Вера Полозкова. понравились ее стихи
Ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы – чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы. Ты затем с ним и говорила, и делила постель одну – чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идешь ко дну. Ты еще одна самка; особь; так чего поднимаешь вой? Он еще один верный способ остро чуять себя живой.
— Разлюбила тебя, весной еще. — Да? Иди ты! — Новостные сайты читай. — С твоими я не знаком. И смеется. А все слова с тех пор — паразиты: Мертворожденными в горле встают комком. — Разлюбила тебя, афишами посрывала! — Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь. И молчит, выдыхая шелковый дым устало, И уходит, как из запястья уходит пульс.
Никогда не боялась боли — только лжи. Никому не желала смерти. Лишь себе. Я прошу у небес так мало… Да, тебя.
Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, ты умел еще улыбаться и подпевать. Я же и так спустя полчаса уеду, а ты останешься мять запястья и допивать. Я же и так умею справляться с болью, хоть и приходится пореветь, к своему стыду. С кем ты воюешь, мальчик мой, не с собой ли. Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту.
На, хочешь, бери – глазищи, как у борзой. Сначала живешь с ней – кажется, свергли в ад. Но как-то проснешься, нежностью в тыщу ватт Застигнутый, как грозой. звонит ближе к полвторому, подобен грому телефон нащупываешь сквозь дрему, и снова он тебе про ерему, а ты ему про фому. сидит где-то у друзей, в телевизор вперясь. хлещет дешевый херес. городит ересь. и все твои бесы рвутся наружу через отверстия в трубке, строго по одному. «диски твои вчера на глаза попались. пылищи, наверно, с палец. там тот испанец и сборники. кстати, помнишь, мы просыпались, и ты мне все время пела старинный блюз? такой – уа-па-па… ну да, у меня нет слуха». вода, если плакать лежа, щекочет ухо. и падает вниз, о ткань ударяясь глухо. «давай ты перезвонишь мне, когда просплюсь». бетонная жизнь становится сразу хрупкой, расходится рябью, трескается скорлупкой, когда полежишь, зажмурившись, с этой трубкой, послушаешь, как он дышит и как он врет – казалось бы, столько лет, а точны прицелы. скажите спасибо, что остаетесь целы. а блюз этот был, наверно, старушки эллы за сорок дремучий год.
не дрожи, моя девочка, не торопись, докуривай, не дрожи, посиди, свесив ноги в пропасть, ловец во ржи, для того и придуманы верхние этажи; чтоб взойти, как на лайнер – стаяла бы, пропала бы, белые перила вдоль палубы, голуби, алиби – больше никого не люби, моя девочка, не люби, шейни шауи твалеби, let it be.
Иногда я думаю, что с тебя Началась череда всех вот этих холодных и милых Вежливых, усталых, кривых ухмылок Мальчиков, что спят со мной, не любя. Просто ты меня больше не защищаешь. Вероятно, ты то же самое ощущаешь, Где-то в самой чертовой глубине – Хотя дай тебе Бог, чтоб не.
Ты просишь: — Можно я поживу у него пока? Надеясь: — Можно я поживу с ним? Глотая: — Можно я поживу в нем?…
Полно, деточка, не ломай о него ногтей. Поживи для себя, поправься, разбогатей, А потом найди себе там кого-нибудь без затей, Чтоб варить ему щи и рожать от него детей, А как все это вспомнишь – сплевывать и креститься. Мол, был месяц, когда врубило под тыщу вольт, Такой мальчик был серафический, чайльд-гарольд, Так и гладишь карманы с целью нащупать кольт, Чтоб когда он приедет, было чем угоститься.
Им казалось — презреннее всех, кто лжет, Потому что лгать — это методично тушить о близкого страх; наносить ожог Он ей врет, потому что якобы бережёт А она возвращает ему должок У него блэк-джек, у нее какой-то другой мужик Извини, дружок Им казалось, что если все это кончится — то оставит на них какой-нибудь страшный след: западут глазницы, осипнет голос, деформируется скелет, им обоим в минуту станет по сорок лет. Если кто-то и выживает после такого — то он заика и инвалид. Но меняется только взгляд, ни малейших иных примет. Даже хочется, чтоб болело… … но не болит
Умрёшь… да, когда-нибудь… но пока дыши. Ты только не пиши мне, пожалуйста… не пиши… Никакой души не хватит… усталой моей души…
как одна смс делается эпиграфом долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими почему мы всегда чудовищно переигрываем, когда нужно казаться всем остальным счастливыми, разлюбившими
Хвалю тебя, говорит, родная, за быстрый ум и веселый нрав. За то, что ни разу не помянула, где был неправ. За то, что все люди груз, а ты антиграв. Что Бог живет в тебе, и пускай пребывает здрав. Хвалю, говорит, что не прибегаешь к бабьему шантажу, За то, что поддержишь все, что ни предложу, Что вся словно по заказу, по чертежу, И даже сейчас не ревешь белугой, что ухожу. К такой, знаешь, тете, всё лохмы белые по плечам. К ее, стало быть, пельменям да куличам. Ворчит, ага, придирается к мелочам, Ну хоть не кропает стишки дурацкие по ночам. Я, говорит, устал до тебя расти из последних жил. Ты чемодан с деньгами – и страшно рад, и не заслужил. Вроде твое, а все хочешь зарыть, закутать, запрятать в мох. Такое бывает счастье, что знай ищи, где же тут подвох. А то ведь ушла бы первой, а я б не выдержал, если так. Уж лучше ты будешь светлый образ, а я мудак. Таких же ведь нету, твой механизм мне непостижим. А пока, говорит, еще по одной покурим И так тихонечко полежим.
Как у него дела? Сочиняешь повод И набираешь номер; не так давно вот Встретились, покатались, поулыбались. Просто забудь о том, что из пальца в палец Льется чугун при мысли о нем — и стынет; Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет Перед глазами; смейся, смотри на город, Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот, Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы — Это потом коснется, потом приснится; Двигайся, говори; будет тихо ёкать Пульс где-то там, где держишь его под локоть; Пой; провоцируй; метко остри — но добро. Слушай, как сердце перерастает ребра, Тестом срывает крышки, течет в груди, Если обнять. Пора уже, все, иди. И вот потом — отхлынуло, завершилось, Кожа приобретает былой оттенок — Знай: им ты проверяешь себя на вшивость. Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок. Ты им себя вытесываешь, как резчик: Делаешь совершеннее, тоньше, резче; Он твой пропеллер, двигатель — или дрожжи Вот потому и нету его дороже; С ним ты живая женщина, а не голем; Плачь теперь, заливай его алкоголем, Бейся, болей, стихами рви — жаркий лоб же, Ты ведь из глины, он — твой горячий обжиг; Кайся, лечи ошпаренное нутро. Чтобы потом — спокойная, как ведро, — «Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро».
Пусто. Ни противостоянья, Ни истерик, ни кастаньет. Послевкусие расставанья. Состояние Расстоянья — Было, билось — и больше нет. Помолчали — и стал ничей. Жаль. Безжизненно, безнадежно. Жутко женско и односложно: Был так нужен, А стал Чужой. встречу — конечно взвизгну да обниму. время подуспокоило нас обоих. хотя всё, что необходимо сказать ему до сих пор содержиться в двух обоймах.
Каждая наша встреча – под ребра нож, Острый клинок все глубже в моей груди. Я не люблю тебя — только это ложь. И улыбнусь: «Пожалуйста, уходи».
А вчера уехал мой друг. Наверное, единственный. По крайней мере, только он знал, какие пирожные я люблю больше всего. Когда нам было лет по шесть, он как-то сказал:"Ты для меня — самая важная женщина. Важнее мамы и жены, когда она будет". Вот вчера он уехал в Питер к своей девушке. Она оказалась еще важнее. -->