что он быстро будет с Вами заключен, поскольку это может быть сделано и по отделу советской литературы, которым я заведую. Вообще-то говоря, мне совершенно очевидно, что включение Вас в штаты института было бы для института исключительно выгодной операцией, но дойдет ли эта моя мысль до нашего директора, - я еще не знаю. Вопрос о В<ашем> переезде ведь в значительной мере является вопросом снабжения. Я, к сожалению, ие помню - оформлены ли у Вас звание и степень, что дает право на так наз<ываемый> "литер Б". Если их нет, - Вам надо ускорить защиту" (АБ).
М.М.Б., однако, по-прежнему связывает надежду "выбраться из Савелова" с изданием "Рабле* и разговора о защите не поддерживает. В 1944 г., стараниями Б. В. Томашевского при посредничестве М. В. Юдиной, переговоры с московским Литиздатом поначалу приносят успех. В конце декабря 1944 г. Б. В. Томашевскии и А. А. Смирнов пишут внутренние рецензии на рукопись М.М.Б. (их тексты публикуются в четвертом томе Собрания). Дело осложняется тем, что оба рецензента пользуются одним, специально присланным М.М.Б., экземпляром Р-1940, передавая его по частям из Москвы в Ярославль с оказией, так что 27 декабря М.М.Б. телеграммой, а несколько позже письмом торопит А. А. Смирнова с отправкой рецензии и рукописи "Рабле* в издательство: "Дело очень затянулось, и я боюсь, - пишет М.М.Б., - что благопр<иятный> для книги климат мог измениться. Для меня это дело имеет первостепенное значение, от него зависит возможность выбраться <1 нрзб.> из Савелова, где дальнейшая <1 нрзб> работа становится невозможной" (черновик б/д, предположительно конец декабря, после 27 числа, 1944 г. - АБ).
В 4>еврале 1945 г. в публикации "Рабле* было отказано. Обстоятельства отказа М.М.Б. спустя несколько месяцев излагает следующим образом: ". из бесед с Вл. Фед. Шишмаревым и Дм. Дм. Ооло-миевским я убедился, что опубликовать моего Рабле в Москве в бди-жайшее время не удастся из-за принятой уже книги Евниной "
* При публикации фрагментов писем орфография не унифицируется: оба варианта, "Рабле" и "Рабл"", последовательно сохранены. ** Бенина Е. М. Франсуа Рабле. М., Гослитиздат, 1948.
(черновик письма к А. А. Смирнову от 24 июня 1945 г ). После неудачи в Москве М.М.Б., по совету Д. Д. Обломиевского, справляется о возможности издания "Рабле* в Ленинграде, но, не добившись ничего определенного, к началу лета 1945 г. принимает решение представить рукопись на соискание ученой степени доктора филологических наук в ИМЛИ: "Я решил не без колебаний (по совету некоторых влиятельных работников Института им. Горького), - сообщает М.М.Б. 24 июня 1945 г. А. А. Смирнову, - представить книгу в Институт в качестве докторской диссертации". В силу неразработанности процедуры присуждения докторской степени, минуя кандидатскую, друзья советуют М.М.Б. ограничиться последней. 22 июля 1945 г. И. И. Канаев пишет М.М.Б.: "А. А. <Смирнов - комм.> говорил с Шишм<аревым>, и тот высказал сомнение в том, что Вам ВКВШ разрешит защиту сразу докторской. Не знаю, кто этот вопрос будет продвигать, но если нет надежного человека, то М.Б. лучше оставить этого гордого журавля и взяться за синицу - кандидатскую, а то уже слишком много времени утекло и еще утечет из-за неотчетливой постановки вопроса" (АБ). Таким образом, летом 1945 г. началась история защиты "Рабле* в качестве диссертации, растянувшаяся на семь лет и закончившаяся в 1952 г. выдачей М.М.Б. кандидатского диплома.
Пока же, в июне 1944 г., готовя рукопись "Рабле* к печати, М.М.Б. берется за ее переработку. Он пишет фрагменты-вставки, а в некоторых случаях только обозначает темы, которыми намеревается дополнить книгу, но, против обыкновения, пользуется не отдельными листами, как и в 1960-е гг. при переработке ТФР, а записывает их подряд, одним текстом, регулярно отмечая главу (иногда страницу) Р-1940, к которой относится фрагмент. Доп., тем самым, целиком "вписаны" в структуру первой редакции "Рабле*. И все же границы между темами и фрагментами проницаемы и условны. За ними угадывается общий план переработки книги, включающий, как следует уже из заглавия, не только дополнения, но и изменения к "Рабле*.
В середине 1944 г. М.М.Б., таким образом, собирался подготовить новую редакцию книги. Реконструкция ее сколь гипотетична, столь и необходима при анализе Доп. Новая редакция, которая так никогда и не оформилась в один целый текст, не только дополняла первую редакцию "Рабле* новым историко-литературным материалом, но и затрагивала общую концепцию книги. Изменения 1944 г. представляются сегодня существеннее и радикальнее тех, что были внесены впоследствии в Р 1949/50 и ТФР.
Фрагменты Доп. относятся ко второй, четвертой, седьмой, первой главам и к заключительному разделу о гоголевском смехе. Значительное временное и географическое расширение контекста (история мениппеи, Данте и итальянское Возрождение, Шекспир, Гейне, Гоголь, Достоевский) не означало ни размывания темы, ни смешения акцента в сторону сравнительно-исторического изучения. В рабочей тетради 1938 г. М.М.Б. отметил эту особенность своего метода: "Мы слишком много протягиваем нитей от Раблэ во все стороны, слишком далеко уходим от него в глубину прошлого и будущего (будущего относительно Раблэ), позволяем себе слишком далекие и внешние сопоставления, сравнения, аналогии, слишком ослабляем узду научного метода. Можно усмотреть в этом неуместное увлечение раблэзиан-ским духом, необузданностью его сопоставлений, аналогий (часто по внешнему звуковому сходству слов), его coq-a-Гапе. Это, однако, не ситуация Раблэ (в некоторой степени допустимая в книге о нем). Определение нашего метода. Мы собираем все прослеженные вперед и назад опыты в один раблэзианский узел" (АБ). Через призму Рабле М.М.Б. намеревался исследовать значение прозвища, прооранного, межи языков в происхождении, истории и теории романа (ср.: "К философским основам гуманитарных наук", с. 10).
За внешним расширением историко-литературного контекста обнаруживается целенаправленное углубление Философского плана книги. Доп. отмечают новый поворот в работах М.М.Б., угадывающийся в ряде фрагментов первой половины 1940-х гг. ("К философским основам гуманитарных наук", "<Риторика, в меру своей лживости. >", "<К вопросам самосознания и самооценки. >"): после интенсивного расширения (в конце 1920-х и в 1930-е гг.) круга исследуемых про-олем начинается возвращение к "своим" темам и их углубленная проработка. Помимо влияния внешних обстоятельств здесь заметно стремление найти общие планы, эксплицировать общую мировоззренческую и методологическую основу своей философии, восходящую к работам 1920-х гг.: ФП, АГ, "Искусству и ответственности". В Доп. сходятся контексты АГ, ФП. Ф, МФЯ. ПТД, с ясностью и свободой говорится об абсолютной доброте и любви, о надъюридической природе преступления всякой власти, о неизмеримости страдания и преступности всякой самоутверждающейся активности.
Главным же, пожалуй, является то, что Доп. вводят в корпус книги о смеховой культуре проблему серьезности. Проблема серьезности
- 'трагического космоса , 'любви' и 'страдания', 'слезной культуры1
- осталась в основном за пределами P-W40, а затем и ТФР. Отсюда происходит распространенное и очевидно ошибочное представление об абсолютизации м.М.Б. смеха как универсального возрождающего начала: релятивизующая сила смеха кажется ничем не уравновешенной, абсолютной, разрушающей архитектоническое целое бытия. Тем самым философия "Рабле" неизбежно оказывается непроясненной, а противоречие серьезного и смехового, овнешняющее противоречие духа и тела, времени и вечности и относящееся, по выражению М.М.Б., к глубинной трагедии самой индивидуальной жизни, принимается за противоречие в мировоззрении автора "Достоевского* и "Рабле*.
М.М.Б. исследует проблему серьезности в серии работ первой половины 1940-х гг.: во фрагменте "Проблема серьезности", опубликованном в настоящем томе в составе текста "К философским основам гуманитарных наук"; в работах "<Риторика, в меру своей лживости. ^ и "<К вопросам самосознания и самооценки. >". Доп. завершают этот ряд текстов и, в известном смысле, подводят итог изучению проблемы серьезности, как она виделась М.М.Б. в 1940-х гг.
Линия серьезной культуры от трагедий Софокла ("Царь Эдип") к трагедиям Шекспира ("Гамлет", "Макбет") и от них к романам Достоевского ("Братья Карамазовы") отмечает три узловых этапа становления личности в европейской культуре. Путь от общего ощущения жизни к осознанию своего 'я' лежит, с одной стороны, через размежевание вещного субъекта и вещного объекта, т. е. через познание, а с другой стороны, через противопоставление 'я' 'другому', т. е. через самосознание. Особая роль античной трагедии на этом пути состоит в том, что в ней слагается новая окорма личности и самосознания, в которой для сознания единства личности человеку требуется 'другой' см.: ЭСТ, 63-65; ср.: Cassirer Е. Philosophie der syrnbolischen Formen. I. Teil: Das mythische Denken. Bruno Cassirer Verlag. Berlin, 1925, S. 243-244); Шекспиру принадлежит открытие и оправдание индивидуальной жизни внешнего человека во внешних же топографических координатах мира, Достоевскому - открытие и оправдание внутреннего человека в интенсивных координатах "предельной глубины внутреннего, <. > internum aeternum человека" (с. 98).
Выбор текстов для анализа: "Царь Эдип" - "Гамлет" - "Братья Карамазовы", - позволяет М.М.Б. показать, как трансформируется тема преступления (мотив отцеубийства - "отцеубийственная роль наследника") и связанная с ней тема суда (образ свидетеля и судии) от Софокла до Шекспира и Достоевского. Ценностное смещение мировых образов (образа отцеубийцы, действительного или потенциального: Эдип - Гамлет - Иван Карамазов) и жанровых форм (трагедии и полифонического романа) характеризуется изменением пространственно-временной картины мира, на этом основании в Доп. включены экскурсы в историю форм времени и ценностного топоса.
Исследование проблемы серьезности, трагического космоса на глубинном уровне подразумевает исследование 'идеи-образа смерти' и меняющихся представлений о смерти, следствием которых является трансформация самосознания личности и пространственно-временного видения мира. Смерть в трагедии Софокла, в образе судьбы, становится космической силой и приобретает черты индивиду ал изующей универсализации, в отличие от мифологического сознания, в котором время ощущается как непрерывная цепь рождений и смертей. В трагедиях Шекспира смерть переживается уже как катастрофа индивидуальности, как насильственная (или произвольная) преждевременная смена, результат преступной по природе своей самоутверждающейся активности. На одном полюсе трагического космоса Шекспира - смерть как преждевременная смена и бытие с присущими ему мрачной серьезностью, неприятием становления и нарастанием зсхатологизма; на другом - сомнение в смерти и бытие как непрерывный круг становлений, становлений без конца и, следовательно, без цели и смысла: в каждом явлении бытия усматривается момент возникновения и исчезновения, но эти моменты по существу являются страданием, не уравновешенным жертвой, поэтому и бытие, независимо от его содержания, воспринимается как страдание, избавление от которого приходит в результате освобождения от самой формы времени, как выход в нирвану. Тема сомнения в смерти и реализующие ее метафоры "смерть-сон" и "сон-покой" вскрыты М.М.Б. в образе Гамлета. Смерть как преждевременная смена принимает насильственную форму (в пределе убийство) - Макбет или произвольную (в пределе самоубийство) - Лир. В первом случае время оплотняется волей, самоутверждающейся активностью, в другом - мыслью, отказом от преступной активности. Смерть перестает сознаваться как катастрофа индивидуальности в полифоническом романе, в жанровом тиле романа Достоевского. В новых интенсивных координатах внутреннего человека время оплотняется не волей и мыслью, но страданием и любовью; любовью принесенная жертва своего я уравновешивает страдание (". человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения закона, то есть жертвой. Тут-то и равновесие земное" - Достоевский, XX, 175), и смерть сознается во времени как порог, граница, как добровольная ненасильственная смена.
Тема трагического космоса от Софокла к Шекспиру и от Шекспира, "идеолога последних четырех веков", к Достоевскому, проходящая через работы М.М.Б. разных лет, так и осталась в свернутом, пунктиром обозначенном виде. О "Царе Эдипе" он говорит в АГ (ЭСТ, 63-65), к Шекспиру возвращается в Зап. (ЭСТ, 345) и отчасти в статье "К методологии гуманитарных наук" (ЭСТ, 367). В Доп., как и в других фрагментах, чувствуется неокантианская подоплека, контекст сочинении Э. Кассирера (Cassirer Е. Philosophic der syrabolischen Formen. II. Teil: Das raythische Denken. Bruno Cassirer Verlag. Berlin, 1925; Cassirer E. Individuum und Kosmos in der Philosophie der Renaissance. B. G. Teubner. Leipzig-Berlin, 1927) подразумевается. При известной близости материала нельзя не отметить важного методологического различия в позициях М.М.Б. и Э. Кассирера. В рецензии на "Философию символических форм" СЛ. Франк писал: ". на труде Кассирера неизбежно должно было отразиться то простое и роковое положение, что - как слепой не может познавать живопись и глухой или немузыкальный человек - музыки, - человек, лишенный непосредственного органа восприятия' религиозной жизни (или утративший его), фактически не в состоянии уловить самого существа дела в этой области" (Франк С. Новокантианская философия мифологии. - "Путь*, Париж, 1926, № 4 (июнь-июль), с. 149. Цит. по: Путь. Орган русской религиозной мысли. Книга I (I-VI). М., Ин-форм-Прогресс, 1992, с. 533). О работах М.М.Б. мы этого сказать не можем.
Обсуждение в книге о смеховой культуре проблемы серьезности, если бы оно состоялось, по своим последствиям было бы сопоставимо с введением в книгу о Достоевском, при подготовке ППД, проблемы смехового. Опыт переработки "Рабле* 1944 г., как и опыт переработки "Достоевского*, в равной мере не являлся ни попыткой механического соединения серьезной и смеховой культуры, ни попыткой их заведомо невозможного "здесь", вне последнего целого, примирения. Введение в корпус "Рабле* проблемы серьезности вносило известное противоречие в "концепцию" книги, но оно восстанавливало двутон-ность мира и человека, игнорирование которой могло обернуться более серьезными мировоззренческими просчетами.
Однотонная серьезность противопоставляется в Доп. однотонному смеху. В контексте "Рабле* это противоречие только усиливается. Однако противопоставление мрачной серьезности и вечности смеху и времени - только один аспект проблемы и, очевидно, не главный. Здесь и в записях конца 1930-х гг. М.М.Б. рассматривает смех как необходимый этап на пути к новой, "не мрачной" серьезности: "Мрачный характер провиденциализма и предопределенности. Веселый характер времени и исторического процесса. Это - необходимый этап на пути к новой исторической серьезности (однако, не мрачной)"
За однотонностью серьезного и смехового во всякой официальной идеологии скрывается непреодоленный разрыв между 'идеей-образом смерти' и 'идеей-образом возрождения', между страданием и жертвой. Мысль, выраженная в "Проблеме серьезности" в предельно концентрированной форме: "Последнее целое нельзя представить себе серьезным. " (с. 10), - очеловечена в Доп. неофициальной серьезностью страдания героев Достоевского, а в ТФР - "духовной веселостью" францисканских спи ритуалов.
При подготовке ТФР текст Доп. оказался почти не использованным. Только некоторые фрагменты текста 1944 г. вошли затем в книгу (например, фрагмент об Иване Грозном и Петре I - ТФР, 294-295). Однако отзвуки исследованного и обдуманного в Доп. угадываются в работах М.М.Б. 1960-70-х гг., особенно в ППД. Прообраз важнейшего основания новой редакции четвертой главы "Достоевского" (". ничего окончательного в мире еще не произошло. " - ППД, 223) рождается здесь, в контексте Доп.: "Пока мир не завершен, смысл каждого слова в нем может быть преображен (следовательно, и каждой законченной человеческой жизни). Б целом еще продолжающегося, еще не сказавшего " поего последнего слова мира не завершена ни одна жизнь" (с. 117).
Стр. 80: фрагмент со слов "К истории смеха. " до конца абзаца отчеркнут простым карандашом с пометой "К заключению".
Стр. 81: фрагмент со слов "Официализация образа. " до конца абзаца отчеркнут простым карандашом с пометой "II".
Стр. 82: фрагмент со слов "Фауст народного романа. " до слов . и космизм его - карнавально-масленичный" отчеркнут простым
карандашом; со слов "Реализованная брань лежит и в основе романа Рабле. " до слов ". карнавальной подосновы мировой литературы" отчеркнут чернилами с пометой "К заключению".
Стр. 83: фрагмент со слов "Сделать образ серьезным. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "VII".
Стр. 83-84: фрагмент со слов "Связанное с осерьезнением отделение смерти от жизни. " до слов ". преодолевалась двутелость" отчеркнут чернилами с пометой "VII".
Стр. 84-85: фрагмент со слов "Почему придаем мы такое значение^. " до конца следующего абзаца отчеркнут чернилами с пометой
Стр. 98-99: фрагмент со слов "Единственное направление жеста. .." до конца следующего абзаца отчеркнут красным карандашом.
Стр. 99: фрагмент со слов "Комната Раскольникова. " до конца абзаца отчеркнут красным карандашом.
Стр. 103: фрагмент со слов "Можно сказать грубо и упрощенно. " до конца абзаца отчеркнут красным карандашом.
Стр. 103-104: фрагмент со слов "Наша, европейская, теория литературы. " до конца абзаца отчеркнут красным карандашом.
Стр. 104: фрагмент со слов "Еретическая культура. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "IV"; со слов "Данте о вульгарном языке. " до конца абзаца - чернилами с пометой "VIII".
Стр. 105: фрагмент со слов "Вокруг каждого великого писателя. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "IV".
Стр. 108: фрагмент со слов "Площадь св. Марка. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "IV"; со слов "Комические хвалы Берни. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "заключен<ие>".
Стр. 109: фрагмент со слов "Слияние хвалы и брани. " до конца абзаца отчеркнут чернилами с пометой "VII".
Стр. 110-112: фрагменты со слов "К теории романа" до конца абзаца и со слов "Художественное значение. " до конца абзаца отчеркнуты красным карандашом.
Стр. 112: фрагмент со слов "К значению народно-праздничных форм. " до конца абзаца отчеркнут красным карандашом и чернилами с пометой "IV".
Стр. 117-118: фрагмент со слов "Праздничное нарушение иерархии. " до конца следующего абзаца отчеркнут красным карандашом.
1. Название второй главы Р-1940.
2. Постановка проблемы 'смех и время' в Доп. совпадает с тем, как она решена во фрагменте текста 1937-38 гг., известном под названием "Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике" (см.: гл. VII-IX - ВЛЭ, 516-391). По всей видимости, М.М.Б. намеревался использовать в новой редакции "Рабле" материалы тогда не опубликованной работы. Философские основы про блемы лучше всего с4юрмулированы в подготовительных записях к "Рабле* конца 1930-х гг.: "Открытие материи в смехе и с помощью смеха. И становление смешно. Смешно рождение, рост, смерть, все неготовое, не застывшее, не завершенное. Смешно все в аспекте времени. Время, изменение делает смешным мир* (АБ).
3. Фрагмент о Рабле и Гоголе завершает Р 1940 (Р 1940, 659-664). Однако в корпусе первой редакции "Рабле* не имеет заглавия и не образует специального раздела. Из второй редакции исключен по настоянию рецензентов; при подготовке ТФР несколько дополнен и изменен, однако в книгу так и не вошел. Около 1970 г. расширен приблизительно вдвое (набросок второй части текста "<Гоголь и нео-литературенная речевая жизнь народа>" публикуется в четвертом томе Собрания) и напечатан под названием "Искусство слова и народная смеховая культура (Рабле и Гоголь)*. - Контекст-1972. М., Наука, 1973, с. 248-259, а затем под заголовком "Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура)". - ВЛЭ, 484-495, с двойной датировкой: 1940, 1970. В заключительной части Доп. и в публикуемых набросках "<К вопросам об исторической традиции и о народных источниках гоголевского смеха>", "<Многоязычие, как предпосылка развития романного слова>" контекст исследования гоголевского смеха и его народно-праздничных источников существенно расширен: известно, что в 1940-50 гг. М.М.Б. собирал материалы для книги о Гоголе, оставшейся ненаписанной.
4. Значение менипповой сатиры в истории романа рассматривается М.М.Б. в четвертой главе ППД. Однако первые наброски к теме, сохранившиеся в АБ, относятся к началу 1940-х гг. (видимо, по завершении "Рабле*), см.: "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского". В "Списке научных работ М. М. Бахтина", составленном им самим в первой половине 1940-х гг. (но после 1941 г.), в разделе "В рукописи" под № 9 (непосредственно после "Рабле*) названа статья "Мениппова сатира и ее значение в истории романа (4 печ. листа)", датированная 1941 г. (в черновике "Списка" указан 1940 г.) САБ).
В Доп. М.М.Б. трижды возвращается к 1пхюлеме менипповой сатиры: сначала он обозначает тему в самом общем виде (". значение менипповой сатиры в истории романа" - с. 80), затем "сужает" ее до романов Достоевского ("Две линии развития менипповой сатиры; одна из них - однотонно-оксюморная - завершается Достоевским" - с. 81) и вновь рассматривает общие свойства мениппеи, но уже в топографическом аспекте. При всей близости формулировок концепция менипповой сатиры в работах М.М.Б. 1940-х гг. имеет некоторые особенности в сравнении со сложившейся в 1960-е гг. В Доп. подчеркнута однотонность романов Рабле и Достоевского: романы Достоевского завершают "однотонно-оксюморную" линию мениппеи, а роман Рабле - однотонную смеховую линию. При этом М.М.Б. различает официальную и неофициальную серьезность, серьезность власти и серьезность жертвы, "отделенной от жертвенника". Романы Достоевского отнесены к сфере неофициальной серьезности, серьезности страдания. Однако неофициальное' в концепции Доп. не обязательно предполагает 'смеховое , карнавальный момент неофициальной серьезности не отмечен, так что высказывание 'и Евангелие карнавал', зафиксированное В. Н. Турбиным в 1960-е гг. (см.: Турбин В. Н. Незадолго до Водолея. Сборник статей. М., Радикс, 1994, с. 464), трудно приписать М.М.Б. времен создания Доп. даже на правах апокрифа. В 1960-е гг., напротив, акцент смещается в сторону единства серьезно-смехового, сосредоточенного в понятии 'серьезно-смеховых жанров' (отоя)ОоуёХои)у). 'Серьезно-смеховое', как и 'мениппея', и
'карнавал1, имеет мировоззренческий смысл и употребляется расширительно, расшюстраняясь на жанровые формы, далеко отстоящие во времени от той, чье имя они носят (несколько ниже комментируемого фрагмента М.М.Б. говорит об условности и случайности терминов 'мениппова сатира' и 'роман', несущих иа себе "случайную печать одного из втогххггепенньгх моментов своей истории" - с. 82). В 1960-е гг. М.м.Б. вводит также понятие 'карнавализацил' и говорит о карнавализации мениппеи, обозначая процесс проникновения смеха в философское ядро жанра и снимая тем самым проблему однотонности. В ППд по сравнению с Доп. очевиден, таким образом, иной ракурс проблемы: в Дол. романы Достоевского и Рабле разведены на уровне обертонов, в ППд же исследуется основной тон, филоссфское ядро романа, - и разделяющая их граница однотонности серьезного и смехового преодолевается.
5. Стилистика алогической прозы рассматривается в Р-1940 не только на материале Рабле, но и над материале Гоголя. В ее основе лежат нарочитые нелепицы (coq-a-Гапе), необузданность сопоставлений, игра слов, сочетание "иронического рекламирования и похвал".
6. "аореото; тОах;" (II. I, 599; Od. VIII, 327). См.: ТФР, 79; в Р-1940 не упоминается.
7 Смерть никогда не была чисто биологическим моментом, поэтому она всегда оформлена. "Оформление смерти как социального события" (Записи к "Рабле", конец 1930-х гг. - АБ). Как и в АГ, М.М.Б. говорит здесь о смерти внешнего человека (тела) в его пространственной определенности и о смерти внутреннего человека (души) в координатах времени. Как и в АГ, он различает момент переживания смерти изнутри ('моя смерть') и извне ('смерть другого') (ЭСТ, 90-99). Аспект внешней жизни и смерти рассмотрен в Доп. на материале трагедий Шекспира, аспект внутренней жизни и смерти - на материале романов Достоевского. По сравнению с АГ в Доп. усилен момент разграничения индивидуального и надындивидуального плана идеи-образа смерти. Конституирование понятия 'индивидуальность' в эпоху Ренессанса сопровождается сменой вертикальной ценностной модели мира горизонтальной. В горизонтальной, "экстенсивной", модели мира с присущим ей оправданием индивидуальности смерть оформляется и осознается как катастрофа. Страх человека перед неизбежностью катастрофы сублимируется в образе вечности и тем самым оборачивается отказом от идеи возрождения (реализованная однотонная форма пожелания смерти без надежды на возрождение: мир вечный праху твоему). В надындивидуальном плане смерть временна и совершается во времени, она продуктивна как момент становления, как пролог возрождения к жизни новой и лучшей. Идея смерти в индивидуальном плане очеловечена серьезностью страдания, доступного только в личной, частной форме. Таков, по М.М.Б., путь одинокой души, проходящей кризисные, чистилищные точки и возрождающейся к новой жизни, в романах Достоевского.
8. Образ гроба ниже развернут в аспекте внутренней жизни и смерти героя "Преступления и наказания": петербургская комната Раскольникова ("коробка-воровка") - гроб, в котором герой проходит фазу смерти (см.: развитие этого мотива - ППД, 229).
9. Можно было бы сказать, что 'осерьезнение' - оборотная сторона карнавализации слова, образа, жанра. Однако понятие
карнавал изацил' появляется позднее. Вообще смеховая культура получает свое терминологическое оформление в контексте исследования серьезной культуры в работах первой половины 1940-х гг.
("<Риторика, в меру своей л живости. >", Доп.) и в 1960-е гг., при переработке ППД, но в корпус книги о Рабле понятия 'смеховая культура' и 'карнавализация' последовательно вводятся в начале 1960-х гг., при подготовке ТФР.
10. Жанровые и нарративные формы самопрославления в культуре Египта и Греции с точки зрения открытия и утверждения индивидуальности исследуются в книге Г. Миша "История автобиографии" (Misch G. Geschichte der Autobiographic. Bd. 1: Das Altertum. Druck und Verlag von B. G. Teubner, Leipzig-Berlin, 1907). Связанные с самопрославлением (Selbstverherrlichung) моменты монументализации и героизации, памяти и забвения, собственного имени, культа мертвых и форм посмертного увенчания обозначены в Доп. с использованием материалов книги Г. Миша, конспект которой сохранился в АБ. Конспект (четыре пронумерованные ученические тетради по 12 листов, на обложке первой чернилами помечено: "Автобиографии и биографии", а чуть ниже, карандашом: "Миш") составлен, предположительно, около 1940-41 гг. (окончание конспекта записано в той же тетради, что и публикуемые в настоящем томе фрагменты 1943 г. "<Риторика, в меру своей лживости. >" и "Человек у зеркала"). Большая его часть выполнена по-немецки, и только незначительная часть записей сделана по-русски. Первая представляет собой выписки из текста оригинала, вторая - реферативное изложение фрагментов источника и собственные размышления М.М.Б. Ниже приводится часть заметок М.М.Б., проясняющих смысл комментируемого места Доп.:
<\> "Определить путем анализа этих материалов египетских биографических надписей в могильных зданиях - комм>, каков образ человека в них и чем определяются границы этого образа. Роль памяти и выделение всего значительного ("первый", "самый") и монументального".
<2> "Роль и характер превосходной степени в этих надписях. На этом материале поставить во всей ее глубине проблему хвалы- прославления и брани. И иди виду ал и зующал сила превосходства. Оно выделяет из однородного множества и дает право на увековечение памятью. <. > Иногда эти биографии составлялись еще при жизни самим умершим, но чаще потомками: их содержание и стиль были определены твердым обычаем".
<3> "Это - явления древнего восточного придвор ного стиля. Этот стиль известен всем из Ветхого Завета, где Иегова часто говорит, как ассирийский властитель. <. > Властитель в этом стиле абсолютно превышает всех других людей: он или прямо является богом (как в Египте), или происходит от богов и наделен их властью, или, наконец, осуществляет на земле высшую миссию".
<4.> "Враг (притом поверженный) необходимый ингредиент этого самосознания; таким же ингредиентом является и покоренное пространство (перечисление стран) и племена. Путь от этих надписей к оде и к поэтическим "памятникам": самовозвеличение, враги, побежденное пространство и племена, помещение себя, как говорящего, в точке после смерти, т.е. в будущем".
<5.> "Границы человека и космоса становятся текучими. Происходит их новое взаиморазграничение и, следовательно, создание нового образа человека (в новом мире). Тираны VII и VI в., как первые политические индивидуальности. Их освещение в народном предании и морализирующих анекдотах (в категориях "мудрости" и "судьбы"). <. > Эпическое и романное ( на(>одно-амбивалентное) понимание этих категорий".
11 В первой редакции "Рабле* М.М.Б. обозначил мотив страха черед сыном, "неизбежным вором и убийцей", и, в пределе, мотив убийства сына как оборотную сторону отцеубийства (Р-1940, 311-312) Заключительная часть этого фрагмента, где, собственно, и была раскрыта амбивалентность мотивов убийства отца и убийства сына, в г 1949/50 и ТФР не вошла. Приводим ее здесь, по тексту Р-1940:
"Но этот же мотив <мотив страха перед сыном - комм.> играет существенную роль и в "Скупом рыцаре" Пушкина. Скупой барон не лжет, обвиняя сына в том, что он хочет его убить и обокрасть, у него, правда, нет доказательств э м п и р и ч е -с к о г о порядка, но он знает, что сын по самой своей природе есть тот, кто будет жить после него и будет владеть его добром, т е. убийца и вор. Скупой барон, как Лронос, хочет быть вечным, не иметь смены, не иметь наследников ("О, если б из могилы притти я мог, сторожевою тенью сидеть на сундуке и от живых сокровища мои хранить, как ныне"). Поэтому и молодому Альберу не случайно подсказывают мысль об отцеубийстве" it*; 1940,312).
с. 88). Механизмы вытеснения, сублимации М.М.Б. относит к сфере сознания, т. е. переводит их из психологического в архитектонический, формально-творческий план и рассматривает как принципы оформления внутренней жизни и самоутверждающейся активности лонека.
То же относится к 'тону' и 'жесту' Фрейд, со ссылкой на К. Абе-ооъясняет, как при посредстве тона и/или жеста амбивалентные древнейших языков могли быть поняты в одном из двух противных значений: "Тон речи и сопровождающий ее жест должны ясно показать, какое из двух противоположных значений гово-•'< имел в виду" (Фрейд 3. Введение в психоанализ, с. 146). , напротив, рассматривает психологический жест (и тон) "в топографического жеста" (и тона), овнешняющего ценност-'шографические пределы, к которым обращено и направлено ion и жест, переведенные из психологического в топографиче-плип, становятся формой объективации жизни и личности, • ннчнмзующнм и оформляющим внутреннюю жизнь началом, прин-ц;лгм1 ценностного видения и закрепления себя" (АГ, 124).
Контекст понятия 'топография' в Доп. чрезвычайно широк и претендует на универсальность: топография мира', 'телесная топогра фил , 'топографический образ', 'топографический жест', |топографи-чески понятая вселенная', топографические сравнения', 'топографические координаты действия, слова, жеста', 'топографическая акцентуация' и др. Изменение пространственно-временного видения мира, а вовсе не смены направлений и стилей, которыми оперирует традиционная теория литературы, по мнению М.М.Б., отражает ценностную трансформацию мировых образов и жанровых форм.
Утверждение и оправдание индивидуальности в Новое время, как показывает М.М.Б., ознаменовывается сменой вертикальных (топографических) координат горизонтальными, безакцентными. Образом топографического видения мира в Доп. становится мистерийная сцена с ее трехчастным устройством (небо-земля-ад). Всякое движение в пространстве мистерииной сцены ценностно окрашено, топографически полярно: герой в каждом слове, жесте, движении "чувствует под собою ад, а над собою - небо" (с. 91). Горизонтальное, гомогенное пространство, воплощенное в образе театральной сцены Нового времени, лишено акцентов, в нем, - пишет М.М.Б., - "можно только суетиться, но не существенно двигаться" (с. 87). Безакцентные координаты видения мира М.М.Б. называет "экстенсивными", в противоположность "интенсивным", топографическим, а в подготовительных записях к "Рабле" указывает на фольклорные источники горизонтальной утопии ("за морями", "в тридевятом царстве" и пр.).
14. М.М.Б. цитирует Шекспира по изданию: Шекспир в переводе и объяснении А. Л. Соколовского в 8 тт. Т. 1. СПб., Изд. тов. А. Ф. Маркса, 1894 - и использует в анализах "К Макбету" и отчасти "К Отелло" некоторые примечания переводчика: со слов "fair is foul. " - прим. 1 (с. 464)- со слов "Боденштедт замечает. " - прим. 2 (с. 464); со слов "Сцена 3 (диалог ведьм). " - прим. 7 (с. 464); со слов "Макбет, входя, говорит. " - прим. 8 (с. 464); со слов "Сц. 4: Кавдорский тан. " - прим. 14 (с. 465) с собственным комментарием: "Изучение уничтожает страх"; со слов "Сц. 4: Слова Дункана. " - прим. 16 (с. 465); со слов "Слова Банко. " - прим. 17 (с. 465); со слов "Слова Дункана. " - прим. 18 (с. 465) с замечанием в скобках: "амбивалентность"; со слов "Его же слова о Макбете. " до слов ". это пир для меня", - прим. 20 (с. 465); со слов "Не - лгать. " - прим. 64, 71 (с. 232); со слов "Действие III, сц. 4. " - прим. 55 (с. 469); со слов "Д. IV, сц. 3. " - прим. 76 (с. 471); со слов "Там же Макдуф. " - прим. 77 (с. 471). Все акценты внутри выписок, переданные разрядкой, принадлежат М.М.Б.
15. Одна из емких характеристик идеи (и сюжета) "Фауста" передана Эккерманом. "С горних высот через жизнь в преисподнюю. * (Эккерман И.-П. Разговоры с Гете. Пер. Н. Ман. М., Художественная литература, 1986, с. 522; запись от о мая 1827 г.).
16. По всей вероятности, речь идет о следующем высказывании Августина: "postposito deo, aeterno interno sempitemo bono" (De civ. Dei; 15, 2). В таком виде, как у М.М.Б., со ссылкой на Августина, эту формулу использует Г. Миш. Анализируя 45-й фрагмент Гераклита, он находит в нем предвосхищение предельной глубины внутреннего, internum aeternum Августина (Misch G. Geschicnte der Autobiographic, S. 69). В конспекте книги Г Миша у М.М.Б. это м<"сто отчеркнуто красным карандашом, а слова ^internum aeternum" выделены особо (АБ). См. также: упоминание об ^internum aeternum" Августина в Материалах к переработке книги о Достоевском (нач. 1960-х гг., АБ), публикуемых в шестом томе Собрания.
17. Здесь в текст Доп. вновь включаются материалы примечаний А. Л. Соколовского к переводу "Отелло* (см.: прим. 14, с. 487): прим. 48 (с. 230), прим. 51 (с. 230), 76 (с. 233).
18. Два наброска к теме 'имя и прозвище', относящиеся к самому началу 1940-х гг. и перекликающиеся с проблематикой Доп., записаны М".М.Б. в той же тетради, что и публикуемые в настоящем томе тексты "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского* и ""Слово о полку Игореве" в истории эпопеи":
<1.> "Прозвище-кличка по своей роли в прозаическом творчестве аналогична метафоре в творчестве поэтическом. Но метафора однотонна. Слияние хвалы-брани в прозвище, верха и низа, старого и молодого, прошлого и будущего, оно стремится фиксировать действенную, динамическую противоречивость смены".
<2> "Иронические хвалы - похвалы глупости Эразма, похвала Агриппы, похвала подагры Фишарта - как особый, несколько риторизованный, тип слияния хвалы и брани, как расширенное амбивалентное прозвище" (АБ).
М.М.Б. не обращался к построению собственно философии имени, как П. А. Флоренский, А. Ф. Лосев, С. Н. Булгаков , однако о некоторых филоссфских основах проблемы имени в трудах М.М.Б. все-таки можно судить на основании работ 1940-х гг. и особенно Доп.
Знаменательна сама постановка проблемы - 'имя и прозвище', актуализирующая дихотомичность имени. Имя указывает на определенный онтологический статус его носителя (свидетельствует о его существовании) и/или выражает определенное качество называемого (свидетельствует о его сущности). Первая сторона имени предельно полно реализуется в освященном, канонизованном имени (и в наречении этим именем при рождении, принятии веры или переходе в иную веру), другая - в прозвище с прозрачной для носителя языка внутренней формой. Вне сакрального и прооранного пределов граница между двумя сторонами имени менее отчетлива. Преобладание в имени одного из двух качеств прямо зависит от временной ориентации текста: в повествовании о прошлом в имени преобладает указание на онтологический статус его носителя (в том числе мотив памяти), в зоне настоящего, напротив, имя выражает преимущественно качество называемого. Следствием этого является отмеченное М.М.Б. преобладание имен в эпосе и прозвищ в романе.
Тема имени и прозвища в истории и теории романа затронута в Р 1940, в работах "К филоссфским основам гуманитарных наук", "<К вопросам об исторической традиции и о народных источниках гоголевского смеха>", "Многоязычие, как предпосылка развития романного слова", "К стилистике романа" и др. В происхождении, истории и теории прозаического слова, первофеноменом которого М.М.Б. считает прозвище, наиболее существенна "формула перехода" прозвища в имя и имени в прозвище, разрушающая риторическую однотонность слова, образа, жанра. Особая роль в этом процессе принадлежит смеховым жанрам и роману Рабле. В восьмой главе Р-1940 ("Образ и слово в романе Рабле") говорится о превращении прозвища в имя при его переходе из низовых фамильярных слоев языка в "обобщающий и
* Флоренский П. А. Мысль и язык. - Флоренский П. А. У водоразделов мысли. Т. 2. М., Правда, 1990, с. 109-338; Лосев А. Ф. Философия имени. М 1927; Булгаков С. Н. Философия имени. Париж. 1953.
систематизирующий" книжный контекст. М.М.Б. отмечает ослаблен-ность, размытость границ между лицами и вещами и, следовательно, между именем и прозвищем, между собственным и нарицательным именем в романе Рабле: все они персонажи "в своеобразной сатировой драме вещей и тела" (Р 1940, 638). В Доп. эти наблюдения отливаются в общую формулу функционирования имени и прозвища в романе: "заведомо и открыто вымышленный персонаж не может иметь имени" (с. 102). Имя в романе стремится к пределу прозвища или названия (нарицательного имени), принимая форму полусобственного имени или имени прозвищного типа или, реже, чистого прозвища.
19. "Пир" Данте цитируется М.М.Б. по изданию: Дживеле-говА. К. Данте Алигьери. Серия ЖЗЛ. Вып. XVI. М. 1933, с. 102, разрядка М.М.Б.
20. Традиция фиксирует два способа передачи имени 'Guinicelli' в русском языке: Твиничелли' и Твиницелли' В Доп., как и в АГ (ЭСТ, 138), М.М.Б. использует первый вариант, предпочтенный также авторами словаря Брокгауза и Ефрона.
21. См.: Поджо Браччолини. Фацетии. Перевод с лат., комм, и вступит, статья А. К. Дживелегова. Предисловие А. В. Луначарского. М.-Л., Academia, MCMXXXIV; Дживелегов А. К. Данте Алигьери, с. 139 и далее.
22. Все цитаты из Гейне и библиография к материалам о нем даны по книге: Дейч А. А. Генрих Гейне. Серия ЖЗЛ. Вып. М., 1933, с. 6, 66/ 74, 101, 167.
23. Дживелегов А. К. Данте .Алигьери, с. 87.
24. Разрушение аристотелевой иерархической картины мира в эпоху Возрождения, сопровождающееся релятивизацией движения и центра мира, подробно исследуется в Р 1940 и ТФР (ТФР, 394-399). Ср. обсуждение этого вопроса у Э. Кассирера (Cassirer Е. Individuum und Kosmos in der Philosophic der Renaissance. B. G. Teubner. Leipzig-Berlin, 1927, S. 28-30, 1 $4-203 etc.). Фрагменты книги Кассирера в кратком изложении М.М.Б. печатаются по конспекту, полностью публикуемому в четвертом томе Собрания; в скобках указаны страницы источника:
одинаково приближаются к богу. Отсюда и новые формы религиозности (29). Поскольку нет абсолютного центра, - каждое бытие, каждая индивидуальность получает центр в себе самом. Отсюда оправдание индивидуальности (30).
<. > Значение движения в физике и космологии Аристотеля. Движение становится принципом расчленения мира в физическом и метафизическом смысле. Месту он придает определенное субстанциальное значение. Качественные определения тела связаны с определенным местом этого тела, неотделимы от него. Каждый физический элемент ищет свое место и отталкивается от враждебного ему (184-185). Вещи делятся на совершенные и несовершенные*, вечные и преходящие, - так же дается и пространство мира. Верх и низ разделены такими же непроходимыми гранями, как и вещи.
В мире Кузанского все это совершенно изменяется. "Все во всем" (quodlibet in quolibet). Все части космоса имеют одинаковую ценность <. > (188-189).
"Если нет абсолютного
низа, то все моменты бытия
Пафос разрушения замкнутого иерархического мира у Бруно. Пафос бесконечного и безмерного. Произведения Bruno: "1л сепа de la ceneri"; "De Immenso et Innumerablibus" (198).
Человек ренессанса чувствует себя по отношению к миру как Гетевский Ганимед: "umrangend-umfangen" (201)* (АБ).
25. Шекспир в переводе и объяснении А. Л. Соколовского, т. 1, с. 247
26. Анализ сцены на пороге в "Идиоте* более подробно дан в переработанной четвертой главе ППД (ППД, 236-237).
27. Фрагмент использован, с незначительными изменениями, в ТФР (ТФР, 294-295).
28. Под "простейшей формулой сомнения в смерти*, являющейся "предпосылкой буддизма*, М.М.Б. подразумевает, вероятно, слова Гамлета "Окончить жизнь - уснуть! / Не более!*. Стоит, однако, заметить, что М.М.Б. предпочитает перевод А. Л. Соколовского и использует в тексте Доп. не только сам перевод, но и объяснения к нему и некоторые, данные в примечаниях, подстрочники. В передаче АЛ. Соколовского тема сомнения в смерти новой гранью открывается в последних, предсмертных словах Гамлета: "А я найду в безмолвии покой!*. 'The rest is silence' переведено в подстрочнике как 'покой в молчании' (или 'покой - молчание'). Замена при переводе 'the rest' ('конец', 'остальное', 'дальнейшее') его омонимом 'the rest' ('покой') актуализирует, по мнению А. Л. Соколовского, смысл ответной реплики Горацио: "And flights of angels sing thee to thy rest* ('пусть сонм парящих ангелов пропоет над твоим покоем') (Шекспир в переводе и объяснении А. Л. Соколовского, т. 2, с. 153, 166-167, прим. 148).
Нельзя также не заметить, что в подтексте емкой формулы М.М.Б. слышится отклик на мысли Ф. Ницше о буддизме (о христианстве и буддизме, искуплении и нирване, о предпосылках буддизма: Ницше Ф. Антихристианин. Пер. А. В. Михайлова. - Сумерки бо гов. М., Издательство политической литературы, 1989, с. Зо-38), с одной стороны, и о "гамлетовской доктрине", с другой. В перспективе же одной из центральных тем Доп. - самосознания трагической индивидуальности - в кругозор автора входили, по-видимому, и слова Ницше, написавшего о себе: ". Я мог бы стать Буддой Европы, что, конечно, было бы антиподом индийского" (Nietzsche F. Schriften und Entwurfe 1881-1885. - Nietzsche F. Werke. Hrsg. von F. Koegel. 2 Abt. Bd. 12. Leipzig, 1897, S. 365. Цит. в пер. К. А. Свасьяна по изд.: Ницше Ф. Сочинения в 2-х тт. Т. 1. М., Мысль, 1990, с. 22).
О европейских параллелях, в философии и литературе, к концепции буддийской нирваны см.: Щербатской Ф. И. Концепция буддийской нирваны. Комментарии В. Н. Топорова. - Щербат ской Ф. И. Избранные труды по буддизму. М., Наука, 1988, с. 250-253, 412-419.
29. Анализ Предисловий к первой и второй частям "Вечеров" и их сопоставление с раблезианскими прологами см.: "Рабле и Гоголь" - ВЛЭ. 486.
30. Ср. фрагмент лекции М.М.Б., прочитанной в начале 1920-х гг., об "Истории Государства Российского" Н. М. Карамзина: "Нельзя объяснять прошлое как совокупность ошибок, потому что это прошлое нужно продолжить. Когда народ перестает героизовать свое прошлое, это свидетельствует об иссякании его исторических сил, о кануне его гибели. Поскольку прошлое дает толчок к созданию настоящего, его нужно героизовать. Метод героизации стал основным художественным методом "Истории"* (Запись Р М. Миркиной, АБ).
32. Имеется в виду "Послание к кн. Острожскому" Ивана Вишен -ского: ". Коляды з мест и сел учением выженете; не хочет бо Христос, да при Его рождестве дьявольские коляды месце мают, але нехай собе их в пропасть свою занес еть. Волочельное по Воскресении, з мест и з сел выволокши, утопите. Не хочет бо Христос при своем славном Воскресении того смеху и руганя дьявольского имети. На Георгия мученика праздник дьявольский на поле исшедших сатане оферу танцами и скоками чинити разорете; гневает бо ся на землю вашу Георгий мученик, што не мать христианина православного, которий ругане тое диявольское очистити и изгнати могл. " (Цит. по: Белецкий А. И. Старинный театр в России. 1. Зачатки театра в народном быту и школьном обиходе южной Руси - Украины. М., 1923, с. 15).
33. Гнатюк В. Колядки i щедр1вки. Т. 1, 2. - Етнограф1чний зб'рник. Т. XXXV-XXXVI. Льв1в, 1914.
34. Moszynska Jozefa. Kupajlo. - Zbior wiadomosci do antropologii krajowej. Krakow, 1881, t. V, s. 24-101.
35. Труды этнографическ о-стилистической экспедиции в Западно-Русский край, снаряженной Русским Географическим Обшеством. Юго-Западный отдел. Материалы и исследования, собранные П. П. Чубинским. Т. I-VII. СПб., 1872-1877.
36. Свенцщький I. Похоронш голосшня. - Етнограф1чний зб'р-ник. Т. XXXI-XXXII. Лынв, 1912, с. 1-129; Гнатюк В. Похоронш звичш й обряди. - Там же, с. 131-424; Данилов В. Носители похоронных причитаний в Малороссии. - Киевская старина, 1905, № 4, с. 30-33; 1Его же. Взаимовлияние украинских погребальных причитаний и бытовых песен. - Там же, 1905, № 3, с. 230-236; Его же. Одна глава об украинских похоронных причитаниях. - Там же, 1905, № 11-12, с. 198-209; Его же. Додатки до огляду украшських лубяних сшвальниюв та мал юн Ki в. - Украина, 1907, № 3, с. 390-393.
37. Савченко С. В. Русская народная сказка (История собирания и изучения). - Киевские Университетские Известия. Киев, 1912, № 10, с. 1-73; № 11, с. 75-137; № 12, с. 139-173; 1913, № 2, с. 175-220.
38. Речь идет о "Комическом действии на Рождество Христово" Митрофана Довгалевского.
39. "Трагедия альбо образ смерти пресвятого Иоанна Кр>естителя" Я куба Гаватовича и "Воскресение Мертвых" Георгия Конисского.
40. Апология ремесла палача у Климентия Зиновьева в вирше "О катах" см.: Bipmi Ером. Климентия Зинов1ева сина, вид. В. Перетц (Памятки Укра1нсько-русько1 мови i лггератури. Т. VII). Льв1в, 1912, № 60, с. 35-ЗбГ
41. Белецкий А. Украинская литература до конца XVIII в., с. 541-
42. В рабочих записях М. М. Б., относящихся к времени создания Доп., есть небольшой раздел "К проблеме загадки". Помимо материалов к библиографии он содержит одно важное замечание, дополняющее комментируемый фрагмент: "Разгадка загадки (узнание и понимание тайны) приближает, фамильяризует разгаданное, уничтожает страх перед ним (разгадка связана с улыбкой и со смехом)" (АБ). В Доп. М.М.Б. отмечает разоблачающую, умерщвляющую энергию разгадки (гибель разгаданного сфинкса), в рабочих записях, напротив, подчеркивает ее, связанную со смехом, возрождающую силу, указывая тем самым на амбивалентный характер ответного смысла и, следовательно, самой загадки как вопросно-ответной формы.
О вкладе М.М.Б. в исследование диалогических отношений, в том числе диалогических конструкций типа загадки см.: Топоров В. Н. Из наблюдений над загадкой. - Исследования в области балто-славянской духовной культуры. Загадка как текст. I. М., Индрик, 1994, с. 95-97.
43. Вертепная рождественская драма, более всего известная в обработке Димитрия Ростовского, разыгрывалась преимущественно кукольным театром и не претерпела существенных изменений вплоть до начала XX в. Устройство вертепного ящика, трех- или чаще двухъярусного, наглядно сохраняло топографический характер средневековой мистерийной сцены и позволяло представлять споры Жизни со Смертью, Неба с Землей, разверзание земли и поглощение Ирода адом и т. д. В верхнем ярусе представляли Рождество Христово, поклонение волхвов, бегство в Египет; в среднем - смерть Ирода (борьбу Ирода со смертью и/или с чертом, похищающим его душу, т. е. буквально перетаскивающим Ирода в "ад", в нижний ярус вертепа), в нижнем разыгрывались комические сценки (потасовки, поединки с чертом и пр.). В двухъярусном вертепе действия среднего и нижнего уровней ("земли" и "ада") совмещались, и история Ирода перемежалась народными сценами.
Значение вертепной драмы в истории русской литературы первой трети XIX в. явно недооценивается. Между тем вертепный театр был частью живой традиции, связывающей творчество Пушкина, о карнавальных истоках которого М.М.Б. намеревался написать, со средневековой мистерией и драмами Шекспира. Рождественская мистерия, показывающая смерть Ирода, является ядром, глубинной подосновой "Бориса Годунова", и в истории о "царе Ироде" звучат ее основные тона.
Печатается впервые. Текст записан почти набело (с несколькими вставками и минимальными поправками) на отдельных листах пожелтевшей рыхлой бумаги большого формата (28x22 см), на 11,5 страницах, фиолетовыми чернилами. Не озаглавлен и не датирован. В двух местах непоправимо поврежден на затертом и обтрепанном нижнем крае листа (де4)екты отмечены в тексте знаком <. >). К тексту примыкают сохранившиеся с ним в комплекте:
1) Два списка библиографии по Флоберу на отдельных листах, вложенных в обложку от школьной тетради с типографской датой выпуска 18.VII-1944 г. Первый список - рукой М.М.Б., состоит из 9 названий, включая "Собрание сочинений Флобера в 10 тт. под ред.
А. В. Луначарского и М. Д. Эйхенгольца. Гослитиздат, 1933 и. " (так в автографе: собрание осталось незаконченным), служившее, видимо, автору основным источником в работе, а также "Избранные произведения" Флобера, Гиз, М.-Л., 1928, 6 монографии по-французски (авторы: R. Dumesnil, A. Thibaudet, Е. Maynial, P. Martin о, К. Descharmes et R. Dumesnil, E. L. Ferrere) и книгу Т. Перимовой "Творчество Флобера", М., 1934. На обороте листа - запись рукой М. Б. Юдиной: "Книги для ММ Б". Лист сложен вчетверо и, видимо, был послан Юдиной в письме, после чего, вероятно, вернулся к М.М.Б. вместе с заказанными книгами. 22 октября 1944 г. М.М.Б. писал Юдиной в связи с ее хлопотами об издании его рукописи о Рабле: "Очень прошу Вас написать обо всем через Гадину Ивановну. Пришлите через нее и книги (они мне очень нужны). Кроме указанных в списке, мне необходима еще и следующая книга: "Binswanger Paul. Die aesthetische Problematik Flauberts. Frankfurt a. M., 1934" (OP РГБ, ф. 527, картон 10, д. 41, л. 14). С большой вероятностью можно смотреть на эту заявку как на дополнение к списку книг о Флобере и, таким образом, датировать занятия Бахтина Флобером концом 1944-1945 гг. В этом случае текст о Флобере в контексте работ, написанных в Савелове, занимает место следом за Доп., датированными автором 18.VI-44 г. (переклички проблематики этих текстов отмечаются ниже).
Второй список - рукой неизвестного лица - озаглавлен: "Книги по Флоберу"; он состоит из 15 названий книг преимущественно по-французски, две по-немецки и две по-русски; из них повторяется из первого списка только книга Т. Перимовой.
2) Записи М.М.Б. на таких же листах такими же чернилами (3,5 стр.), что и основной текст о Флобере; приводятся полностью:
Французский реализм XVI века (Дюперье* Ноэль дю Файль, Бероальд де Вервиль, школа Маро и др.). 1. Эпоха и личности. 2. Источники и влияния (смеховой фольклор и народно-праздничные формы, готический реализм, фарс, соти, и др. итальянская новелла, античные moralia). 3. Гротескный характер реализма, особенности жанра и стиля . 4. Язык. 5. Значение гротескного реализма в истории европейского романа и прозы. Их жизнь в последующих веках.
Гюстав Флобер 1 Эпоха и личность 2. Ближайшие предшественники (Стендаль, Бальзак). 3. Источники и влияния. 4. Проблема критического реализма (пересмотр штампов). 5. Периоды творчества и группировка произведений. 6. Роман из современной жизни. 7. Историко-романтические романы <и> повести. 8. Особенности реализма Флобера. 9. Проблема флоберовского эстетизма. 10. Значение Флобера в истории реализма.
Dumesnil R. Custave Flaubert, P., 1933; Maynial, Flaubert et son milieu, P., 1927; Thibaudet A. Gustave Flaubert, P., 1922; Descharmes R. et Dumesnil R., Autour de Flaubert, 2 vis., P., 1912; Deraorest D. L., L'expression figuree et symbolique dans l'oeuvre de G. Flaubert, P., 1931; Ferrere E. L.. Lesthetique de G. Flaubert, P., 1913; Faguet E., Flaubert, P., 1899; Martino P. Le roraan realiste sous le Second Empire, P., 1913; Sainte-Beuve C. A., Causeries du lundi, t. XIII, P., 1858; Brunetiere F., Le roman naturaliste, P., 1883; France A., La vie litteraire, 2-е et 3-е series, P., 1889-1891; Lemaitre J., Les contemporains, 8-e serie, P., 1918.
* Так в рукописи; ср. далее в том же тексте по-французски: Des Periers. Комм.
К проблеме реалистического об ра з а Типы и разновидности реалистического образа. Понятие "критического реализма" и его проблематика. Проблема художественного отрицания. Отрицающий образ. <. > Индивиду ал изую щая и тип изую щая деталь. Любовь - любование, как основа детализации (индивидуализующей). Описания и номинации у Флобера. Реальность как сфера среднего, типического. Бесформенность штатского человека. Флобер выдвигает не отрицательные качества, а пустоту и ничтожность положительного. Проблема пошлости. Проблема настоящего как принципиально отрицательного и смешного. Такова реальность в аспекте настоящего. Отсутствие топографического осмысливания, нет универсализующих координат.
Лучшее издание Флобера: Oeuvres completes, ed. L. Conard, P., 18 vis., 1909-1912; то же, нов. изд. 1921-1928. Есть изд. A. Quantin, 8 vis., P., 1885; A. Lemerre, 10 vis., P., 1874-1885. Oeuvres completes illustrees, 12 vis., Librairie de France, P 1921-1925. Переиздает Флобера также Charpentier.
Собрание сочинении Флобера в 10 тт. Под общей ред. А. В. Луначарского и М. Д. Эихенгольца, Гослитиздат, М.-Л., 1933-1337 (вышли тт. 1-7; лучшее изд., даны новые переводы с
Рядом вступ. статей и комментариями). Избранные произведения, ед акция, вступительная статья и коммент. А. В. Луначарского и М. Д. Эихенгольца, Гиз, Москва-Ленинград, 1928.
"Manuscrit Autographed опубликовало в этом году два произведения Флобера - "La derniere heure* и "La fiancee et la tombe* (подр. см. в журн. "Печ. и рев>, 1929, кн. 7, стр. 121).
Французские реалисты XVI века: Bonaventure Des Periers, Noel du Fail, Guillaume Bouchet, Jacques Tahureau, Nicolas de Choliers, "Satire Menippee*; протестантские полемисты и памфлетисты: Pierre Viret, Henri Estienne и др. Анонимная литература эпохи.
Французские реалисты XVII века: Сорель, Скаррон, Фюретьер. Поэты-лиоертины (Saint-Amant, Theophil Viau, dAssoucy). Анонимная литература эпохи (наприм. литература "Caquets").
XVI в.: Meflin de Saint-Gelays, Спор о женщинах, Coquillant, Клеман Маро и его школа, "Поэтика* Tn. Sebillet.
"La tentation de Saint-Antoine*, первая редакция 1849 г., окончательная - 1874. "Madame Bovary* - 1857. "Salammbo" - 1863. "L'education sentimentale* - 1869. "Trois contest ("Un coeur simpler, "La legende de Saint-Julien L'Hospitalier*, "Herodias") - 1877. "Bouvard et PecucheU - не закончен.
Работа о Флобере Перимовой.
1) проблема индивидуализма (почувствовать себя представителем всякой индивиду<альности?>).
2) проблема пессимизма (разрушение наивного оптимизма, трусливого оптимизма).
3) разрушение всякой наивности (доверчивости, мечтательности и т. п.) - великая задача протрезвления человека, освобождения его от всяких иллюзий, выполнявшаяся французской литературой (этапы - Рабле, Монтень, Вольтер,
* В рукописи повторено 2) и далее соответственно. Нумерация исправляет-
4) бесстрашие подлинного реализма. () предпосылке бесстрашия забывают
5) проблема идеологического становления
6) особая концепция пошлости
1) творческое преодоление пессимизма ("бронзовые фразы*)
проблема эстетизма Флобера (только в искусстве сочетается необходимость со свободой, человек ответственный творец с начала и до конца, пронизывает своим сознанием <и> волей все, до последней детали).
Разрушение наивности. Все доброе (любовь, доверие, героизм, вера и т. п.| - наивно. Это обессиливает и обесценивает добро. Различные формы наивности (вплоть до старомодности, провинциализма ит. п.). Освободить добро от наивности, протрезвить все стороны добра. Провести его через горнило всезнающей трезвости и смеха. Наивность и жалка и смешна, она трагикомична. Трагикомедия добра. Трагикомедия культуры, идейности, бескорыстия.
[Отголоски risus paschaJis в русских летописях ("на Руси есть веселие пити..>; проповеди XI и XII веков]. (АБ)
Можно рассматривать эту запись как программу развернутого монографического изучения Флобера в широком историко-теоретическом контексте; написанный текст о Флобере тогда представляет фрагмент к такому изучению. Вероятно, можно считать фигуру Рабле определяющей этот контекст, о чем говорят имена французских писателей XVI и XVII веков: все они упоминаются в ТФР как принадлежавшие к окружению Рабле или его традиции.
В 1933-1938 гг. вышли 8 томов Собрания сочинений Флобера в 10 тт., на них и остановившегося, но один из них ("Письма 1831-1854, М.-Л., 1933) не имел номера; поэтому М.М.Б. указывает, что "вышли тт. 1-7". Ссылка на "Печать и революцию" не совсем точна: указанное сообщение - в № 8 за 1929 г., с. 121. Слова "в этом году" в этом месте записи соотносятся с предыдущей фразой записи и указывают на 1928 г., а не на дату записи.
3) Текст, озаглавленный "К стилистике романа" и кончающийся словом: "Флобер". Печатается ниже как самостоятельный текст в настоящем томе.
Флобер - достаточно неожиданная тема в наследии М.М.Б. В его известных нам работах имя Флобера встречается редко, и даже в ТФР (а Флобер был в XIX веке страстным апологетом Рабле) упомянуто только раз в примечании, в связи с темой "непубликуемых сфер речи" (ТФР, 459), причем примечание это представляет собой обработанный текст из публикуемого фрагмента. При этом оно присутствует во втором, переработанном варианте рукописи М.М.Б. о Рабле (Р-1949/50), но его нет в первом варианте 1940 г. ("Франсуа Рабле в истории реализма"); видимо, занявшись Флобером в раблезианском контексте в 1944-1945 гг., автор написал публикуемый фрагмент, откуда затем перенес лишь одно место в новый вариант диссертации и затем в книгу ТФР. Надо, однако, отметить, что имя Флобера присутствовало в другом месте рукописи 1940 г., которое затем перешло и в текст Р-1949/50, но было снято в ТФР. В Р-1940 в главе 1-й ("Рабле в истории фольклорного и готического реализма*) на с. 145 читаем:
"Ряд великих писателей XIX в. - Мериме, Флобер, Альфонс Додэ и др. - оставили отзывы, свидетельствующие об их высокой оценке Рабле. Можно говорить и о некотором влиянии Рабле на их творчество (например, на "Бувара и Пекюше" Флобера). Но это влияние не могло быть ни глубоким, ни существенным. Самое основное и самое существенное в Рабле - амбивалентный фольклорный готический смех - было слишком чуждым их творчеству и их времени". К этому месту сделано примечание: "Молодой Флобер в 1839 г. писал о Рабле глботу. В 1868 году он рассказывает, что никогда не засыпает, не прочтя "un chapitre du sacro-saint, immense et extra-beau Rabelais* (АБ).
"Этюд о Рабле" написан Флобером в конце 1838 г., опубликован посмертно, см.: Постов Флобер. О литературе, искусстве, писательском труде. Сост. С. Л. Лейбович. М., Художественная литература, 1984, с. 283-292. Французская фраза - из письма Флобера Э. Феидо от ноября-декабря 1867; см.: Oeuvres completes de Gustave Flaubert. Correspondance, э-е serie, Paris, 1929, p. 341.
Публикуемый текст позволяет включить Флобера в ряд главных имен, с которыми М.М.Б. связывал свои общие историко-теоретические концепции, или посвятив им самостоятельные работы, как Достоевскому, Рабле, Гете, отчасти Шекспиру (в Доп.), или постоянно их учитывая в качестве одного из опорных звеньев концепции: так, одним из важнейших имен у М.М.Б. постоянно присутствует Данте (но вряд ли таким именем был для него Толстой, хотя он и написал о нем две статьи). Имена Пушкина и Гоголя также должны быть названы в этом ряду. К таким опорным именам теперь присоединяется и Флобер, с которым в публикуемом тексте связывается ряд центральных тем М.М.Б. В то же время статус Флобера в этом ценностном ряду важнейших для исследователя имен несколько ограничен характерной формулой о его почти гениальности. Эта последняя как бы ограничена (хотя в то же время и сформирована) "исторической типичностью" Флобера и его установкой на создание реалистического образа своей современности (ср. в приведенных выше записях, сопровождающих публикуемый текст, фразу об отсутствии в подобном образе "топографического осмысливания" и "универсализу-ющих координат", т. е. тех свойств, какие были выявлены на примере Шекспира в Доп.). Не случайно взгляд М.М.Б. на Флобера главным образом основан на флоберовских произведениях "другого ряда", в которых выразилась его эстетическая оппозиция современности ("Искушение святого Антония", "Легенда о св. Юлиане Странноприимце", "Иродиада"). "Почти" как характеристика флоберовского величия говорит о том его внутреннем противоречии, которое сам он остро чувствовал, когда писал Луизе Коле 22 ноября 1852 г. под впечатлением чтения "Дон Кихота": "Господи, каким чувствуешь себя маленьким! Каким маленьким!" (Постав Флобер. Собрание сочинений в 10 тт. Письма 1831-1854. Государственное издательство художественной литературы, М.-Л., 1933, с. 281).
В публикуемом тексте с Флобером связываются такие общие темы, как судьбы европейского реализма и европейского романа, тема "возможностей совершенно иной жизни и совершенно иного мировоззрения" как "предпосылка романного образа настоящей жизни", "общая сущность позитивизма и формализма", большая тема "начал" истории и человеческого мышления, критика теорий "первобытного мышления" и понимания движения и становления как прямолинейного прогресса. Но особенно окрашивает этот текст и отличает его среди
* "главу святейшего, необъятного и прекраснейшего Рабле* (франц.)
1. Замысел "Искушения святого Антония", произведения всей жизни Флобера (три редакции: 1848-1849, 1856, 1870-1872), возник иод впечатлением картины Питера Брейгеля-младшего (Адского), виденной им в Генуе, в палаццо Бальбо, в мае 1845 г. См. письма Флобера А. Ле Пуатвену от 13 мая 1845 и м-ль Леруайе де Шантепи от 5 июня 1872 (Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10 тт. Письма 1831-1854, с. 86; там же, т. VIII, ML, 193о, с. 369). Описание картины содержится в путевых заметках Флобера 1845 г.; см.: Oeuvres completes de Gustave Flaubert. Notes de Voyages. Paris, 1910, v. 1, p. 36-37. Воспроизведение картины (черно-белое): Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10 тт., т. IV, М., 1936, между с. 208-209. Гравюра Ж. Калло на этот сюжет висела у автора на стене в Круассе. "Мне очень правится эта картина - писал он Луизе Коле 21-22 августа 1846. - Давно хотел ее иметь. В печальном гротеске есть для меня очарование необыкновенное; он соответствует внутренним потребностям моей желчно-шутовской натуры" (Гюстав Флобер. О литературе. т. 1, с. 80-81). Интересно здесь отметить, что копия с картины Мурильо на этот сюжет была у Пушкина в Михайловском и отразилась, вероятно, как и русская лубочная картина на ту же тему, в гротескных образах сна Татьяны. См.: В. Ф. Боцяновский. Незамеченное у Пушкина - "Вестник литературы", 1921, № 6-7; Н. Л. Бродский. "Евгений Онегин". Роман А. С. Пушкина. Пособие для учителя. М., 1964, с. 236; Ю. М. Лотман. Роман А. С. Пушкина "Евгений Онегин". Комментарий. Л., 1980, с. 272-273.
2. "Легенда о св. Юлиане Странноприимце" Флобера (1875-1876) заканчивается словами: "почти так же она изображена на расписной оконнице в одной из церквей моей родины" (Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10 тт., т. V, М.-Л., 1934, с. 9о). "Если хочешь познакомиться с этой легендой, возьми "Опыт о живописи на стекле" Л англу а", - писал Флобер племяннице Каролине 25 сентября 1875 (Гюстав Флобер. О литературе. т. 2, с. 160). В книге Э.-Г. Ланглуа "Исторический и описательный опыт о живописи на стекле и самых замечательных витражах* (1832) житие св. Юлиана изложено по витражам Руанского собора. Рисунок этого витража Флобер хотел поместить в отдельном издании "Легенды" (письмо Ж. Шарпантье от 16 февраля 1879 - см.: Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10 тт., т. VIII, с. 495). Воспроизведение витража: Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10
3. Упрек Флоберу здесь не вполне понятен. В описании танца Саломеи в "Иродиаде" (1876) есть момент, сближающий его с гимнастическим упражнением или выходкой клоуна: "Она упала на руки, пятками в воздух, прошлась так по помосту, точно огромный скарабей, и внезапно остановилась" (Собр. соч. в 10 тт., т. V, с. 127).
4. Этот абзац, доработав его, автор перенес во второй вариант своей работы о Рабле, а затем в ТФР (с. 459). См. наст. комм, выше.
5. Garcon (парень, малый) - гротескный персонаж, созданный воображением Флобера и друзей его молодости, прежде всего А. Ле Пуатвена, по модели героев Рабле, приспособленной к буржуазной современности, "нечто вроде современного Гаргантюа в обличье коммивояжера", по словам племянницы Флобера (Jean Вгипеаи. Les debuts litteraires de Gustave Flaubert. Paris, 1Б62, p. 151). Garcon - амбивалентный персонаж, соединяющий буржуазную тупость с издевкой над нею и над самим собой. Его подробную характеристику дали братья Гонкуры в своем дневнике: "Существо это, довольно трудно поддающееся определению, . по типу очень напоминало Пантагрюэля. Оно представляло собой издевку над материализмом и романтизмом, карикатуру на философию Гольбаха. Флобер и его друзья присвоили ему все атрибуты живого существа, совершенно реальные проявления человеческого характера. Шутка эта была тяжеловесная, упорная, терпеливая, непрестанная, героическая, вечная, как шутка в захолустном городке или у немцев. У Малого были характерные жесты - жесты автомата, отрывистый и пронзительный смех, совсем на смех непохожий, была огромная физическая сила" (Эдмон и Жюль Гонкуры. Дневник. М., 1964, т. 1, с. 243).
6. Как и к другим адресатам, например, к Эрнесту Шевалье. О письмах Альфреда Ле Пуатвена к Флоберу комментатор замечает: "Его письма к Флоберу переполнены непристойностями и могут печа-
гаться только с сильнейшими купюрами" (Ю. /Данилин. Примечания. Гюстав Флобер. Собр. соч. в 10 тт. Письма 1831-1854, с. 410)
7. "Я еще никак в себя не приду после празднования дня святого Поликарпа", - писал Флобер племяннице 28 апреля 1880, за десять дней до смерти, и сообщал о множестве полученных им к этому дню (27 апреля) писем и подарков (О литературе. т. 2, с. 278). В письмах Флобер уподоблял свою реакцию на ненавистную современность поведению этого священномученика 2 в., житие которого составлено его учеником св. Иринеем Лионским, и называл себя Поликарпом. В письме Луизе Коле от 21-22 августа 1853: "У святого Поликарпа была привычка затыкать себе уши и, убегая прочь, повторять: "В какой век, о Боже, повелел ты мне родиться!" Вот и я становлюсь этаким святым Поликарпом" (О литературе. т. 1, с. 306).
8. Герою "Легенды" Флобера предначертан жестокий путь к святости. Охотничья страсть, толкающая его, как рок, все более яростно убивать животных, приводит его в состоянии ослепляющего аффекта к убийству родителей, предсказанному пораженным им на охоте черным оленем. Очевидно, этот сюжет соотносится в связи мыслей М.М.Б. с идеей об отцеубийстве как скрытой "сущности самоутверждающейся жизни", ее глубинном грехе, "надюридическом преступле-нии", как она выявлена в трагедиях Шекспира, в Доп. (с. 85).
9. Так в библейской литературе толкуется тот момент события грехопадения, который носит название "кожаных риз" (Бытие, 3, 21): они образовались в результате первых закланий, которыми был ознаменован грех (Толковал Библия, ред. А. П. Лопухина, Пб., т. I, 1904, с. 30).
10. Ссылка здесь и далее на Ксенофана загадочна. Образы животных играют важную роль в критике Ксенофаном антропоморфной греческой религии, следуя логике которой быки должны бы были представлять себе богов быками, а кони - конями (Фрагменты ранних греческих мыслителей, подг. А. В. Лебедев, ч. 1, М., 1989, с. 171). Также в одной своей элегии, говоря о перевоплощении душ, он рассказывает о Пифагоре, заступившемся за избиваемого щенка: "Стой! Перестань его бить! В бедняге умершего друга Душу я опознал, визгу внимая ее" (там же, с. 170-171). Однако тема уооя животных, связанная с предательством, в известных нам фрагментах и поэтических произведениях Ксенофана не обнаруживается.
11. Три просьбы прокаженного в финале повести о Юлиане. Прокаженный здесь отождествляется "с Господом нашим Иисусом". Ср.: "Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне" (Мф.у гл. 25, 35, 40).
12. Прежде всего у Ш. Леконта де Лиля ("Варварские стихотворения", 1862), а также в сонетах Ж. М. Эредиа. О своей высокой оценке поэзии Эредиа М.М.Б. говорил в беседе с В. Д. Дувакиным в феврале 1973 г. ("Человек*, 1993, № 4, с. 153).
13. Это имя связано с проблематикой фрагмента не только общей темой сострадания, отождествляемого с любовью у Шопенгауэра, но и конкретным мотивом искупления твари как задачи человека; в поддержку этого мотива Шопенгауэр ссылается на Мейстера Экхардта ("Мейстер Экхардт хочет сказать: за то, что человек в себе и вместе с собой искупает и животных, он пользуется ими в этой жизни"), на новозаветное Послание к Римлянам ("Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих. Ибо мы знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне. " - Рим., гл. 8, 19, 22) и на буддизм; см.: А. Шопенгауэр. О четверояком корне. Мир как воля и представление, т. 1. Критика кантовской философии. М., 1993, с. 475. Неожиданный у М.м.Б. буддийский мотив также, видимо, отсылает к Шопенгауэру.
14. Ср. замечание в приведенных выше записях об отсутствии "топографического осмысливания" в материале современности, давившем на художественный метод Флобера. В координатах бахтин-ского большого времени Флобер характеризуется одновременно как этим ограничивающим горизонт писателя давлением, так и мощным художественным сопротивлением современности, как родством с великими именами, позволяющим М.М.Б. ввести его в свой и сгори ко-теоретический пантеон, так и непревозмогаемым отличием от них, побуждавшим Флобера чувствовать себя "маленьким" перед ними. Ср. в Доп.: "Шекспир космичен, пределен и топографичен" (с. 87).
15. В письмах из Египта и затем в написанных на их основе путевых заметках Флобер технически-подробно описывает танцы египтянки Кучук-Ханем и нубиянки Азизе; см.: Notes de Voyage, v. 1, p. 156-157, 165-166; Flaubert. Correspondence. Paris, GaJhmard, v. 1, 1973, p. 600, 605-606. Впечатления эти были потом использованы в картине танца Саломеи в "Иродиаде" (см. прим. выше).
16. В стихотворениях "Кошки", "Кошка", "Кот", "Гигантша", "Падаль", "Пляска смерти"; нищие и проститутки проходят сквозь многие стихотворения "Цветов зла". О своем "особом пристрастии" к Бодлеру в юности М.М.Б. рассказывал В. Д. Дувакину ("Человек*, 1993, "Nb 4, с. 153).
17. В письмах к друзьям молодости оечь идет о них постоянно, при этом в тонах патетических, с вызовом буржуазной добропорядочности, напр., в письме Эрнесту Шевалье от 1о марта 1839: "Да, сто тысяч
раз да, - я больше люблю б. чем гризеток. Нет, по мне уж
низменность так низменность - это поза, и она ничем не хуже других. Здесь я хорошо знаю, с чем имею дело. Я полюбил бы всем сердцем красивую, пылкую женщину и б. в душе. Вот до чего я дошел" (Письма 1831-1854, с. 46-47; в оригинале слово с отточиями - une putain - см.: Flaubert. Correspondance. Paris, Gallimard, v. 1, 1973, p. 33).
18. Ср. в статье "Эпос и роман" (возникшей первоначально как доклад "Роман как литературный жанр*, 1941): "Сама романная действительность - одна из возможных действительностей, она не необходима, случайна, несет в себе иные возможности" (ВЛЭ, 480).
19. Систему эту Флобер синтезировал в своем "Лексиконе прописных истин", составлявшемся им в последние 30 лет жизни. Замысел "Лексикона" описан им в письме Луизе Коле от 17 декабря 1852 г. (Письма 1831-1854, с. 286-287).
20. Замысел романа "Анубис" был результатом путешествия в Египет и на Ближний Восток (1849-1850). Это "история женщины, которая хочет быть любимой богом" (письмо Луи Буйе от 14 ноября 1850, см.: О литературе. т. 1, с 1о6). Из этого замысла вырос роман "Саламбо". См. о замысле: Б. Г. Реизов. Творчество Флобера. М., 1955, с. 331-333. Там же (с. 304) - о проекте романа "Спираль", относящемся к началу 60-х гг. и возникшем под впечатлением этюда в прозе Ш. Бодлера "Искусственный рай" (1861); тема жизни в мечте в jtom флоберовском замысле связывалась с бодлеровской темой "искусственного рая" как состояния опиомана. О книге Бодлера (и в связи с ней о книге Томаса де Квинси "Исповедь англичанина опиофага", тему которой варьировал Бодлер] М.М.Б. вспоминал в той же беседе с Дувакиным ("Человек*, 1993, 4, с. 148-149).
21. Одна из буддийских джатак: Будда в облике царя по имени Шиба отдает свое тело как выкуп за голубя, преследуемого соколом (в обличье которого скрыт бог Индра). См.: Арья Шура. Гирлянда джатак или Сказания о подвигах Бодхисаттвы, пер. с санскрита А. П. Баранникова и О. Ф. Волковой. М., 1962, с. 327.
22. Термин, подобный нашей "обломовщине", был создан французским эссеистом Жюлем де Готье в книге "Боваризм, или опыт о власти воображения" (1902). О явлении боваризма М.М.Б. говорил в докладе "Роман как литературный жанр" ("Эпос и роман", 1941) в связи с возможностью для читателя романа сделать его "заменою собственной жизни" (ВЛЭ, 475). Почти синхронно флоберовскому (опережая его на десятилетие) русский вариант "боваризма" возник в "Белых ночах" Достоевского; это еще один аспект сближения двух писателей, намеченного в публикуемом тексте и в одном из вскоре за ним написанных: "Разная трактовка мечтательности и мечтателя (Достоевский и Флобер)" (с. 76). Одновременно и независимо о боваризме как явлении духовной культуры XIX-XX вв. писал в эмиграции старший брат М.М.Б. - Николаи Бахтин. "Слово привилось - лишнее доказательство того, что оно выражает существенный факт"
- писал он в статье, которую можно считать для него программной,
- "Разложение личности и внутренняя жизнь" ("Числа", Париж, 1930/1931, № 4). Для него явление боваризма было симптомом внутреннего разлада современного человека, диагностированного Флобером (и филоссфски предельно остро выявленного и, как считал Н. Бахтин, в значительной мере преодоленного Ницше): "человек 19г го века обыкновенно не смеет быть тем, чем он себя сознает, и не хочет сознавать себя тем, что он есть" (Н. М. Бахтин. Статьи. Эссе. Диалоги. М., 1995, с. 48).
23. Повесть с этим названием (1876) - "рассказ о незаметной жизни" (письмо Роже де Женетт от 19 июня 1876; см.: Собр. соч. в 10 тт., т. VIII, с. 455) и, можно сказать, сам образ "элементарного бытия", сводящегося к минимуму привязанностей, и этот минимум - дети и животное (попугай).
24. Можно отметить перекличку этих слов, относящихся к "элементарному бытию", с темой "милования" и "эстетического спасения* одного человека другим как героя автором в АГ
25. Ср. обращение к буддийской теме в непосредственно перед тем написанных Доп. (с. 115). Здесь неожиданно "предпосылка буддизма* усматривается в монологе Гамлета, в котором звучат мотивы "сомнения в смерти" и "безвыходности бытия" в скрытом противоречии христианской идее бессмертия.
26. Анализ "первичных данных нравственности" в "Оправдании добра" Владимира Соловьева (1894-1897). Эти данные: стыд как отношение к низшей природе в себе, жалость как отношение к другому подобному и равному человеку и как источник любви "в смысле чисто психологическом" ("Гораздо раньше Шопенгауэра русский народ в своем языке отождествил эти два понятия: "жалеть" и "любить" значит для него одно и то же") и благоговение как отношение к высшему - источник религиозного чувства. См.: Вл. Соловьев. Сочинения в 2-х тт., М. 1&88, т. 1, с. 51-56, 119-135, особенно с. 128)
27. "Братья Карамазовы", ч. 3, кн. 9, IX; Достоевский, т. 14, 456.
28. Можно отметить и такой сближающий двух писателей биографический факт, как детство, проведенное в больничной квартире.
29. М.М.Б. продолжает исследование связей этих двух явлений, начатое в 20-е гг. в статье "Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве" (1924) и ФМ. Эта связь двусторонняя: "позитивизм с его вышколенностью и щепетильнейшей научной осторожностью" (ФМ, 63) подготовил отторжение поэтики "от общей философской эстетики" и "стремление построить науку во что бы то ни стало" (ВЛЭ, 7-11), характеризующие формализм, и в то же время он был объектом преодоления и играл роль сдерживающего противника в формировании западноевропейского искусствоведческого формального направления, описанного в ФМ с уважением (ФД/, 59-7о). К этому европейскому позитивизму, влиявшему на Флобера, относится двойственная уважительно-презрительная характеристика его в настоящем фрагменте. Ситуация русского формализма в соотношении с позитивизмом описана в ФМ совершенно иначе: "Те положительные задачи, которые выполнил позитивизм в западноевропейских гуманитарных науках - обуздать мысль, вышколить ее, приучить ее понимать весомость эмпирического конкретного факта, - у нас не была выполнена и продолжала стоять на очереди ко времени появления формалистов" (ФМ, 78-79).
30. Продолжается расширение круга действия менипповой сатиры в европейской литературе в понимании М.М.Б. В статье "Сатира" ее значение еще ограничено, и ее традиция в европейской литературе не простирается далее знаменитой "Satire Мёшррее" 1594 г. и книги Рабле. В работах начала 40-х гг. эта традиция распространяется на творчество Достоевского (см. в наст, томе выше: "К истории типа (жанровой разновидности) романа Достоевского", "<Риторика, в меру своей лживости. >", Доп.), а в публикуемом тексте и на Флобера.
31. Одна из главных тем Флобера, приобретающая у него поистине монументальный характер ("Человеческая глупость, Безысходна, величава" - можно вспомнить эти строки А. Блока из стихотворения 1914 г.) и концентрированная в особенности в его последнем незаконченном романе "Бувар и Пекюше" (1872-1880) и в "Лексиконе прописных истин", который должен был войти в ненаписанную вторую часть романа. В "Буваре и Пекюше" сказались как двойственность отношения автора к явлению глупости (два героя романа - типы "наивной глупости", карнавальные фигуры глупцов-чудаков, изображенные не без симпатии и любования ими), так и животная метафора, заложенная в слове "betise": роман изобилует гротескными сравнениями действующих лиц, в том числе двух героев, с различными животными и птицами. Амбивалентность глупости - одна из тем ТФР ("раблезианская апология глупости как одной из форм н е о ф и циальной правды, как особой точки зрения на мир": см. с. 284-285, 464); ср. в поздних заметках М.М.Б. о "различии между глупостью (амбивалентной) и тупостью (однозначной)" (ЭСТ,
32. Этот взгляд на развитие европейского романа XIX-XX вв., согласно которому линия Пруста и Джойса явилась одной из двух вершинных линий, наряду с линией Толстого и Достоевского, знаменуя
собой обновление жанра после периода стабилизации формы романа в XIX в. с одновременно начавшимися "разложением и деградацией* (Флобер оказывается на перекрестье этих процессов, заключая в себе все тенденции), - остался неразвернутым в романной теории М.М.Б., но он весьма симптоматичен. Этот взгляд не столь неожида-нен в контексте лабораторной, "неофициальной" работы М.М.Б. 30-40-х гг. В лабораторных текстах встречаются замечания, говорящие об интересе к романному новаторству этих авторов, в особенности - к речевым экспериментам Джойса. В тетради конца 30-х гг., озаглавленной - "К вопросам теории романа", - один из текстов открывается фразой, суммирующей целую программу изучения: "Проблема изображения непрерывного и прерывистого речевого потока от Горация до Джеймса Джойса" (АБ). Запись, ставящая Джойса в бахтин-ское большое время и в первый ряд всемирной литературы. Весьма интересно, что в вариантах рукописи о Рабле и затем в ТФР Флобер появился как бы на месте Джойса. А именно: в тексте 1940 г. (Р-1940) 1 в гл. VII ("Образы материально-телесного низа в романе Рабле"), с. 578, к абзацу, в котором речь идет об "алогических сферах непубликуемой речи в новое время", сделано примечание: "Попытки этого рода, безусловно очень значительные и интересные, делаются Джеймсом Джойсом. Аналогичные попытки делаются и рейдиствующими оксфордцами (Оден и Спендер), есть они также у емингуэя, Дос Пассоса и др., но они менее существенны". Карандашная приписка на полях машинописи, сделанная, видимо, позже: "Другим вариантом тех же попыток является дадаизм, и в особенности сюрреализм. Использование этих форм в реакционных целях (противопоставленных? положных?> научному мировоззрению (АБ). В переработанном варианте рукописи (Р-1949/50) это примечание на этом самом месте заменено тем самым примечанием на тему "непубликуемых сфер речи" у Флобера, перенесенным из публикуемого текста 1944-Г945 гг. и перешедшим затем в ТФР, 459, о кото-
Sm см. выше в настоящем комментарии. Итак, оценка линии Пруста-жойса в публикуемом фрагменте не изолирована у М.М.Б., архивные тексты которого свидетельствуют о теоретическом интересе к немалому кругу явлений западного искусства XX в. См. также сближения с древней карнавальной традицией, проходящей сквозь историю европейского романа, явлений кубизма, дадаизма и сюрреализма, имен Альфреда Жарри и Макса Жак оба, а также поэтов-сюрреалистов, в Доп. (с. 119). В ТФР в освещении тех же явлений (того же Жарри и тех же сюрреалистов) изменены акценты: они предстают явлениями модернистского гротеска, в большей мере отграничиваемого от "карнавального наследия гротескных мотивов и символов", чем сближаемого с ним (ТФР, 53-60). Очевидно, этот аспект романной и карнавальной теории М.М.Б., связанный с его несомненным вниманием к явлениям современного модернизма, не получил у него развития по условиям времени (позднейшая карандашная приписка на полях машинописи 1940 г. уже имеет, видимо, автоцензурный характер). Но слово "в особенности" в отношении к Джойсу говорит о многом. Проблему значения Джойса для М.М.Б. угадал С. С. Хоружий, не знавший архивных текстов и исходивший из того, что "сам Бахтин не оставил об этом даже намека. В его текстах нет ни единого упоминания Джойса, и этот факт тоже требует объяснений. " - в статье "Диалог Джойса и Бахтина на тему о легком чтении", представляющей отклик на книгу: R. В. Kerschner. Joyce, Bakhtin and Popular Literature. Chapel Hill, North Caroline: University of North Caroline Press, 1989 (ДКХ, 1992, № 1, c. 123-126).
33. Темы "Саламбо". Обе темы обсуждаются в письме Флобера к Ш. Сент-Беву (в ответ на критику им романа) от 23-24 декабря
1862: "Нет ничего сложнее варвара. ни я, ни вы, никто не может понять восточную женщину. " (Oeuvres completes. Correspondence, 5-е serie, p. 56, 58).
34. "Роман мумии" - "археологический роман" Т. Готье о древнем Египте (1858) - вышел, когда Флобер работал над "Саламбо".
35. Здесь и ниже М.М.Б. критикует "этнографическую" разновидность позитивизма (неприятием позитивизма и формализма фактически пронизан весь состав настоящих записей - см. прим. 29). Под упоминаемой здесь оценкой "начал" как "священных" имеется в виду, скорее всего, теория первобытной религии истинного богопознанил (или - прарелигии), восходящая к "сравнительной мифологии" как ответвлению "сравнительного изучения религий" (Хр. Гейне, Фр. Шлегель, Я. Гримм и др.). Противоположная - "профанная" - оценка "начал" как низшей стадии культуры, эволюционно развивающейся по восходящей прямой вплоть до современного типа мышления, с той или иной степенью настойчивости разрабатывалась в работах Э. Тейлора, Ш. Летурно, Д. Фрезера и др., но в своем наиболее отчетливом виде она была сформулирована Л. Леви-Брюлем. Хотя использованное здесь М.М.Б. терминологическое противопоставление "священного" и "профанного" однозначно связывается в этнографии с основателем французской социологии Э. Дюркгеймом, считающимся в том числе и "учителем" Леви-Брюля, именно круг идей последнего, судя по дальнейшему развитию данного фрагмента (см. прим. 37), мыслится здесь как основной объект критики (сам Дюркгейм не находил принципиальных качественных различий между архаическими и современными обществами).
36. Возникновение концепции "вечного возвращения" сам Ницше относил к 1881 г. (см. Nietzsche F. Werke: In 3 Bd. Hrsg. von Karl Schlechta. Munchen. 1982, S. 1128). Летом того же года Ницше разрабатывал эту концепцию в черновых набросках к ненаписанной книге "Die Wiederkunft des Gleichen". Содержание данной идеи Ницше составляет одно из самых темных мест его наследия, т. к. большая часть относящихся сюда материалов известна по книге "Воля к власти", составленной после смерти Ницше его сестрой Э. Фёрстер-Ницше и неоднократно - не без оснований - подвергавшейся критике за ее произвольную композицию, неточности, ошибки и пр. Достаточно отчетливое представление об этой идее Ницше можно составить, однако, по 341 афоризму "Веселой науки" (см. Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Том 1, М., 1990, с. 660; см. здесь же комментарий К. А. Свасьяна по поводу концепции "вечного возвращения" - с. 813-814). Бахтинское понимание "вечного возвращения" скорее всего не совпадает с ницшевским: Ницше ценился в этом смысле М.М.Б. вероятно лишь за исторически своевременное заострение этой проблемы. Подробнее о специфически бахтинском понимании "возврата к началам" см. прим. 13 к работе "К философским основам гуманитарных наук".
37. На протяжении 30-х годов понятие "первобытного мышле ния* однозначно связывалось с работами Л. Леви-Брюля, хорошо к тому времени известными русскому читателю. В 1930 г. в издательстве "Атеист" вышла книга "Первобытное мышление", представляющая собой перевод двух основных к тому времени трудов Леви-Брюля: "Мыслительные функции в низших обществах" ("Les fonctions men tales dans les societes lnferieures*, 1910) и "Мышление примитивов" ("La mentalite primitive*, 1922). Дополнительным стимулом к оживлению дискуссий о первобытном мышлении стал перевод более поздней (1935 г ) работы Леви-Брюля "Le sumaturel et le Naturel dans la inentalite primitive* ("Сверхъестественное в первобытном мышлении". М., 1937). Стержнем концепции Леви-Брюля было принципиальное качественное противопоставление коллективных компонентов первобытного ("прелогического", т. е. безразличного к противоречиям, и "мистического") мышления и мышления современного ("нормально" логического или "концептуального"). Эта идея сразу же вызвала ряд продолжительных дискуссий (в частности, во Французском Обществе Философии); против Леви-Брюля в печати высказались Ф. Боас и Б. Малиновский, частично поддержал Леви-Брюля Э. Кассирер. Не могла не вызвать дискуссии позиция Леви-Брюля и у нас (теория прелогического первобытного мышления и его "восхождения" к мышлению современному соответствовала эволюционной социально-экономической доктрине марксизма, но, с другой стороны, Леви Брюль высказывал также тезис о принципиальном различии между мистицизмом первобытного мышления и "зрелой", то есть закономерно присущей развитому мышлению, религией современной культуры, что не могло не бередить фундаментально-атеистическую "душу" марксистов). Проблема первобытного мышления, действительно, занимала "большое место"в тогдашнем мировоззрении, причем, если сам Леви-Брюль был все-таки достаточно осторожен в своих формулировках (см., напр., его предисловие к русскому изданию "Первобытного мышления", в котором, в частности, имеется превентивное утверждение, - соответствующее, кстати, одному из бахтинских положений ниже по тексту, - о том, что "если принять в расчет древность жизни человека на земле, то люди каменного века отнюдь не более первобытны, чем мы" - Леей-Брюль Л. "Сверхъестественное в первобытном мышлении". М., 1994, с. 7), то его многочисленные у нас как сторонники, так и оппоненты довели идею прелогического первобытного мышления до ее крайнего, заостренно-однозначного, понимания. Так было "сподручней" и поддерживать эту идею, и критиковать ее (поддерживали Леви-Брюля Богданов, Бухарин, Марр и др., оспаривали - Каутский и др.; в собственно же научных кругах дискуссия была значительно более мягкой по форме, напр., у А. Ф. Лосева, причем в целом преобладало спокойно-позитивное отношение к идее первобытного мышления, как, напр., у Г. Г. Шпета). Вероятно, именно этот - специфически "отечественный", т. е. крайне заостренный на марксистском фоне - контекст проблемы и имелся здесь прежде всего в виду М.М.Б. под "господствующим" и, соответственно, резко критикуемым ниже пониманием вопроса, так как в академических этнографических исследованиях - во всяком случае зарубежных - ситуация не была, конечно, столь однозначно прямолинейной. Однако, критика М.М.Б. имела, вероятно, и вторую цель (подробней см. прим. 40).
38. Незначительная величина (франц.).
39. Здесь в автографе - непоправимое повреждение текста.
40. Косвенным свидетельством преимущественной установки данных бахтинских записей на специфический "отечественный* контекст обсуждения проблемы первобытного мышления (см. прим. 37) является то, что практически по каждому приведенному здесь М.М.Б. критическому пункту можно назвать - в качестве своего рода "противовеса" - имена тех этнологов или философов, которые в своих уже вышедших ко времени написания настоящих бахтинских заметок работах занимали такую же критическую позицию в названных в данном абзаце и связанных с первобытным мышлением конкретных вопросах, как и М.М.Б., что, однако, не предопределяет, конечно, их какой-либо близости в собственно содержательном плане.
Так, против однозначно эволюционных доктрин в этнологии и истории неоднократно выступал в 30-40-е гг. хорошо известный М.М.Б. и достаточно высоко им ценимый Л. Февр; большинство известных историков констатировали к тому времени провал всех попыток объяснения мира и его истории через призму рациональной механики доэйнштейновской "эры"; в "Диалектике мифа" А. Ф. Лосева, вышедшей в 1930 г., принципиально оговаривалось, что мифологическое мышление должно рассматриваться не на фоне и "глазами" современного мышления, а с точки зрения самого мифа, "его глазами"; идея некоего "единого" типа первобытного мышления уступила к тому времени место необычайно разросшейся классификации: А. Тойнби, напр., насчитывал шестьсот пятьдесят первобытных обществ, причем движение истории понималось тем же Тойнби как постоянные "отступления" и "возвращения"; те типы мышления, которые, по М.М.Б., шли по совершенно иным, вовсе не параллельным с нашим путям (напр., буддизм, который несколько раз возникает в данных записях именно в таком контексте), получили к сороковым годам общее название "типов цивилизации", и таких типов насчитывали более двадцати (в том числе и буддийский, и даже русский); уже начал к тому времени активно печататься и К. Леви-Стросс, который оспаривал Леви-Брюля по тем же, что и М.М.Б., пунктам; более того - Леви-Огросс был склонен оценивать "начала", т. е. архаические общества, хотя и не как сакральные (см. прим. 35), но - как более гармоничные и естественные для человека, чем современные общества (ср. в этом смысле выше по данному тексту М.М.Б. об "элементар ной* жизни с ее невинностью, чистотой, простотой и святостью).
Преимущественная направленность бахтинской критики против упрощен но-вульгарной этнографии, таким образом, достаточно очевидна. И все же в ней чувствуется вместе с тем и второе, подводное течение, - хотя бы по одному тому, что такое однозначное понимание подразумеваемых М.М.Б. в данном месте оппонентов и стилистически, и модально, и - во многом - содержательно не "увязывается" с тоном и смыслом других частей данных записей, достаточно "открытых" и адресованных как бы более "близкому" читателю, чем обрисованный выше тип оппонента. Если иметь в виду весь состав данных записей, то можно, видимо, предположить, что критика М.М.Б. метит здесь и в другую цель. Гипотетически можно даже предполагать, что в действительности она направлена не только на одну определенную - упрощенно-вульгарную - разновидность "этнографического" мышления, но на само это мышление в целом, если оно претендует на философские обобщения, так как этнография как таковая самой природой своих исследовательских методов - как бы они ни были редуцированы в тех или иных философски насыщенных исследованиях - является, скорее всего, с точки зрения М.М.Б., принципиальным овеществлением культуры и всей области духа вообще. Этнография без элементов позитивизма перестала бы быть таковой (не случайно выше в данных записях М.М.Б. дает "через запятую" с позитивизмом, т. е. фактически как равно критикуемый синоним, понятие формализма: именно формализм лежал в определенной мере в истоках структурализма, и именно последний стал приоритетным методом исследования как раз в тех этнографических работах, которые выше были приведены в качестве своего рода "противовеса" к конкретным пунктам бахтинской критики теории первобытного мышления; напомним также, что именно структурализм окажется в 50-70-е годы в центре критического внимания м.М.Б.). Если еще более укрупнить предполагаемый объект бахтинской критики, то, исходя из всего состава записей, можно говорить, что таковым здесь является вообще вся новоевропейская культура с ее рационализмом (resp., монологизмом), непризнанием "возможности совершенно иной жизни и совершенно иной конкретной ценностно смысловой картины мира" (с. 134), стремлением разъять (с. 135), расчленить инородное органическое целое на части с тем, чтобы привести их к одному рациональному знаменателю, и т. д. В качестве альтернативы и в данных бахтинских записях, - хотя и мимоходом, - мыслится как бы "романное* видение истории (см. с. 132, 135), при котором между сознательно признаваемым и принимаемым причудливым разнообразием типов мышления, культур, религий и пр. устанавливаются не рационализированные (и все аналогичные им), а диалогические (полифонические) отношения. В этом смысле выраженная в настоящих записях позиция М.М.Б. в связи с проблемой первобытного мышления оказывается противостоящей не только упрощенно -вульгарным, но и любым усложненно-дифференцированным историко-лтнографическим концепциям.
41. Дефект в рукописи.
42. "Это с4>ера, которая истиной не освещается", - говорил М.М.Б. о политике в разговоре с автором настоящего комментария 5 янв. 1972 (см.: Новое литературное обозрение, 1993, № 2, с. 82).
43. Ср. более сложное использование образа кирпичей в позднем "Ответе на вопрос редакции "Нового мира" (1970): "Шекспир, как и всякий художник, строил свои произведения не из мертвых элементов, не из кирпичей, а из форм, уже отягченных смыслом, наполненных им. Впрочем, и кирпичи имеют определенную пространственную форму и, следовательно, в руках строителя что-то выражают" (ЭСТ, 351).
44. В романах "Воспитание чувств" (1864-1869) и "Бувар и Пекюше".
45. Более подробное развитие мысли - в Доп., 115-116.
46. Карнавальная божба и клятва; см.: ТФР, 208-209.
К СТИЛИСТИКЕ РОМАНА
Печатается впервые. Текст записан на 23/4 стр. такой же рыхлой писчей бумаги, такими же фиолетовыми чернилами, что и текст о Флобере и примыкающие к нему записи (см. прим. к "<0 Флобере^); эти внешние палеографические признаки и заключающее рукопись имя Флобера дают основание считать данный текст спутником публикуемого выше фрагмента о Флобере и также датировать его концом 1944-1945 гг. Имя Флобера как последнее слово рукописи можно рассматривать как указание на целевую причину (так сказать, энтелехию) текста: можно думать, что это очередное обращение автора к проблемам "стилистики романа" в данном случае было стимулировано его занятиями Флобером, с которым он связывал "узловой момент в истории романа" (с. 134). Занятия Флобером заново повели автора к общей проблеме романной стилистики, а эта последняя привела к Флоберу и теме животных, стоящей в центре фрагмента о нем. Соотношение двух текстов - один из примеров соотношения общетеоретического исследования и монографического внимания к отдельному писателю, соотношения, отличающего стиль мышления М.М.Б.
?К стилистике романа" - магистральная проблема всего творчества М.М.Б., начиная с ПТД (второй их части: "Слово у Достоевского") и СВР, где подход автора к теории романа сразу сформулирован как "упор на "стилистику жанра " (ВЛЭ, 12). Публикуемый текст представляет собой новую вариацию всего комплекса тем и
гг., ни одна из которых не была, однако, опубликована (кроме ПТД, в которых все же - лишь приступ к общей романной теории М.М.Б. 30-х гг.), что побуждало автора поднимать эти темы снова и снова. К большинству из них можно сделать отсылки к уже известным теперь работам автора (опубликованным, в большинстве своем, посмертно), что и делается ниже. В то же время текст содержит формулировки и повороты тем, в других работах не встречающиеся; такова общая (но при этом многоаспектная) формула "основных недостатков теории жанров", таков тезис, несколько вызывающий, о "бессмертных романах" (т. е. о том, что их "почти нет"), с выделением одного Рабле и "оговорками" о Сервантесе и Достоевском, таково уподобление жанров "национальностям или государствам в политической жизни мира", наконец, "животный" мотив и его значение "в истории романа и романных образов", непосредственно подводящий (или возвращающий) к имени Флобера.
Доклад "Основные проблемы стилистики романа" был сделан автором в Мордовском пединституте в Саранске 11 февраля 1948 г. (протокол секционного заседания литературного ^Ьакультета - Центральный гос. архив Республики Мордовия, ф. 546, on. 1, д. 227, л. 38); тема "Стилистика романа" записана в плане научных работ ка^Ьедры всеобщей литературы пединститута (С. С. Конкин, Л. С. Конкина. Михаил Бахтин. Саранск, 1993, с. 267).
Рукопись, по которой печатается текст, имеет невосстановимые повреждения: оторван нижний угол одного из листов - отсюда пробелы в тексте.
1. Вписано между строками посередине листа - как, возможно, подзаголовок текста.
2. О пародийном слове как источнике слова в романе - во всех работах автора по теории жанра; см.: ВЛЭ, 122, 175, 185-186, 418-445; ТФР, 25-27 и далее. Оо обширном мире разнообразных видов пародий как "своего рода этюдов к роману" в эпохи подготовки жанра: ВЛЭ, 450.
3. Ср.: ВЛЭ, 421; ТФР, 32, 60-61, 71, 214, 223, 349, 441; также с. 82, 84 наст. тома.
4. О жанрах dits (сказов) и debats (прений, споров) в народно-праздничной средневековой культуре: ТФР, 165. Там же (с. 472) - об античных и средневековых "народно-праздничных спорах времен и возрастов" ("зимы с весной, старости с юностью, поста с изобилием, старого времени с новым временем"). См. также в Доп.
5. См.: ТФР, 46, а также особенно Доп., с. ПО наст. тома. Проблематика имени как "первсфеномена поэтического слова" и прозвища как "первсфеномена слова прозаического" особенно интересовала автора в годы написания Доп. и настоящего текста; ср. также постановку проблемы собственного имени в эпосе и романе (со ссылками на Данте и Рабле) в заметке начала 40-х гг. "<К вопросу об исторической традиции и о народных источниках гоголевского смеха>" (с. 46); здесь же - о "возможности метафорической игры в имени". Ср. в этой заметке мысль о появлении вымышленного имени "только в личном творчестве", выражением которого стал роман, плод личного
мотивов, уже многократно
опыта и свободного вымысла (ВЛЭ, 481), с парадоксальным тезисом о том, что в романе "нет имен", в Доп. (с. 102). Та же тема - в поздних записях М.М.Б. о Гоголе: "Мир без имен, в нем только прозвища и клички разного рода" (ЭСТ, 358).
6. О блазонах: ТФР, 464-468.
7. См.: ВЛЭ, 417-446.
8. Ср.: "Большинство не склонно к радикальному пересмотру основной философской концепции поэтического слова. Многие вообще не видят и не признают философских корней той стилистики (и той лингвистики), в которой они работают, и уклоняются от всякой философской принципиальности" (ВЛЭ, 80). Сказанное о стилистике относится и к теории жанров, тесно переплетавшейся, до слияния, со стилистикой у М.М.Б.
9. Ср.: "понимал жанр не в формалистическом смысле, а как зону и поле ценностного восприятия и изображения мира" (ВЛЭ, 471). Теорию жанров как типических форм ценностного овладения определенными сторонами действительности автор развил еще в ФМ, 175-185.
10. Роман, по концепции М.М.Б., связан с "радикальным переворотом в судьбах человеческого слова", состоявшим в разрушении абсолютной сращенности языка с национальным мифом и "власти мифа над языком" (ВЛЭ, 178-181). Эпос и трагедия возможны "только на почве единого и целостного национального мифа" (ВЛЭ, 429). "Новый трезвый художественно-прозаический романный образ и новое, основанное на опыте, критическое научное понятие формировались рядом и одновременно" (ВЛЭ, 481). Ср. в Доп.: "новое понятие вылупливается из сократического диалога" (с. 81).
11. Ср.: ВЛЭ, 480, а также "<0 Флобере>", с. 132.
12. О Сократе как "новом типе прозаической героизации", с сочетанием народной маски непонимающего дурака-шута "с чертами мудреца высокого типа (в духе легенд о семи мудрецах)": ВЛЭ, 467. В "карнавализованных легендах" вокруг него "герой превращается в шута (ср. позднейшую карнавализацию легенд вокруг Данте, Пушкина и т. п.)": там же.
13. Семь мудрецов - древняя мифюлогема, воплотившаяся в поэзии Вавилона (поэма о Гильгамеше) и Индии и оказавшая влияние на формирование представлений о ранней греческой философии. Легендарные известия о семи греческих мудрецах, чья мудрость выразилась "в кратких и достопамятных изречениях", содержатся в диалогах Платона "Протатор" и "Гиппий больший" (см.: Платон. Собрание сочинений в 4 тт., т. 1, М., 1990, с. 386, 455); ими названы здесь мыслители, законодатели и политические деятели VII-VI вв. до Р.Х.
среди них - Фал ее Милетский и Солон). Времени семи мудрецов список которых не совпадает с платоновским) посвящена 1-я книга сочинения Диогена Лаэртского "О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов" (М., 1979, с. 63-102). "Семь мудрецов" - устойчивая формула бродячих сюжетов древней повествовательной литературы разных народов; на Руси была широко известна "Повесть о семи мудрецах", переведенная с польского (а на польский с латинского) в XVI или XVII в. (см.: А. Н. Пыпин История русской литературы, т. 2, СПб., 1898, с. 529-532). У М.М.Б. мотив возникает также в ст. "Эпос и роман" (1941) в связи с образом Сократа: см. предыдущее примечание к настоящему тексту. Также в архивных записях конца 30-х гг., связанных с работой над темой романа воспитания: "Циклы легенд о мудрецах, возникшие на античной почве (о семи мудрецах, о Сократе, о Диогене и др.), создают совершенно новый тип образа человека и героя, существенно родственный романному типу" (АБ).
14. Дефекты рукописи (угол листа оторван).
15. Открытие "особого внежанрового или междужанрового мира", представляющегося автору огромным, не отлившимся в форму романом, в культуре поздней античности, средневековья и Ренессанса (ВЛЭ, 424-425) - одно из крупнейших открытий М.М.Б.
17. Ср.: ВЛЭ, 449, 451.
18. Одна из сквозных тем романной теории М.М.Б., у которого обоснование особой прозаической художественности как второй ведущей линии развития европейской литературы (наряду с поэтическим в собственном смысле словом) шло через пересмотр традиционного отнесения художественной прозы и романа к риторическим формам, в том числе в современных работах Г. Г. Шпета и В. В. Виноградова (полемика с книгой которого "О художественной прозе", М.-Л., 1930, была одним из аспектов тотального теоретического спора М.М.Б. с Виноградовым, проходившего по комплексу тем на протяжении десятилетий, начиная с ПТД; см. ниже комм, к блоку архивных материалов к РЖ и к ПТ, а также к текстам "Вопросы стилистики на уроках русского языка в средней школе" и "Язык в художественной литературе". См.. ВЛЭ, 80-82, 165-166, 210, 217-220, 409, 475-476; ЭСТ, 354-357).
19. Дефекты рукописи.
20. В рукописи было начато: "иронического".
21. М.М.Б. любит освещать свою теорию жанров разного рода сравнениями; ср. уподобление изучения классических жанров изучению мертвых языков, "изучение же романа - изучению живых языков, притом молодых" (ВЛЭ, 448).
ВОПРОСЫ СТИЛИСТИКИ НА УРОКАХ РУССКОГО ЯЗЫКА В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ*
Впервые - в журнале "Русская словесность", 1994, № 2, с. 47-56 (публикация и примечания Л. С. Мелиховой). В архиве сохранилось два рукописных текста. Один написан рукой М.М.Б. на разрозненных тетрадных листках, не пронумерованных, но сложенных по порядку и вложенных в обложку от ученической тетради. На обложке имеется заголовок: "3f. М. Бахтин. Вопросы стилистики на уроках русского языка в средней школе*, но на первой странице самой рукописи заглавие иное: "3f. М. Бахтин. Вопросы стилистики на уроках русского языка в VII-ом классе. Стилистическое значение бессоюз
* В написании настоящих комментариев принимала участие С. О. Савчук.
него сложного предложения*. В настоящем издании текст озаглавлен в соответствии с заголовком на обложке тетради. По всей видимости, эта рукопись является исходным черновым вариантом статьи (кроме обычной авторской правки здесь встречаются и разные стилистические варианты одного и того же фрагмента; некоторые абзацы перечеркнуты волнистой линией). Помимо связного текста, окончание которого отмечено М.М.Б. специальным значком, в эту же обложку вложены три отдельных листка, представляющие собой, вероятно, ученические работы по немецкому языку, на обратных (чистых) сторонах которых имеются разрозненные бахтинские записи на тему статьи, не локализованные в сплошном тексте рукописи.
Второй хранящийся в архиве рукописный текст (постранично пронумерованная ученическая тетрадь с вложенными в нее 5 листами - всего исписано 25 страниц) написан поочередно несколькими разными почерками, ни один из которых не является бахти неким. Судя по характерным особенностям этих почерков (в том числе по многочисленным орфографическим ошибкам у одного из "писцов"), можно предполагать, что этот текст записывался под диктовку М.М.Б. несколькими школьниками-старшеклассниками. Вероятно, имея перед собой свои исходные черновые записи к статье, М.М.Б. надиктовывал "писцам" исправляемый по ходу диктовки и задумываемый как окончательный вариант статьи. Однако и этот второй "писарский" вариант остался не законченным (рукопись не озаглавлена, не датирована; в ней не исправлены орфографические ошибки, то есть М.М.Б. скорее всего не перечитывал эту рукопись и, следовательно, не подготавливал ее не только для сдачи в какую-либо официальную инстанцию, но и для машинописи). Вероятно, надобность в окончательном оформлении текста отпала (см. ниже).
Сравнение первой (бахтинской) и второй ("писарской") рукописей свидетельствует, что переработка коснулась, прежде всего, начала и окончания статьи (т. е. первой и третьей части, вторая же часть работы практически идентична в обоих вариантах). Имеются и композиционные отличия: в бахтинском черновике работа имеет три раздела, отмеченные римскими цифрами, а в "писарском" варианте такая нумерация отсутствует (хотя сохранены увеличенные пробелы между соответствующими разделами текста). Помимо частных стилистических и лексических различий между двумя рукописями имеются и более значительные расхождения: сжатые черновые записи М.М.Б. развернуты в "писарском" варианте в большие фрагменты, встроенные в окружающий контекст. Расширены по сравнению с черновиком и "обзорная" часть статьи, и справочный аппарат. В настоящей публикации воспроизводится вторая "писарская" рукопись без каких-либо изменений (за исключением исправленных орфографических ошибок), но вместе с тем все существенные содержательные отличия "писарской" рукописи от чернового бахтинского варианта (прежде всего фрагменты черновика, не вошедшие в окончательный текст) специально оговорены и приведены в постраничных примечаниях.
Статья написана в период работы М.М.Б. в качестве преподавателя железнодорожной школы № 39 ст. Савелово Калининской (Тверской) области и - одновременно - средней школы № 14 г. Кимры (1942-1945). Благодаря сохранившимся в архиве документам можно произвести и более точную датировку. Во-первых, в черновую бахтин-скую рукопись вложен одинарный, исписанный с обеих сторон тетрадный листок, на котором рукой М.М.Б. записан набросок плана-конспекта открытого урока по русскому языку в Х-ом классе 14 школы на тему: "Тире и двоеточие в сложном предложении (обзорное повторение)*. Согласно этому плану-конспекту, открытый урок был проведен (или был запланирован к проведению) 18.IV.45 г. В число шести языковых примеров, которые предполагалось рассмотреть на этом уроке, входят и те три предложения, на стилистическом анализе которых основана данная статья. Можно предположить, что конспект открытого урока либо составлялся М.М.Б. одновременно с работой над статьей, либо, скорее, предшествовал написанию статьи. В пользу второго предположения говорит различие в типах анализа лингвистического материала: на уроке, насколько можно судить по плану, намечался более традиционный (логико-синтаксический и интонационный) анализ, в статье же опробован обновленный стилистический анализ, отражающий специфически бахтинский "диалогический" подход к языку.
Во-вторых, в архиве сохранился отдельный тетрадный листок с написанным рукой М.М.Б. текстом следующего содержания:
"Индивидуальная работа М.М.Бахтина на тему: "Вопросы стилистики на уроках русского языка в VII ом кл " может быть закончена и выслана только 10 июня, т.к. М.М.Бахтин в настоящее время очень занят на своей основной работе как преподаватель и член экзаменационной комиссии в X ом кл. 14-ой школы.
Вероятнее всего, этот текст является сформулированным самим М.М.Б. черновиком для справки, отправленной или подготовленной к отправлению (в связи с необходимостью производственного или отчетного характера) в какое-либо из подразделений органов народного образования (например, методический кабинет, курсы повышения квалификации и т. п.). Этот документ позволяет с точностью до дней установить намеченный самим М.М.Б. срок окончания работы над статьей - не позднее 10 июня 1945 г. Хотя в самом документе год не зафиксирован, но это не мог быть ни какой-либо предшествующий год (фабричная маркировка даты выпуска тетради с "писарской" рукописью - 18.VII.1944, то есть тетрадь выпущена после 10 июня 1944 года), ни последующий, так как 1945 - последний год работы М.М.Б. в школе. То, что статья, как уже говорилось, не была окончательно завершена и, скорее всего, так и не была отправлена официальному адресату, связано, вероятно, с уже намечавшейся к тому времени переменой места работы М.М.Б. и его переездом в г. Саранск (согласно документам, уже с сентября 1945 г. М.М.Б. числится доцентом ка4>едры зарубежной литературы Мордовского пединститута).
Формальный повод для написания данной работы не вполне ясен. Если черновая бахтинская рукопись скорее всего составлялась как основа для устного публичного выступления (на что указывает слово "доклад" в ее заключительной части, а также отдельные особенности синтаксиса), то во втором "писарском" варианте эти знаки принадлежности к жанру доклада отсутствуют, а в уже упоминавшейся справке создаваемый М.М.Б. текст назван "индивидуальной работой", которая может быть "выслана", то есть речь, вероятно, шла о статье или методической разработке, отсюда - используемое в настоящем издании жанровое определение данной работы М.М.Б. как "статьи" в определенном смысле условно.
Соответствуя по стилю научно-методическому исследованию и даже представляя собой "высокий образец" этого жанра, статья далеко выходит тем не менее по своему содержанию за рамки собственно методического жанра. В содержательном плане статья может восприниматься в одном ряду с теоретическими работами "лингвистического цикла" (МФЯ, вторая часть ПТД, СВР, РЖ, ПТ и др.), тем более, что между этими работами и настоящей статьей обнаруживаются не только лексические, но и теоретические параллели (некоторые из них отмечены ниже в примечаниях) Статья несомненно имеет двупланное построение и, соответственно, двух предполагаемых читателей: учителя-методиста и лингвиста, хотя "лингвистическое прочтение* статьи, конечно, менее прозрачно и очевидно. Смысловые нити, ведущие от первого (методического) ко второму (теоретическому) плану статьи, отчетливей проступают на фоне общего положения дел в методической литературе того времени. И в данной статье М.М.Б. - как всегда - точно учитывает сложившуюся ситуацию: имеющиеся в статье чисто методические аспекты должны были по замыслу представлять самостоятельный интерес для читателя-методиста, поскольку они прямо касались наиболее дискуссионных тогда методических тем (сохраняют они этот интерес и до сегодняшнего дня, так как в методике обучения русскому языку до сих пор не установилось какого-либо однозначного понимания затрагиваемых М.М.Б. вопросов). В частности, бахтинская статья прямо ориентирована на ведущееся в России с середины XIX века (а с начала XX века - вызывающее особенное внимание) широкое обсуждение кризиса школьного преподавания русского языка. Формально позиция М.М.Б. близка здесь к той отечественной методической традиции, которая развивалась Ф. И. Буслаевым, И. И. Срезневским, К. Д. Ушинским, А. М. Пешковским, В. И. Чернышевым, Л. В. Щербой и др. В рамках этой традиции велась близкая М.М.Б. критика оторванности содержания курса русского языка от потребностей школы; утверждалась, в частности, необходимость пересмотра статуса грамматики в школьном курсе; усиливался акцент на творческом изучении "живого" русского языка. Особое значение придавалось разработке стилистического аспекта, в частности, вопросов грамматической стилистики, которая как раз и была в эпицентре теоретического внимания М.М.Б. в области лингвистики. Разделял М.М.Б. и общий пафос этой методической традиции, проявлявшийся в постоянной и настойчивой критике догматизма и схоластики в школьном обучении. Корень методических разногласий внутри этой единой традиции заключался в различном понимании причин школьного догматизма и схоластики, причем в разное время преобладали и разные варианты понимания этих причин. Можно условно выделить два основных этапа: начало XX века и 20 - 30-е годы. Если в начале века источник догматизма и схоластики видели преимущественно в господстве "ненаучных" представлении о языке, то в 20 - 30-е годы, наоборот, - в "ультраформализме", то есть в гипертрофии "научности". Первое понимание причин кризиса школьного преподавания концентрированно отразилось на Первом съезде преподавателей русского языка военно-учебных заведений (1903 г.), в работе которого принимали участие И. А. Бодуэн де Куртенэ, И. А. Соболевский, Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шахматов, Л. В. Щер-ба, Д. Н. Ушаков и др., а затем - на Первом Всероссийском съезде преподавателей русского языка и словесности (27.12.1916 - 4.01.1917). Рекомендации обоих этих съездов призывали искать научную основу методики преподавания языка в теоретическом языкознании, что и оказало решающее влияние на практику школьного образования в послереволюционные годы. Так как "теоретическое языкознание" того времени развивалось либо в духе Ф. де Соссюра, либо прямо в русле русского формализма (а обе эти тенденции лингвистики оспаривались М.М.Б.), то и в школьной методике господствовали формалистические схемы и анализы. И хотя в течение 20-х - 30-х годов (второй этап методических дискуссий) школьный курс подвергся некоторой корректировке в результате непрекращающейся критики со стороны более широко понимавших свою область науки лингвистов (см., напр., критику А. М. Пешковским "ультраформалистических" тенденций в преподавании языка - прим. 2), однако общая установка школьной методики на соссюровско-формалистическое (как бы
"научное") языкознание сохранилась и в 40-е годы, то есть ко времени написания М.М.Б. настоящей статьи.
Внешне позиция М.М.Б. хорошо "укладывается" в рамки того понимания причин кризиса школьного образования, которое сложилось на втором этапе развития указанной методической традиции (совпадая, в частности, с критикой ультраформализма Пешковским), однако в действительности она равно противостоит и первому, и второму варианту понимания причин кризиса: и формализму, и Пешков-скому (о различиях между позициями М.М.Б. и Пешковского см. прим. 12). Причина господства схоластики в школьном образовании лежит, согласно мысли М.М.Б. (теоретически обоснованной в МФЯ и методологически конкретизированной в данной статье), в принципиально ложной - монологической - ориентации, общей всем соперничающим в то время как чисто теоретическим, так и методическим типам лингвистического мышления (в том числе и тому его типу, который проявился, в частности, в ^работах Пешковского и который Формально, а следовательно - ошибочно, может восприниматься как близкий самому М.М.Б. в данной статье). Истоки общего преобладания в лингвистике монологических тенденций М.М.Б. усматривал в самой истории становления и формирования этой науки, которая складывалась в "процессе овладения мертвым чужим языком" (МФЯ, 75). Живой язык при таком подходе и в науке, и в школе изучается так, "как если бы он был мертвым, а родной - так, как если бы он был чужим" (МФЯ, 78). Фактически М.М.Б. стоял, видимо, на той точке зрения, что преодоление схоластики и догматизма в школьном образовании станет возможным только после того, как в самой теоретической лингвистике будут преодолены монологические тенденции; путь же к преодолению лингвистического монологизма лежит, согласно общей бахтинской философии языка, через полную и всестороннюю адаптацию лингвистикой всего того круга проблем, который связывался М.М.Б. с центральным для него понятием "диалогических отношений".
На этом фоне становится прозрачней та связь, которая существует в данной статье между ее внешне-методическим и глубинно-теоретическим планами. Представляя собой с виду частный стилистически-методический анализ конкретного синтаксического явления (бессоюзного сложного предложения), производимый, как это заявлено в самой статье, в целях развития индивидуального стиля речи учащихся, на своем втором, теоретическом, уровне данная статья одновременно направлена и на уточнение общей лингвистической концепции М.М.Б.: здесь разработан (на основе особо понимаемых диалогических отношений) один из ранее остававшихся не до конца ясным частных фрагментов намеченной еще в ранних работах глобальной теоретической задачи "пересмотра форм языка в их обычной лингвистической трактовке" (МФЯ, 98). Хотя замысел этой принципиально новой для лингвистики "диалогической" классификации всех языковых форм так и не был реализован М.М.Б. полностью ни в практическом, ни в теоретическом отношении, именно он, скорее всего, должен рассматриваться как конечная гипотетическая цель всей лингвистической концепции М.М.Б. (подробнее об этом см. прим. 1 кД). Конкретные синтаксические анализы, произведенные в МФЯ, ПТД, СВР и настоящей статье, позволяют предположительно оценить потенциальную эвристическую силу этого бахтинского замысла, причем каждая из этих работ имеет в этом отношении свои отличительные особенности.
Своеобразие настоящей статьи состоит в том, что если в других работах "испытание" диалогической теории проводилось в основном на различных способах передачи чужой речи, которые по самой своей природе уже предполагают диалогические отношения (акцент при этом ставился на изучение языка литературных произведений, в которых само наличие разных персонажей уже изначально предполагает и наличие диалогических отношений), то здесь объектом "обновленной пгюблематизации" является бессоюзное сложное предложение, то есть общеязыковая и традиционно никак не связываемая с диалогичностью синтаксическая конструкция.
Прежде чем перейти к специфике установленной М.М.Б. связи между этим далеким, с обычной точки зрения, от диалогизма типом предложений и диалогическими отношениями, необходимо оговорить возникающую здесь терминологическую проблему. В 40 - 50-е годы М.М.Б. нередко пользовался в своих текстах разного рода терминологическими "гибридами", представляющими собой либо полный, либо - чаще - редуцированный собственно бахтинский "смысл", облеченный в "чужую", широко распространенную (а значит - понятную предполагаемому М.М.Б. читателю) языковую "оболочку". (Подробнее об этой своего рода риторической стратегии М.М.Б. в 50-е годы, о ее причинах и целях см. общую преамбулу к блоку подготовительных материалов под общим заглавием "Из архивных записей к работе "Проблема речевых жанров"). Аналогичная в терминологическом отношении ситуация сложилась и в настоящей статье. Сам термин "диалогические отношения" ни разу не употребляется в тексте статьи; не упоминается в ней также ни о диалоге, ни о диалогичности. В качестве же функционального синонима ("терминологического гибрида") к этому кругу бахтинских категории используется понятие <драматизалши* (или "драматичности"). Разумеется, термин "драматизация" не является полным аналогом диалогических отношений. Более того: в других работах понятие "драматизации" используется иногда почти как антипод диалога. Так, в литературоведческих работах М.М.Б., в которых разрабатывается теория полифонии (о связи полифонии с диалогическими отношениями см. ППД, 272 - 273), драма не только не рассматривается как полифоническое явление, но прямо называется монологическим жанром (ППД, 22 - 23). Однако, если учитывать апперцептивный фон читателя, на который ориентировался М.М.Б. в настоящей статье (а этот фон включал в себя, в частности, активную жизнь понятия драматизации в известных и авторитетных лингвистических работах того времени, в том числе - в многочисленных работах В. В. Виноградова), то понятие драмы и связанные с ним производные (драматизм, драматичность, драматизация и пр.) оказываются удобным, хотя и "получужим", синонимическим аналогом диалогических отношений, поскольку они создают для читателя наглядный образ распадения целого монологического высказывания "на разные голоса". Этот двуголосый терминологический гибрид часто использовался М.М.Б. и в других текстах, например, в работе "1961 год. Заметки", с. 332: "Слово - это драма, в которой участвуют три персонажа (это не дуэт, а трио)". Можно даже говорить об устойчивой текстуально-смысловой корреляции между диалогизмом и драматизмом, прослеживаемой во многих работах М.М.Б. (МФЯ, ППД, СВР, ПТ, Д'-/). Вполне вероятно и предположение, что понятие "драматизма* было неразвернутым смысловым зародышем очередной диалогически ориентированной бахтинской категории, противопоставленной сугубо монологической интерпретации драматизма у постоянного оппонента М.М.Б. - В. В. Виноградова (см. прим. 21 к Д-1).
Что касается данной статьи, то имеющаяся здесь прямая связь между "драматичностью" и "диалогическими отношениями" проявляется уже в той цели, ради которой М.М.Б. использует прием "драматизации" анализируемых предложений (то есть нарочитое утрирование мимики, жестов, эмоциональной интонации и др.). Этот прием направлен здесь на то, чтобы наглядно продемонстрировать наличие в каждом бессоюзном сложном предложении нескольких (не меньше двух) "героев", способных внести в эту формально единую (монологическую) конструкцию свой "голос" и, следовательно, способных вступить между собой в диалогические отношения. В конечном счете М.М.Б. подводит здесь читателя к общетеоретическому выводу о принципиальной диалогичности (драматичности) всех бессоюзных конструкций как таковых (см. прим. 26, 30, 32).
Этот теоретический вывод по поводу казалось бы отдельной синтаксической конструкции затрагивает тем не менее весь синтаксис и всю грамматику в целом. Взяв в качестве объекта анализа структурный тип предложения, выделенный на основе обычных логико-грамматических (монологических) критериев, но придав ему диалогическую интерпретацию, М.М.Б. тем самым фактически проблематизи-рует здесь фундаментальные постулаты лингвистики, в частности - те критерии, которые традиционно кладутся в основу грамматической классификации языковых явлений. Имплицитно подразумеваемая при этом фундаментальная проблема может быть сформулирована следующим образом: к чему приведет "столкновение" монологического и диалогического подходов? Не разрушит ли бахтинский диалогический метод анализа существующую, построенную на формально-логических (монологических) критериях классификацию бессоюзных сложных предложений, а за ней - и классификацию всех сложных предложений? Или же напротив: результаты применения диалогического подхода подтвердят оправданность выделения в качестве самостоятельного типа и бессоюзного сложного предложения (со всеми его вариантами), и, следовательно, всех других структурных типов предложения, что в свою очередь поддержит и традиционно используемые критерии классификации языковых явлений. Какие-либо категорические ответы на эти вопросы от имени М.М.Б. были бы преждевременными, прежде всего потому, что сам М.М.Б. только наметил контуры возможной новой (диалогической) классификации языковых явлений. Однако то, что диалогический подход так или иначе изменил бы, по мнению М.М.Б., традиционную классификацию, несомненно. Вопрос заключается лишь в том, насколько существенны будут эти изменения: коснутся ли они только отдельных типов предложений или - предельная версия - в корне изменят и самую номенклатуру, и тип соотношений между классифицируемыми объектами.
Что же касается именно бессоюзных сложноподчиненных предложений, проанализированных в данной статье, то (если условно развить пунктирно намеченные М.М.Б. моменты) этот единый с логико-грамматической (монологической) точки зрения тип предложения скорее всего распадется на несколько разных типов диалогических синтаксических конструкций, хотя, с другой стороны, эти разные типы и могут на более высоком уровне абстракции рассматриваться как некий единый "архитип", обладающий общими, уже чисто формальными, языковыми показателями.
В связи с этой общетеоретической проблемой возникает и вопрос о том, случаен ли выбор М.М.Б. в данной статье именно бессоюзных конструкций в качестве объекта диалогического анализа? Если не принимать в расчет предположения, что это могло быть сделано либо по внешнему тематическому заказу, либо по соображениям практического удобства (возможность дать диалогическую интерпретацию синтаксическому типу, изучаемому в школьной программе), то в качестве одной из причин этого выбора могло быть то, что М.М.Б. и раньше относил бессоюзные конструкции к числу языковых явлений, "сигнализирующих" о внутренних тенденциях развития языка в целом. Такого рода упоминание о бессоюзных сложных предложениях встречается уже в МФЯ (в связи с отмеченной Ш. Балли новейшей общеязыковой тенденцией предпочитать паратаксические сочетания предложений гипотаксическим - МФЯ, 142); в данной же статье М.М.Б. обращает внимание на активную роль бессоюзных предложений именно в истории русского литературного языка, переживающего с конца XVIII века процесс постепенного отмирания книжных, а по М.М.Б. - монологических, форм речи и усиления разговорных форм, ориентированных на собеседника, на общение, на диалог (Д-/, 211). Будучи оптимальной языковой формой для воплощения этой тенденции, бессоюзные конструкции, проникающие из разговорной речи в литературные жанры, влекут за собой ослабление монологического и усиление диалогического элемента речи, способствуя формированию обновленных (по М.М.Б., обновленных именно в сторону диалогизма) черт общего синтаксического строя языка
Следует, видимо, специально оговорить, что М.М.Б. по-своему применяет здесь и традиционные приемы синтаксических анализов: то, что в монологической лингвистике используется как "прямое" доказательство, М.М.Б. использует как доказательство "от противного". Так, применяемый М.М.Б. метод трансформации бессоюзных конструкций в сложноподчиненные предложения, смысл которого (метода) состоит в выявлении (словесном выражении) и тем самым выдвижении на первый план именно логических (в частности - каузальных) отношений между частями бессоюзного предложения, служит здесь не экспликацией прямых пресуппозиции (что, согласно монологическому лингвистическому мышлению, проясняет самый смысл исходного предложения), а наглядной иллкэстрацией обратного обстоятельства: того, что суть диалогических отношений, входящих в глубинную содержательную структуру бессоюзных сложных предложений, не может быть сведена ни к логическим, ни к формально-грамматическим, ни к психологическим, ни к механическим, ни к каким-либо иным природным отношениям ("1961 год. Заметки", с. 335). Ни одна из "трансформаций" не только не в состоянии, по М.М.Б., адекватно передать смысл исходного высказывания , но и, будучи по самой своей природе основана на подчеркивании монологических связей, неизбежно ведет к редукции имеющихся в исходном предложении диалогических отношений. Если, как того требует метод синтаксических трансформаций, эксплицировать логические отношения, которые, конечно, так же как и диалогические отношения, имплицитно присутствуют в каждом бессоюзном сложном предложении, то мы приходим к "обычным" сложноподчиненным предложениям с временными или причинными отношениями, как бы не зависящими от ситуации речи. Экспликация же диалогических отношений ведет в бахтинском анализе к восстановлению подразумеваемой коммуникативной ситуации, всегда основанной на взаимодействии нескольких позиций - автора, "героя", темы, слушающего, говорившего ранее (конкретная диалогическая характеристика бессоюзных предложений и более подробное изложение теоретических аспектов бахтинских анализов будут даны в соответствующих постраничных примечаниях], то есть выявляет некую имплицитную смысловую перспективу, либо ускользающую при традиционном синтаксическом анализе, построенном на формально-логических основаниях, либо принципиально игно-
* Ср. противоположное мнение А. М. Пешковского, согласно которому эво люция языка идет в сторону большей грамматической дифференциации, будь то дифференциация сочинительная или подчинительная (то есть от бессоюзия - к союзному соединению предложений) - Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956, с. 474.
* Ср. в этой связи противоположное утверждение А. М. Пешковского об абсолютной тождественности значения интонации (связывающих части бессоюзных предложений) определенным логическим типам союзов (Пешковский А. М. Русский синтаксис. 470).
рируемую этим анализом. Последнюю возможность (принципиальное игнорирование) никак не следует исключать уже хотя оы на том гк новании, что в виноградовских работах, написанных после выхода ЛТД и после публикации волошиновской статьи "О границах поэтики и лингвистики" (сб. "В борьбе за марксизм в литературной науке". Л., 1930), специально направленной против виноградовского типа анализа, все, что в бахтинских координатах входит в рубрику "диалогические отношения", настойчиво продолжало оцениваться, хотя и с некоторыми оговорками чисто смыслового (не лингвистического) характера, как риторические явления, фундированные в конечном счете на логической праоснове, понимаемой в духе Г. Г. Шпета j подробнее об этой стороне проблемы см. примечания к работе "К философским основам гуманитарных наук").
В целом второй, глубинно-теоретический, план настоящей статьи оказывается настолько существенным, что с его помощью можно восстановить некоторые и теоретические, и практические лакуны, вазникающие в бахтинистике при попытке реконструкции бахтинской философии языка в ее полном объеме (см. прим. 15, 26, 30, 32).
1. В черновой (бахтинской) рукописи, имеющей три помеченных цифрами раздела, в начале текста стоит римская единица - I.
2. Проблема соотношения грамматики и стилистики в связи с обсуждением школьного курса русского языка поднималась с конца
XIX в. (Ф. И. Буслаев, И. И. Срезневский, К. Д. Ушинский, Н. Ф. Бу-наков, В.И.Чернышев и др.), но особую остроту она приобрела в период подготовки и осуществления школьной реформы (начало
XX в. и пореволюционные годы). Об эволюции взглядов в этой области см. А. М. Пешковский. "Вопросы изучения языка в семилетке", "Роль грамматики при обучении стилю", "Как вести занятия по синтаксису и стилистике в школах взрослых". - Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики, стилистики. М., 1930. Смена научно-методических концепций курса русского языка (см. преамбулу) непосредственно отражалась в школьных программах: если программа 1921/1922 г. фактически узаконивала критикуемый здесь М.М.Б. отрыв грамматики от других разделов русского языка, относя ее к занятиям, дающим знания, в то время как стилистика причислялась к занятиям, дающим навыки, то в программе 1933/1934 г. изучение русского языка было ориентировано прежде -'•его на овладение основными речевыми жанрами, при этом занятия грамматикой, лишенной прежнего господствующего положения, прямо увязывались с занятиями по стилистике, орфографии, культуре речи. Однако в дальнейшем, в программе 1938/1939 г. и в стереотипных программах последующих лет, действовавших в школе в период написания М.М.Б. данной статьи, аналогичные положения действительно приобрели декларативный и противоречивый характер, отмеченный здесь М.М.Б.: с одной стороны, осуждался "искусственный, вредный :>.ч.;рыв" между грамматикой, литературным чтением и культурой речи
()юрмулировались задачи интегрированного по своей сути курса русского языка (что отмечено М.М.Б. как трюизм), но, с другой тороны, раздел "Развитие речи" был целиком перенесен в программу по литературному чтению, что ограничивало занятия русским языком гцюжде всего усвоением грамматических понятий и правил правописания ("чистая грамматика" по М.М.Б.), чему соответствовали и сами рекомендуемые программой методы изучения языка (грамматический разбор, подбор примеров на грамматические правила, исторический комментарий к отдельным языковым явлениям и под.).
О специфически бахтинском понимании соотношения грамматики и стилистики см. МФЯ, РЖ, СВР.
3. Василий Ильич Чернышев (1867 - 1949) - известный и ав торитетный в то время лингвист, автор трудов в области русского литературного языка и языка художественной литературы, диалектологии, лексикологии и лексикографии, орфоэпии, стилистики, методики русского языка. Книга Чернышева "Правильность и чистота русской речи. Опыт русской стилистической грамматики", еще в ру копией удостоенная Академией наук (по представлению А. А. Шахма това) премии имени М. И. Михельсона за 1909 г., выдержала с 1911 по 1915гг. три издания. Негативная оценка книги В. И. Чернышева объясняется, вероятно, принципиальным несогласием М.М.Б. с предложенной в ней трактовкой стилистической грамматики как свода норм и вариантов употребления языковых единиц, что делает эту книгу "нормативно стилистическим справочником*. Выбор Чер нышевым критерия "правильности" в качестве основы для построения стилистики грамматических форм отражает, с точки зрения М.М.Б, общую приверженность отечественной лингвистики нормативному (монологическому) подходу к языку. О критической бахтинской оценке нормативного аспекта в лингвистике как отчетливого выражения монологической тенденции см. прим. 3 к Д-Н. Интересно, что уже первое издание книги Чернышева было подробно разобрано в рецензии известного слависта И. В. Ягича, который, характеризуя в целом общую концепцию книги как безукоризненную, все же рекомендовал в качестве пожелания автору расширить третью, синтаксическую часть за счет собственно стилистического комментария (см. Черны шее В. И. Избранные труды в 2-х т. Т. 1. М., 1970, с. 652-654), что фактически соответствует смыслу бахтинской критики. Однако общепризнанная оценка книги Чернышева, в том числе и ее стилистической части, была высоко положительной. Продолжая традицию, идущую от нормативных грамматик М. В. Ломоносова и Ф. И. Буслаева, и оказывая, вследствие общепризнанной высокой оценки, серьезное влияние на отечественную лингвистику, труд Чернышева во многом способствовал усилению интереса к нормативным аспектам как в теоретических работах, связанных с 1^льтурой речи (Г. О. Винокур, С. И. Ожегов, Г. В. Степанов, Ф. П. Филин и др.), так и в практических пособиях по стилистике, словарях "трудностей*, "правильностей" и т. д. (А. Н. Гвоздев, К. С. Горбачевич, Д. Э. Розен-таль, Л. И. Скворцов и др.). Характерно, что и В. В. Виноградов (в отличие от М.М.Б.) достаточно высоко оценивал работы Чернышева (см. Виноградов В. В. В. И. Чернышев как исследователь русского литературного языка. - "Русский язык в школе", 1947, № 2; вступительная статья к изданию: Чернышев В. И. Избранные труды в 2-х т. Т 1. М., 1970).
4. О школе Ф. де Соссюра см. прим. 6 к РЖ. Среди основных работ представителей этой школы в области лингвистической стилистики следующие: Балли (Байи) Шарль (Bally Ch., 1865-1947). Precis de stylistique. Geneve, 1905; Traite de stylistique francaise, t. 1-2. Hdlb., 1909. Рус пер.: Французская стилистика. М., 19ol; Le langage et la vie, 1913; Linguistique generate et linguistique francaise. P., 19o2. Рус пер.: Общая лингвистика и вопросы французского языка. М., 1955. Сеше Альбер (Sechehaye А., 1870-1946). La stylistique et la lin
uistique theorique. - Melanges linguistiques ofterts a M. Ferdinand de aussure. P., 1У08; Les regies de la grararaaire et la vie du langage. - Germanisch-romanische Monatsschrift, VI. 1914. Тибоде Альбер (Thibaudet A., 1874-1936). Французский литературовед занимался также проблемами стилистики художественной литературы. Его интерпретацию явления чужой ("пережитой") речи (style indirect double), содержащуюся в книге "Gustave Flaubert* (P., 1922), Л. Шпитцер выделял как наиболее правильную (Spitzer L. Zur Entstehung der sogenannten "erlebten Rede*. - Germanisch-romanische Monatsschrift, XVI, 1928). Для М.М.Б. несобственная прямая речь, как известно, была "узловым" пунктом, имеющим принципиальное значение для всей лингвистики в целом (см. прим. 34, 38 к "Языку в художественной литературе").
5. Во Франции действительно издавалось много учебной литературы такого рода. Что конкретно имел в виду М.М.Б., определить трудно, но см., напр., пособия: Bally Ch. Traite de stylistique francaise. T II. Hdlb., 1909 (том II содержит только упражнения, адресованные студентам и старшим школьникам); Bouillol V. Le francais par les textes. Lecture expliquee. Recitation. Grammaire. Orthographe. Vocabulaire. Composition francaise. Cours moyen. P., 1929; Goby A. Le livre du maitre pour l'enseignement de Tanalyse. P., 1934; Leffrand E. Stylistique francaise. P., 1924; Larousse P. Cours de style. Livre de l'eleve. P., 1875; Roustan M. Precis duplication francaise. P., 1911.
Интересно, что предложенные Л. В. Щербой образцы лингвистического анализа художественного текста представляли собой, по его собственной характеристике, "опыты пересаживания французского explication du texte" на почву отечественной методики преподавания (ЩербаЛ. В. Опыты лингвистического толкования стихотворений. I. "Воспоминание* Пушкина. Пгр., 1923; Опыты лингвистического толкования стихотворений. II. "Сосна" Лермонтова в сравнении с ее немецким прототипом. Л., 1936. - ЩероаЛ. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957, с. 26-44, 97-109).
6. Подробный анализ основных положений школы Фосслера и критический разбор работ ученых этой школы дан в МФЯ. О бахтин-ском отношении к школе Фосслера см. прим. 9 к РЖ.
7. Ко времени написания М.М.Б. данной статьи существовало два подготовленных самим А. А. Потебней издания его труда "Из записок по русской грамматике": издание 1 - Воронеж, 1о/4 (I-II части), издание 2 - Харьков, 1888 (1-Й части), 1899 (III часть). Не завершенный самим Потебней выпуск IV "Глагол, местоимение, числительное, предлог" (именно эту книгу, скорее всего, и имеет в виду М.М.Б. в данном случае), подготовленный к изданию А. В. Ветуховым, М. Д. Мальцевым, Ф. П. Филиным к 100-летию (1935 г.) со дня рождения А. А. Потебни, вышел в свет в 1941 г. действительно небольшим тиражом 5000 экземпляров.
8. В черновом варианте статьи М.М.Б. конкретизирует эту негативную оценку школьных пособий по русскому языку, прямо называя главный недостаток учебника Бархударова, состоящий, по его мнению, в отсутствии всяких стилистических указаний (за исключением отдельных замечаний стилистического характера в разделе о типах простого предложения). Что касается помещенных в учебнике упраж нений, "дезориентирующих", по М.М.Б., учителя и учащихся, то здесь, вероятно, имеется в виду, что в упражнениях, связанных с подбором грамматических синонимов и как будто бы прямо ориентированных на решение стилистических задач, такие стилистические задачи не ставятся, а дело сводится лишь к тому, чтобы перечислить "возможно большее количество" синтаксических конструкций, имеющих сходное значение, без какого-либо объяснения происходящих при синтаксических трансо^рмациях смысловых изменений. Таково, напр., упр. 158 в разделе о бессоюзных сложноподчиненных предложениях; остальные упражнения этого раздела связаны с усвоением правил пунктуации: "спишите, расставьте знаки, объясните их* (Бархударов С. Г. Грамматика русского языка. Ч. II. Синтаксис. Рига, 1941, с. 102). СрТ прим. 12.
9. Под "одновременно* имеется, вероятно, в виду, что язык не только средство коммуникации, но и средство изображения. Здесь, однако, зафиксированы лишь первые два параметра из обычной для М.М.Б. "трехмерности" языка: опущено измерение языка как объек та изображения. О проблеме соотношения изображающей и изображенной речи по М.М.Б. см. примечания к работе "Язык в художественной литературе".
10. В отечественной методической литературе постановка проблемы грамматической синонимики принадлежит А. М. Пешковскому (Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики и стилистики, выше цит., с. 152-158, 60). В дальнейшем интерес к этой проблеме был, в частности, связан с интенсивной разработкой методики преподавания русского языка как неродного (иностранного, в национальной школе - Г. А. Золотова, Л. ТО. Максимов, И. П. Распопов, В. П. Сухотин, и др.). Однако эксплицитное выражение задача изучения синтаксической синонимики как одного из направлений работы по развитию речи получила в отечественной школе только в программах по русскому языку на 1972/1973 г. О соотношении позиций М.М.Б. и Пешковского см. прим. 12.
11. Слово "чисто* перенесено из черновой бахтинской рукописи; "писарской" рукописи стоит "часто*.
12. Важный для М.М.Б. вопрос, касающийся вариативности грамматических форм ("для чего ученику уметь производить замену, если он не понимает цели такой замены") действительно не имеет большого значения в системе повлиявшего на общую точку зрения в этом вопросе Пешковского, для которого важней констатировать и классифицировать синонимические обороты и потому возможно ограничиться "называнием грамматических отличий одного от другого при помощи обычных терминов", поскольку "даже и такое констатирование все-таки лингвистически и стилистически развивает учащегося" (Пешковский А. М. Вопросы методики. с. 60).
13. Так в "писарской" рукописи, в бахтинском варианте неразборчиво, но скорее - "самим разобраться*.
15. Бахтинский анализ этого примера ("Новость, которую я сегодня услышал у меня очень заинтересовала*) выполняет в статье роль оощесинтаксической экспозиции (см. прим. 18) к дальнейшим анализам трех разных вариантов уже частной синтаксической конструкции - бессоюзного сложного предложения. Не используя своей обычной терминологии, М.М.Б. тем не менее фактически зафиксировал здесь универсальность диалогических отношений для любого и каждого типа высказывания или предложения
* О несущественном в данной методической статье, но принципиальном в теоретическом плане бахтинском разведении предложения и высказывания см. РЖ, в этом отношении следует также иметь в виду, что, анализируя в даль нейшем отдельные предложения, М.М.Б. тем не менее частично (см. ниже) учитывает при этом реальный контекст тех художественных произведений, из которых эти предложения были взяты, то есть фактически анализирует эти предложения как целые высказывания или как элементы определенного, известного ученикам высказывания, что, согласно бахтинскому пониманию (см. прим. 94 к ПМ), является, с одной стороны, оправданным, но, с другой стороны, ограниченным методологическим приемом; ср. также специально выделен
Характерной в этом отношении особенностью настоящей статьи является нигде более не встречавшееся в столь настойчивой форме акцентирование внимания на количестве "фокусов внимания" в предложении и на синтаксических приемах изменения этого показателя, то есть М.М.Б. касается здесь, хотя, конечно, под своим особым, диалогическим, углом зрения, тех обычно избегаемых им проблем, которые являются традиционным предметом изучения в системно-синтаксических исследованиях (в частности, проблемы субъекта и предиката, которая напрямую связана с анализом фокуса внимания предложения и его "глагольности", но которая сознательно игнорировалась М.М.Б. в других случаях - см., напр., прим. 1 к ПМ, хотя, судя по пометам в сохранившейся в архиве научной литературе, сама эта тема вызывала постоянный интерес М.М.Б.). Обычный отказ М.М.Б. от рассмотрения такого рода проблем объясняется, видимо, его принципиальным несогласием с преобладавшими лингвистически
ное критическое бахтинское указание на то, что в виноградовской статье о неполных предложениях все примеры взяты - без каких-либо ограничительных методологических оговорок - из художественных произведений ("Язык в художественной литературе", с. 292).
ми подходами к этим темам, то есть подходами, которые, с бахтинской точки зрения, основаны в своем большинстве на так или иначе понимаемой категории "система языка" (о сложном отношении М.М.Б. к этой влиятельной лингвистической категории см. прим. 24 к ДI). Базовые лингвистические универсалии, предполагавшиеся М.М.Б., не могли быть адекватно проинтерпретированы в рамках "системного" подхода, стремление же проговорить тем не менее свою "диалогическую" точку зрения на фоне чужеродных типов лингвистического мышления вело к тому, что М.М.Б. предпочитал иллюстрировать специфику предлагаемого им метода на более "открытых" лингвистических проблемах - в области стилистики, жанрового расслоения языка, способов передачи чужой речи и др. Все такого рода проблемы часто толковались в лингвистике того времени как не собственно лингвистические, а как вторичные или "прикладные" (см. прим. 38, 46 к работе "Язык в художественной литературе"). Сам М.М.Б. называл их "пограничными". В область лингвистических универсалий, в самое "сердце" системной лингвистики и - одновременно
- философии языка, отсюда вели лишь подразумеваемые М.М.Б. смысловые нити, которые нередко еще более маскировались в результате часто используемого М.М.Б. приема условного принятия чужеродных исходных постулатов (об условном принятии категории "система языка" в РЖ см. прим. 12 к Д-1). Такая особая текстологическая и терминологическая судьба этой темы требует для адекватной реконструкции бахтинского понимания базовых лингвистических универсалий отдельных специальных исследований. На сегодняшний момент все сказанное по этому поводу может иметь лишь гипотетическое значение.
Неожиданное появление одного из аспектов этой обычно не эксплицируемой темы в рамках настоящей максимально "облегченной" работы объясняется, видимо, внутренними целями самой статьи: необходимостью подготовить фон для адекватного восприятия последующих ниже анализов бессоюзных сложных предложений. Так, если, анализируя первый "базовый" пример, М.М.Б. не расставляет никаких иерархических ценностных акцентов, рассматривал и исходное предложение, и все его модификации, включая и последнюю - "оджх|юкусную", как равноправные способы, используемые говорящим, чтобы подчеркнуть то тот, то другой момент своего замысла (то есть М.М.Б. как бы надстраивает здесь над базовой универсалией второй диалогический этаж - ориентацию на слушающего, см. упоминание об этой стороне дела во фрагменте статьи, отмеченном в прим. 14), то при анализе бессоюзных сложных предложений ситуация изменится: те синтаксические трансформации, которые достигают
- в пределе - "одно4юкусности", будут оцениваться М.М.Б. в несколько негативном плане как сухой и холодный логизм, противопоставленный живому смыслу многофокусных предложений (см. прим. 25, 30, 32). "Холодный" логизм является в контексте настоящей нгатьи функциональным синонимом к бахтинскому понятию
монологизма", который - в созданных здесь риторических координатах - может быть охарактеризован как предельная одно4юкусность (однокругозорность) предложения, то есть как сведение нескольких "героев", каждый из которых в принципе может нести с собой и свой "голос", к одному "герою" (фокусу внимания), а следовательно, и к одному голосу. Именно это (обеспечиваемое акцентированием внимания на наличии в предложении одного или нескольких "героев" наглядное объяснение причин появления в предложении двух или нескольких голосов) и было здесь, видимо, нужно М.М.Б. Именно между этими "героями", которых в бессоюзном сложном предложении всегда больше одного, и устанавливаются акцентированные М.М.Б. ниже в статье драматические (resp. диалогические) отношения разного рода. Те же синтаксические трансформации бессоюзных сложных предложений, которые в пределе стремятся к однофокусности, будут в дальнейшем оцениваться М.М.Б. как усиливающие монологизм (логическую "холодность") высказывания.
Следует, однако, иметь в виду, что последнее обстоятельство не имеет в лингвистической концепции М.М.Б. общего значения: диалогически разноголосыми могут быть, по М.М.Б., за счет контекста всего высказывания и формально однофокусные конструкции (см.,
строк из "Онегина": "Все это часто придает / большую прелесть разговору* как усиливающих пародийно-иронический акцент в предшествующей сентенции, то есть как двуголосых, в СВР, 136). Дело в том, что, сконцентрировав внимание в методических целях на наглядном объяснении возможных источников разных голосов в одном предложении (на наличии нескольких "героев"), М.М.Б. отвлекается в настоящей статье от всех других более сложных форм диалогичности, источник которых лежит вне собственно языковой семантики использованных в предложении языковых единиц (в окружающем контексте, в преднайденной и предвосхищенной речи, в установке на "ходячее мнение" и т. д.). При дальнейшем анализе бессоюзных сложных предложений М.М.Б. также будет опираться на контекст того произведения, из которого были взяты эти примеры, однако роль контекста будет при этом полностью исчерпываться только тем, что с его помощью учителю удобно точнее объяснить ученикам происходящие при синтаксических трансформациях смысловые изменения. Данная статья отнюдь не ориентирована на язык художественной литературы, не он является здесь самоцелью: в конце статьи М.М.Б. выходит на положение, что обладающие диалогической потенцией бессоюзные сложные предложения - весьма частое явление в обычной разговорной и письменной речи. Характерным дополнением к этому обстоятельству является выдвинутый в самом начале статьи тезис о том, что язык - это не только средство сообщения, но и средство изображения (см. прим. 9). Как бы в противовес этому положению в работах, специально посвященных языку художественных произведений, говорится, что язык в литературе - не только средство изображения, но предмет изображения (причем эта отсутствующая в данной статье трехмерность языка вводится М.М.Б. не только в СВР, но и в аналогично облегченной по стилю и терминологии работе "Язык в художественной литературе"). Понятие языка как средства показа, а не только рассказа помогает перекинуть чисто методический мостик от предмета речи ("героя") к возможности услышать в предложении отраженную речь самого этого героя: заговорить сам может только показанный (изображенный), а не просто информативно описанный "герой".
Хотя в своих общих очертаниях произведенный М.М.Б. анализ первого "базового" предложения и имеет очевидные параллели с различными известными в лингвистике аналитическими методами (например - с методикой актуального членения; проблему приоритета здесь нет смысла ставить), в бахтинском анализе имеется вместе с тем и дополнительный - диалогический - аспект, чаще всего либо ускользающий от других известных аналитических методов, либо просто игнорируемый в них сознательно. В большинстве случаев даже те лингвистические методы анализа, которые прямо ставят в центр внимания проблему диалога, учитывают лишь отношение говорящего к слушающему в том его понимании, которое было зафиксировано уже в традиционной риторике. Различия между этими методами и концепцией М.М.Б. принципиальны, так как они диктуются различиями в толковании тех фундаментальных постулатов, которые мыслятся лежащими в основе лингвистики. Специфика бахтинского по
налр., бахтинскую оценку
ни мания фундаментальных постулатов в .ггой области до сих пор отчетливо не осознана, что, в частности, нередко ведет в бахтинистике к смешению типов анализа, встречающемуся, когда монологическая, с бахтинской точки зрения, методика оценивается при ее применении как диалогическая, сопровождаясь при этом постоянными и уже стандартными на сегодня ссылками на М^М.Б.
16. Подобные рекомендации избегать частого повторения союзов имеются и в названной выше М.М.Б. книге В. И. Чернышева "Правильность и чистота русской речи" (ук. соч., с. 639). Аналогичный пример частого повторения слова "который" и критический анализ реакции учителей на эту ошибку рассматривается в статье Пешковского "Роль грамматики при обучении стилю" (Вопросы методики. с. 130), однако при этом у Пешковского в качестве единственного правильного способа работы над ошибкой предлагается следующий: "сказать: "сократи одно из придаточных (или оба) посредством причастия" (там же).
17. Так в "писарской" рукописи, в бахтинской рукописи возможно прочтение "руководствоваться*.
18. Здесь расширяется данная выше более осторожная формулировка: необходимость диалогического подхода (в терминах данного фрагмента статьи - "стилистического освещения") относится теперь уже не только к отдельным синтаксическим формам (см. фрагмент, отмеченный в прим. 15), но - ко всему синтаксису сложного предложения; а так как из бахтинского анализа следует, что без обращения к простому предложению диалогическое изучение сложных предложений невозможно (см. последнюю синтаксическую трансформацию только что проанализированного предложения, которая является простым предложением), то сфера действия диалогического подхода "молчаливо" расширяется здесь М.М.Б. до всего синтаксиса в целом, то есть диалогическому подходу придается универсально-языковой статус. (См. также прим. 19).
19. В черновой (бахтинской) рукописи статьи имеется более подробный перечень вопросов синтаксиса, требующих обязательной, по мнению М.М.Б., стилистической интерпретации: "Подобное стилистическое освещение совершенно обязательно при изучении всех остальных обособленных оборотов (и соответствующих замен), при объяснении вопроса о месте придаточного предложения (перед главным, после или внутри), при изучении сложных предложений с несколькими придаточными (стилистическое значение форм соподчинения и последовательного подчинения) и в ряде других случаев*.
20. О вероятной причине выбора М.М.Б. именно бессоюзных сложных предложений в качестве объекта стилистического анализа в данной статье см. общую преамбулу. Из упомянутых трудов Потебни, Шахматова, Пешковского, скорее всего, имеются в виду следующие: Потебня А. А. Из записок по русской грамматике, IV М.-Л., 1941, с. 110-116; 2 изд.: М., 1977, с. 132-140; Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. Л., 1941; Пешковский А. М. Вопросы методики родного языка, лингвистики, стилистики. М.-Л., 19о0, с. 95-108, 133-161, 154-158; Русский синтаксис в научном освещении. М., 1914 (1 изд.), М., 1956 (7 изд.). С формальной точки зрения ближе всего к бахтинскому пониманию природы бессоюзного сложного предложения находится трактовка не упомянутого здесь В. В. Виноградова, рассматривавшего проблемы бессоюзного соединения предложений в связи с анализом стилистических функций 4юрм глагольного времени
(Виноградов В. В. Стиль "Пиковой дамы". - Виноградов В. В. Избранные труды. О языке художественной прозы. М., 1980, с. 232-233). Однако в содержательном отношении интерпретация Виногра довым бессоюзных предложений (в полном соответствии с "монологическим" характером его общей языковой концепции - см. прим. 3 к Д II) противоположна бахтинской: Виноградов видит в бессоюзных конструкциях не диалогическое взаимодействие двух "голосов", а "субъектные перемещения сфер повествования" в рамках единого монологического сознания, то есть чередование разных планов одного и того же (авторского) сознания.
Следует иметь в виду, что используемый М.М.Б. в данной статье термин "бессоюзное сложноподчиненное предложение" в настоящее время вышел из употребления. В свое время этот термин сохранялся в школьной практике в соответствии с преобладающей трактовкой бессоюзия как разновидности сложносочиненных и сложноподчиненных предложений с опущенными сочинительными и подчинительными союзами (А. А. Потебня, А. М. Пешковский, А. А. Шахматов, Л. В. Ще-рба). С 50-х годов получил распространение взгляд на бессоюзное предложение как на самостоятельный структурно-семантический тип сложного предложения (Н. С. Поспелов, В. В. Виноградов), что повлекло за собой отказ от деления бессоюзных сложных предложений на сложносочиненные и сложноподчиненные (см. Поспелов Н. С. О грамматической природе и принципах классификации бессоюзных сложных предложений. - Вопросы синтаксиса современного русского языка. М., 1950, с. 338-354). В школьном преподавании эта смена ориентации в изучении бессоюзных предложений и соответствующая замена терминов была зафиксирована в Программах по русскому языку и литературе на 1954/1955 г., то есть позже написания М.М.Б. данной статьи.
21. Далее в бахтинской рукописи следует новый раздел, отмеченный римской цифрой II; в "писарском" варианте граница между разделами обозначена более широким пробелом.
22. В соответствующем месте черновой рукописи имеется следующее добавление: "Вообще характерно крайне редкое употребление двоеточия и тире в письменной речи учащихся. Они употребляют их почти исключительно только в простом предложении с однородными членами и обобщающим словом (тире еще и при пропуске связки). Учащиеся не умеют пользоваться сложными конструкциями, где нужны эти знаки*.
23. М.М.Б. приводит примеры из: первый - Пушкин А. С. "19 октября"; второй - Пушкин А. С. "Евгений Онегин" (гл. V, XVIII); третий - Гоголь Н. В. "Мертвые души" (Т I, гл. XI).
Первоначально, как это видно из черновика, М.М.Б. планировал положить в основу статьи анализ большего количества предложений: 1) Печален я: со мною друга нет; 2) Он засмеется - все хохочут, Он бровь нахмурит - все молчат, 3) Проснулся пять станций убежало назад; 4) Я очень устаю: слишком много у меня работы. Однако уже в процессе написания чернового варианта первоначальный план претерпел изменения: для характеристики типов бессоюзных конструкций оставлены первые три примера, относящиеся к художественной литературе (изъято лишь второе предложение второй рубрики), а четвертый пример, перечеркнутый в черновике волнистой линией, в слегка измененном виде перенесен во втором варианте в другую часть статьи для иллюстрации роли бессоюзных предложений в обиходной речи (см. с. 153). О знаке препинания в третьем предложении см. прим. 31.
24. Ср. аналогичное резко критическое замечание в адрес Пешковского по поводу его "эксперимента" по "механической*, "без соответствующей стилистической переработки*, замене прямой речи косвенной. Такого рода эксперименты оцениваются как "только педагогически скверный и недопустимый метод классных упражнений по грамматике", не имеющий ничего общего с "живой жизнью шаблонов в языке" (МФЯ, 124).
25. Необходимо иметь в виду, что, давал здесь такую "негативную" характеристику подчинительным союзам, М.М.Б. следует доминантной цели настоящей статьи, сознательно сужая область диалогических отношений (см. прим. 15). В "несуженном" же контексте бахтинской лингвистической концепции подчинительные союзы получают иную характеристику: за ними признается (отрицаемая здесь) способность отражать двуголосое строение включающих их в себя предложений (см., в частности, бахтинское описание одной из разновидностей "скрытой чужой речи" - "псевдообъективной мотивировки*, которая основывается именно на диалогическом использовании подчинительных союзов и союзных слов, в СВР, 118).
26. В рамках избранной узкой методической темы и, соответственно, в оправе используемой здесь условной (получужой) терминологии ("эмоциональная драматичность" вместо "диалогических отношений", "холодная логика" - вместо монологизма и др.) бахтинский анализ данного примера ("Печален я: со мною друга нет*) абсолютно самодостаточен. Однако если рассматривать этот анализ в контексте лингвистической концепции м.М.Б. в целом, следует, видимо, обозначить смысловую особенность подразумеваемых здесь М.М.Б. диалогических процессов. Так, хотя трансформированные синтаксические конструкции, представляющие собой сложноподчиненные предложения с при даточными причины ("Я печален, так как (потому что) со мною нет друга*), также несут в себе, согласно общей концепции М.М.Б., безусловные диалогические нюансы, связанные с ориентацией боль-шеи части предложений этого структурного типа на апперцептивный 4юн слушающего (подробнее о бахтинском понимании диалогических отношений, связанных с апперцептивным фоном адресата и обозначенных как "смена точек зрения", см. Гоготишвили л. А. Философия языка М. М. Бахтина. выше цит., с. 153-158), в данной статье М.М.Б. фиксирует внимание на обратном обстоятельстве: на том, что эти трансформированные конструкции до минимума ослабляют насыщенный диалогизм исходного предложения, приближая его к монологическому высказыванию (к обнаженной, выдвинутой на первый план и холодной "логичности"). Это не "противоречие", но - многократно использовавшийся М.М.Б. для объяснения универсальной природы диалогических отношений на чужом для него языке сопротивлявшейся такому нововведению отечественной лингвистики логико-риторический прием "доказательства от обратного": редуцироваться может только то, что существует.
Отмеченная в прим. 15 смысловая особенность настоящей статьи (иллюстрация диалогических отношений в предложении через фиксацию в нем нескольких фокусов внимания или "героев") выразилась здесь в том, что отчетливое двухфокусное строение исходной пушкинской фразы, соответствующее двум частям этого сложного предложения, сменяется в трансформированных конструкциях на свою редуцированную ("почти" однофокусную) форму. В трансформированной конструкции ("Я печален, так как со мною нет друга*) один из формально имеющихся здесь двух фокусов (кругозоров) выражен мощнее, а именно - кругозор "я". "Друг" же фактически теряет здесь статус самостоятельного "героя": даже сама предикативная часть придаточного предложения ("нет*) в смысловом плане относится (то есть предицируется) здесь не столько к "другу*, сколько ко "мне*. важно не то, что "нет друга*, а то, что друга нет "со мною* (мы отвлекаемся здесь от тонкостей имеющихся в лингвистике логико-грамматических толкований различных типов предикативности). Снижение же смысловой роли второго "героя" (друга), а значит и ослабление его потенциального голоса, ведет в свою очередь к снижению драматичности (диалогичности) предложения.
Особо, видимо, следует оговорить и проблему интонации. В работах волошиновского цикла переход интонации на "немой регистр" связывался с усилением диалогичности (так как невозможно адекватно и без потерь проинтонировать вслух внутреннее интерферентное слияние нескольких голосов в формально единой языковой конструкции). В данной же статье, напротив, говорится об интонировании как о самом удобном способе выявления драматизма (диалогичности) фразы. Противоречия, однако, и здесь нет: помимо очевидных преимуществ использования интонации (и жестов) для объяснения сути дела ученикам седьмого класса, нужно иметь в виду и отмеченную выше смысловую особенность настоящей статьи: то, что М.М.Б. полностью отвлекается здесь от тех диалогических отношений, которые привносятся в высказывание извне (см. прим. 15), а именно такие, "привнесенные", виды диалогических отношений труднее всего поддаются интонированию. М.М.Б. ведет здесь анализ фактически вне пушкинского контекста; он фиксирует внимание исключительно на диалогических потенциях самой исследуемой синтаксической конструкции, отсюда - все приходящие извне, в том числе и от контекста, диалогические моменты, которые сразу же проступили бы на поверхность, если бы целью настоящего анализа было стихотворение в целом (как это и происходит в других бахтинских работах), в данном случае безболезненно отсекаются.
27. Во вложенных в черновую бахтинскую рукопись отдельных листках содержится следующее сравнение 1 и 2 предложений с точки зрения различий в их интонационной структуре: "Эмоциональная выразительность вследствие понижения голоса на я (печален я). В "Он засмеется* напротив имеет место повышение, придающее энергию и динамичность*. Сопоставительный анализ интонационных рисунков всех трех примеров и их семантическая интерпретация не нашли отражения в тексте самой статьи.
28. В черновом варианте это предложение выглядит следующим образом: "Событие речи драматически воспроизводит, таким образом, то реальное событие, о котором эта речь рассказывает*.
29. О принципиальном отличии простого сообщения о событии и показа-изображения события, то есть представления его в виде художественного образа, в связи с бахтинской категорией хронотопа см. Хрон., 399.
30. В черновой рукописи фраза имеет продолжение: "(как и в первом примере, мы утрачиваем эмоциональность)*.
Бахтинскии анализ второго примера бессоюзного сложного предложения ("Он засмеется - все хохочут*) с наибольшей прозрачностью иллюстрирует осевую смысловую доминанту данной статьи: универсальность связи между "предметным" (тематическим) и "голосовым" (диалогическим) расслоением предложений. Первый пример ("Печален я: со мною друга нет*) это как бы упрощенная иллюстрация этого положения, так как источником возможного второго "голоса" в высказывании здесь является не непосредственный
"герой" (тема) предложения, а слушающий (такое "узкое" толкование диалогичности не только убедительно и понятно для учеников, но и закреплено в традиционно ориентированных направлениях отече-i-твенной лингвистики). Анализируемый ниже третий пример ("Проснулся - пять станций убежало назад*), напротив, является усложненной иллюстрацией смысловой доминанты статьи (М.М.Б. фиксирует там процесс превращения второстепенных тематических элементов фразы в самостоятельные "фокусы внимания", почти в "героев", то есть интерпретирует факт превращения однофокусного предложения в двухфокусное как формальное условие усиления диалогичности - см. прим. 15). В анализе же данного - второго - примера все подразумеваемые в статье теоретические акценты обнажены почти до физической наглядности: именно здесь становится до конца ясным противопоставление изображения (показа) и простого рассказа; оба "героя" исходного предложения ("он" и "все") здесь не только персонифицированы (в третьем примере второй "герой" - неодушевленная вещь), но прямо являются субъектами действия (в первом примере второй "герои" - "друг" - не активный, но пассивный субъект действия, почти трансформированный в объект); более того: изображенные здесь действия обоих "героев" почти вплотную приближены к прямому словесному действию, что выражено в так называемых речемыслительньгх глаголах ("смеяться", "хохотать"); причем эти речевые действия "героев" не изолированы, а драматически, то есть диалогически, сопряжены (не случайно М.М.Б. использует при описании отношения второго простого предложения к первому глагол "откликается"). Фиксируемая здесь М.М.Б. динамическая драматичность является, таким образом, отдаленным и облегченным предвестником полифонии: в анализируемом примере диалогические отношения устанавливаются между двумя самостоятельными и "чужими" для автора "голосами". До "настоящей" полифонии остается только один, но принципиальный шаг: "герой" должен не только быть изображенным как субъект речемыслительного действия, но должен непосредственно заговорить сам, получив право на свой особый источник смысла в выстраиваемой автором общей смысловой позиции высказывания. (В указанной выше пробной классификации типов диалогических отношений по М.М.Б. представленные во втором примере отношения между редуцированными голосами "героев" могут быть отнесены к разновидности "смен речевых центров" - см. Гоготишвили Л. А., ук. соч., с. 149-153).
В бахтинском анализе данного примера также отразилась отмеченная в прим. 15 специфическая идея настоящего текста о наличии взаимозависимости между количеством "героев" и характером (монологическим или диалогическим) предложения. В признанной в статье за наиболее удачную трансформацию синтаксической конструкции ("Достаточно ему засмеяться, как все начинают угодливо хохотать*) первый "герой" исходного предложения ("он") фактически редуцируется до некоего объектного условия, при котором осуществляются действия второго "героя" ("все*), превратившегося тем самым в центральный фокус предложения в целом (синтаксически это достигается, в частности, переводом первого "героя" в косвенный падеж - "ему*). Таким образом, и здесь, согласно ведущей идее статьи, сведение двухфокусной конструкции к одно-фокусной "логизирует" предложение, то есть усиливает его монологическое звучание. Следует специально отметить, видимо, и то, что М.М.Б. избегает в данной статье давать формально-грамматические названия тем типам связей, которые предполагаются между простыми предложениями в исходных формах анализируемых бессоюзных сложных предложений: разбирая второй пример, М.М.Б. лишь упоминает, что имеющийся здесь логический тип связи иной, чем в первом примере, однако и при анализе первого примера "причинная* зависимость, связывающая простые предложения, также не названа М.М.Б. Первые варианты трансформации второго примера, которые были затем отклонены ("Когда он засмеется, то все хохочут* и др.), выдвигали на поверхность как бы "временные* соотношения между простыми предложениями, которые, конечно, никак не соответствовали смыслу исходной фразы и которые так и не были прямо названы или даже как-либо косвенно обозначены М.М.Б. Игнорируя все такого рода формально-грамматические определения типов логической связи, М.М.Б. ведет учеников (и читателей) к принципиальному для него выводу о том, что никакой тип логических отношений в принципе не может передать всего смыслового состава исходных диалогических отношений. Этот вывод усилен здесь положением о том, что исходные диалогические отношения не могут быть переданы и посредством сколь угодно развернутого лексического обогащения трансформированных конструкций. В своей теоретической перспективе совмещение этих положений ведет к ядру бахтинской лингвистической концепции - к теории непрямого говорения.
31. В "писарской" рукописи и, соответственно, в настоящей публикации в этом примере стоит другой знак - двоеточие. Двоеточие стоит и во всех современных изданиях "Мертвых душ" Гоголя (в том числе и в изданиях 30-х годов). Однако в черновых записях к статье самого М.М.Б., в том числе и в сохранившемся плане открытого урока по русскому языку (см. преамбулу), в этом предложении стоит тире. Если несоответствие между предполагавшимся М.М.Б. знаком препинания и написанием примера в "писарской" рукописи можно объяснить случайной ошибкой "писца" и тем, что М.М.Б. сам не вычитывал этой рукописи, то причина несоответствия пунктуации самого М.М.Б. принятому в то время знаку в официальных изданиях Гоголя кроется, возможно, в том, что, как показывает пунктуационная практика, тире и двоеточие - во многом "авторские" знаки, то есть знаки без жесткого регламента употребления. М.М.Б. мог приводить этот пример "по памяти", отсюда - и авторская пунктуация. (Интересно, что в современном русском языке отмечается тенденция к расширению употребления тире - см. Шапиро А. Б. Современный русский язык. Пунктуация. М., 1974). Если постановка в данном предложении двоеточия более соответствует тяготеющим к жесткому регламенту школьным правилам пунктуации, которые, основываясь на логико-синтаксическом анализе, выявляющем между частями такого рода предложений временные и изъяснительные отношения, предписывают для их обозначения именно этот знак (М.М.Б. же вообще избегает в данной статье каких-либо названий для типов логической связи между простыми предложениями - см. прим. 30), то постановка М.М.Б. тире может иметь диалогическую мотивировку: тире как бы "отодвигает" вторую часть предложения от первой, создает между фокусами внимания ("героями") "незамещенное" пространство, зрительно соответствующее паузе, то есть ту дистанцию, которая необходима для установления между "героями" диалогических отношений (подробнее см. прим. 32)
Интересно, что в дореволюционных изданиях сочинений П. В. Гоголя (см., напр., Н. В. Гоголь. Сочинения Н. В. Гоголя. Изд. 15. СПб., 1900. Т. 5, с. 222) в разбираемой здесь гоголевской фразе тоже - как и у М.М.Б. - стоит тире.
32. Хотя в контексте обычных стилистических анализов, основанных на традиционном понимании тропов, третье предложение ("Проснулся - пять станций убежало назад*) представляется самым простым и наглядным примером (именно так оно как бы оце пивается и в самой статье), однако, с точки зрения специфики бахтинской диалогической стилистики, данное предложение, напротив, должно быть отнесено к завуалированным усложненным случаям. Это обстоятельство связано с тем, что М.М.Б. здесь в очередной раз выходит - конечно, не проговаривая это сколь бы то ни было открыто - к проблеме базовых лингвистических универсалий (см. прим. 15). В данном случае М.М.Б. как бы мимоходом проблематизирует лежащую в сердцевине оспариваемого им типа лингвистического мышления традиционную теорию тропов (в частности, метафор). Если вскрыть диалогический подтекст бахтинского анализа этого примера, то окажется, что в гоголевской фразе метафора выполняет отнюдь не ту роль, которая мыслится за ней в традиционной теории тропов, но особую синтаксическую функцию, имеющую самое прямое отношение к д и алогизму, а именно: гоголевская метафора эксплицирует в "однофокусном" событии его диалогические ("двухфокусные") потенции. В целях сугубо логического удобства пояснения этого положения целесообразней интерпретировать бахтинский анализ в обратной перспективе: не от исходного - к трансформированному предложению, а от трансформации - к исходному примеру. Как и во всех предыдущих случаях, в трансформации, признанной наиболее удачной ("Когда я проснулся, то оказалось, что я проехал уже пять станций*), в фокусе внимания находится один "герой" - "я", причем М.М.Б. целенаправленно ведет здесь рассуждение к тому, чтобы получить в конечном счете именно однофокусную трансформацию. Производится даже специальная - как бы инициированная учителем и одобренная учениками - последняя синтаксическая процедура: перевод словосочетания "пять станций* с синтаксического места подлежащего на место дополнения, что окончательно лишает это сочетание статуса самостоятельного "героя". В исходной же гоголевской фразе "героев" - два (скрытое здесь за глагольной формой "я" и "пять станций*), и именно эта двухфокусность и дает возможность драматического прочтения фразы, обеспечивает показ (изображение) события, а не просто рассказ о нем (как в трансформированной конструкции). Фактически М.М.Б. как бы раскрывает механизм осуществленной "мастером слова" (Гоголем) процедуры превращения однофокусного предложения в двухфокусное. Отсюда и как бы преувеличенная бахтинская оценка вполне обычного, можно сказать, "рядового" (с точки зрения традиционной теории тропов) гоголевского метафорического приема как "смелого гоголевского жеста". М.М.Б. акцентирует этой оценкой внимание на том, что в составе живой, семантически богатой речи тропы - это не просто некий перенос значения по смежности, сходству, аналогии и пр., то есть не просто явление лексической семантики, а особый синтаксический прием, способный в том числе и к выполнению прямо диалогических функций: к превращению второстепенных элементов монологической по синтаксической структуре фразы в самостоятельные с, стремясь тем самым к созданию двуголосой конструкции. Вместе с тем, сама идея "первичности" высказывания (точнее - речевого взаимодействия) уже звучала в более ранних работах, то есть М.М.Б. использует двуголосые конструкции там, где для них существует "разрешающий" смысловой (но не обязательно языковой! - см. общую преамбулу) фундамент в его собственной концепции. Ср. созданные М.М.Б., ио впоследствии так и не использованные терминологические гибриды, которые не опираются на такой фундамент - прим. 11 к Д, прим. 62, 87.
15. ВС, 78. Редкое у М.М.Б. прямое упоминание Виноградова, объясняемое, вероятно, тем, что вследствие известной логической и терминологической текучести виноградовских текстов, в частности - спонтанного употребления терминов "предложение", "высказывание", "речь", "речевое целое" и т. д., М.М.Б. специально зафиксировал здесь, что все-таки именно предложение является, по Виноградову, единицей речевого общения.
Ниже опущены прямые цитаты и неоткомментированное изложение отдельных фрагментов виноградовской статьи с упоминанием получившей отклик в РЖ теории коммуникации Карцевского (ВС, 83) и книги Е. С. Истриной "Вопросы учения о предложении по материалам архива А. А. Шахматова" (ВС, 89).
16. Список функций интонации в предыдущем абзаце дан по Виноградову (ВС, 9Г), настоящий абзац - бахтинское резюме виноградовской оценки шахматовской теории коммуникации и предложения (ВС, 92). Ср. эту оценку с бахтинским пониманием соотношения предметной и экспрессивной сторон речи (прим. 16 к Д-/7).
17. Настоящий абзац является дословным фрагментом из предпоследнего абзаца виноградовской статьи о Шахматове (ВС, 126). Разрядка бахтинская. Вероятно, эта отрывочная цитата, не содержащая никаких упоминании об оценке Шахматова, что было непосредственной темой ее виноградовского источника, приведена М.М.Б. в целях фиксации пресуппозиций самого Виноградова (отмечены разрядкой), которые М.М.Б. впоследствии будет оспаривать.
18. Начиная с этого абзаца, М.М.Б. переходит - без всяких помет - к беглым записям в связи с чтением статьи В. П. Сухотина "Проблема словосочетания в современном русском языке" из того же сборника (ВС. 127-183). Книга М. Н. Петерсона упоминается Сухотиным на с. 136. Следующие ниже четыре абзаца - либо сжатое изложение, либо прямые цитаты из статьи Сухотина (сс. 152, 162, 176), которые приводятся М.М.Б., вероятно, в качестве иллюстрации аморфного и недиф4>еренцированного употребления терминов выска зывание, предложение, экспрессия и т. д.
19. М.М.Б. перешел здесь к записям по поводу третьей статьи Ви ноградова в том же сборнике ("Понятие синтагмы в синтаксисе рус ского языка". - ВС, 183-257). Цитата из С. О. Карцевского приведена Виноградовым на с. 190 (у Виноградова указан также опущенный здесь М.М.Б. номер страницы в работе Карцевского - 14). М.М.Б. использует эту цитату в РЖ (см. прим. 42 к РЖ).
20. Весь абзац - незакавыченная прямая цитата из Виноградова (ВС, 190).
21. Двуголосая гибридная конструкция. Ср. у Виноградова: "Синтагма уже дана в момент речи, это - готовый элемент языка. Предложение же создается, творится в момент речи" (ВС, 202). О категориальной паре "дано - создано* в понимании М.М.Б. см. прим. 17 к ПТ.
22. Данный и предшествующий абзацы - бахтинский коллаж приведенных Виноградовым цитат из Л. В. Щербы (ВС, 210-212). Понимание синтагмы как категории стилистического синтаксиса неоднократно будет упоминаться М.М.Б. впоследствии.
23. Предыдущий абзац - фиксация мнения Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова в изложении Виноградова (ВС, 215-216), настоящий - позиции А. Н. Гвоздева (ВС, 218). Об отношении М.М.Б. к А. Н. Гвоздеву см. прим. 15 к РЖ.
24. Цит. по ВС, 227. О категориальной паре "значение - смысл* у М.М.Б. см. прим. 44 к РЖ. Ниже опущены цитаты из указанной статьи Н. Г. Морозовой (ВС, 227-228) и из также разбираемой Виноградовым статьи Е. В. Кротевича "К вопросу о синтагматическом членении речевого потока" (ВС, 232). Ниже эта статья будет указана М.М.Б. Хотя словосочетание "речевой поток* было достаточно употребительно в то время (см., напр., И. И. Мещанинов, ук. соч., сс. о, 97 и др.) и сам М.М.Б. уже использовал его выше (с. 243; встречалось оно и в МФЯ, 103, 107 и др.), но вероятно все же, что выбор этого словосочетания М.М.Б. в качестве одного из основных примеров аморфности лингвистических понятий (РЖ, 171) был стимулирован именно этой статьей Кротевича, где ему придается почти терминологический статус.
25. Первое указание на источник цитаты, что связано, вероятно, с тем, что данное положение Виноградова аккумулирует в себе те моменты его позиции, с которыми М.М.Б. принципиально не соглашался. В частности, выражение "кусочек действительности* несколько раз будет всплывать в бахтинских текстах как оспариваемая "рассеянная чужая речь". См., напр., прим. 42.
26. Дословная цитата из статьи Кротевича (см. выше), данная по ВС, 247-248. О щущение содержательной и даже терминологической близости позиции Кротевича к бахтинской теории высказывания разрушается при сравнении их исходных стимулов и конечных целей, для Кротевича предложение оставалось в центре внимания, и речь при этом шла об изменении в способах членения предложения (в частности, на особо понимаемые им синтагмы), а не о выделении другой (как у М.М.Б.) единицы речевого общения. Отзвуки негативного бахтинского отношения к теории синтагмы как единицы речевого потока см. в РЖ, 172, 176. Вместе с тем позиция Кротевича все же ближе М.М.Б., чем позиция Виноградова, который весьма критически оценивал приведенный здесь М.М.Б. вывод Кротевича, имеющий формальное сходство с бахтинской концепцией (ВС, 247).
Ниже вплоть до отбивки идут (с указанием источника) прямые цитаты из этой статьи Виноградова, которые приводятся здесь полностью ввиду их показательности для сопоставления бахтинской и виноградовской позиций.
27. Виноградовскал аллюзия к сталинским работам - см. прим. 13 к Д-1.
28. Последний абзац виноградовской статьи. При всей внешней схожести приведенных цитат с бахтинской позицией именно в них зафиксировано главное, принципиальное различие: установка Виноградова "от частного к общему" (от синтагмы к сложным речевым единствам) и бахтинская установка "от общего к частному" (сначала выделение реальной единицы речевого общения, то есть высказывания, и лишь затем от нее - установление более частных языковых закономерностей). М.М.Б. оспаривал подход "от частного к общему" в том числе и потому, что в рамках этого подхода невозможно адекватно оценить значимость для высказывания всех форм его внешней и внутренней реакции на чужую речь. См. прим. 38.
29. Статья Н. С. Поспелова, с чтением которой связаны четыре (следующих ниже абзаца, помещена в том же сборнике - ВС, 321-338. М.М.Б. цитирует здесь сс. 323 и 326 этого издания. Несогласие М.М.Б. с поспеловским понятием "сложного синтаксического целого*- объясняется теми же причинами, которые обусловили его несогласие с виноградовскими разработками в этой области (см. прим. 28). Следует отметить, что из всех предлагавшихся в то время терминов для обозначения единиц речи, более крупных, чем предложение, именно поспеловский термин "сложное синтаксическое целое" (ССЦ) наиболее привился в отечественной лингвистике, активно используясь вплоть до последнего времени и составляя основную конкуренцию бахтинскому "речевому жанру". Ниже опущен краткий конспект книги А. А. Шахматова "Синтаксис русского языка" (Л., 1941).
30. Состав идей этого и двух предыдущих абзацев не был реализован в РЖ. Тематически эти идеи входят в - условно - антирелятивистический пласт бахтинской общефилософской позиции, разработанный в меньшей степени, чем ее диалогический и полифонический пласты (см. прим. 39 к ПТ). В стилистическом же отношении здесь в очередной раз просматривается выражение "своего" содержания через "чужой" язык (в данном случае - виноградовский). При не учитывающем постоянную двуголосость бахтинских записей терминологическом "захвате" содержания данного фрагмента в полную собственность читателя здесь ошибочно можно было бы увидеть идею независимости экспрессивной функции от коммуникативной (см.
.'И См. прим. 4. Ниже опущены разрозненные цитаты из Ленина, Гумбольдта (использована в /*Ж, 167-16&) и Соссюра.
32. Содержание абзаца не использовано в РЖ. Вместе с тем здесь '"проговорены" некоторые специфические проблемы, возникавшие перед М.М.Б. в связи с окончательно произведенным к настоящему моменту выбором в качестве логических декораций для РЖ дихотомии "система языка - речь" (см. прим. 24 к Д-1).
33. Ниже опущен фрагментарный конспект книги Ф. де Соссюра "Курс общей лингвистики" (М. 1933), лишь однажды прерываемый авторской фразой М.М.Б., которую можно расценивать как емкую характеристику понимания Соссюром объекта лингвистики в специ фически бахтинских терминах: "Речевая цепь в пределах одн<>?о высказывания без смены речевых субъектов*.
34. Одна из отдельных и специальных тем, заявленных в подготовительных материалах, но практически не реализованная в РЖ. См список основных признаков высказывания на с. 263. О возможной связи бахтинской категории "нового* с общелингвистической пробле мой предикативности см. прим. 1.
35. Заявленная здесь и в других местах рабочих записей тема "историчности* осталась в РЖ не реализованной. Характерно, что М.М.Б. использует понятие историчности как частичный аналог собы тийности (о событийности см. прим. ИЗ).
36. Свидетельство "заказного" характера статьи - см. преамбулу к РЖ.
37. Сверху над "выполнением* надписано "осуществление*.
38. Имеется, вероятно, в виду, что виноградовская синтагма не учитывает проблему целого высказывания и его отношение к чужим высказываниям - см. прим. 28.