Константин Богомолов: «Это не власть инертна, это мы инертны»

Софико: Ты провоцируешь своего зрителя?

Константин: Наверное, в какой-то степени провоцирую.

Софико: Это не умышленно?

Константин: Нет, почему же? Иногда умышленно, иногда неумышленно. Я не рискую, я делаю расчет. Когда я осознанно провоцирую, я точно предугадываю реакцию.

Софико: Надо отдать должное, ты действительно никакую скидку зрителям не делаешь, ты вообще не заигрываешь.

Константин: Делаю и заигрываю.

Софико: А у меня ощущение, что ты бескомпромиссный и тебе абсолютно все равно, готовы ли зрители что-то воспринять или не готовы.

Константин: Я иду на миллион компромиссов. Если бы я был тотально индифферентен к реакции, то не было бы успеха. Я выстраиваю стратегию и делаю вещи, которые могут вызвать бешенство, но в следующий раз я сделаю вещь, которую так или иначе примут. Я знаю экономику зрелищ, на которых из 800 человек 150 или 200 уходят во время спектакля, и благодаря их возмущению и громкому хлопанью дверьми приходят другие 400 зрителей. Я все это знаю.

У меня крайне консервативные взгляды и ценности, я очень романтичный человек, я могу быть даже сентиментальным. И я крайне нетерпимый, нетолерантный человек.

Софико: То есть ты провоцируешь реакцию твоего зрителя на тот или иной спектакль по продуманной схеме?

Константин: Нет схемы, я сам себе схема, я сам то чувствилище, которое хорошо понимает и просчитывает зрителя. Я не могу это никому передать.

Софико: Я тебя воспринимаю как подростка-вундеркинда: ему скучно, и он придумывает дико сложную игру – свою систему координат с правилами, взаимоотношениями, законами. И одна из важных составляющих этой игры – эксперимент над зрителем.

Константин: Все так. Есть одна очень простая вещь, которую я иногда повторяю, но вывод из этого попытаюсь наконец сформулировать. Театр – это для меня чужое дело и чужой, иностранный язык. Я действительно с этим играю. Театр для меня большая игра. Часть этой игры заключается в том, что я в какие-то моменты исповедуюсь, в какие-то моменты я подхожу к предельно индивидуальному личному высказыванию, но все равно это часть большой игры.

Софико: Человек, который ходит на твои спектакли, наверняка думает: у Богомолова столько фобий, столько комплексов.

Константин: Это ваши фобии и ваши комплексы. Не мои. Когда я говорю об исповедальности, это значит, что я могу быть слишком откровенным с вами, сказать, что в вас кроются различные страхи и переживания. Моя исповедальность – это моя небоязнь с вами поссориться в какую-то секунду. С тобой, например, с человеком, который ходит на мои спектакли, который мне приятен, важен, интересен. Когда ты приходишь в зрительный зал, ты уже не мой друг. Ты для меня предмет моей игры, я с тобой играю.

Софико: А мне всегда казалось, что у тебя нет никаких фобий и комплексов как раз потому, что каждый спектакль для тебя – процесс исповеди и причащения и от спектакля к спектаклю ты от этого всего избавляешься.

Константин: Нет. Я психически здоровый человек. Вот в тебе есть фобия, в тебе (я сейчас о тебе как о зрителе) какое-то говнецо ворочается. Я достаточно здоров и уверен в себе, и я могу взять и ткнуть тебя носом в это говнецо. Мне не надо носом тыкаться в свое. Я его не в театре перерабатываю, и театр мне нужен не для того, чтобы перед вами свое раскрывать. Спектакль «Князь» не обо мне, а о вас.

Софико: Тогда от обратного. Вот у меня есть любимые режиссеры. Признаюсь, это не ты. Есть спектакли, которые гораздо больше резонируют с моим внутренним миром, чем твои. Но при этом я на твои хожу гораздо чаще, чем на те, потому что для меня твои работы – как американские горки: не знаешь, когда взлетишь, когда упадешь, когда тебя вырвет.

Константин: Значит, мне удается что-то в тебе зацепить, что-то в тебе самой открыть, в чем ты себе не признаешься.

Софико: Не спорю. А в тебе что-то может подобные эмоции вызвать?

Константин: Нет, ничто меня не выворачивает, не вызывает трясучку и желание плакать. Есть вещи, которые со мной совпадают. Вот я сижу в кинозале и думаю: как это он всех вас классно сцепил, как он здорово по вам по всем ударил. Я говорю «вас», а не «нас», потому что себя я в это не включаю: я пока, прости за наглость, не нашел того человека, который бы мне сказал про меня больше, чем я сам о себе знаю.

Софико: Мне казалось, что ты сама самонадеянность.

Константин: Я тебе больше скажу. Может быть, я один из самых традиционалистских людей в художественной тусовке. У меня крайне консервативные взгляды и ценности, я очень романтичный человек, я могу быть даже сентиментальным. И я крайне нетерпимый, нетолерантный человек. Но это не значит, что я не могу произвести суператаку на те вещи, которые для меня очень важны.

Софико: У тебя есть друзья?

Константин: Нет. Я ни с кем не советуюсь. Я достаточно замкнутый человек, закрытый. Иногда родители не в курсе, что я ставлю и где – узнают из соцсетей.

Софико: Расскажи про систему актерской игры, которую ты создал: не играть, а просто быть, существовать на сцене. Как дорого тебе обходится эта система, по которой приходится учить актеров не надрывать связки и не выворачивать душу?

Константин: Это основная часть моей эстетики и того, что я делаю с людьми в репетиционном процессе.

Софико: Но среднестатистическому зрителю это непонятно: ну, типа, нет актерской игры, режиссер недокрутил, недоработал. Ладно зритель, но ведь есть и критики, которые этого тоже не видят.

Константин: Всех надо обучать. Всех! Когда-то про мои спектакли писали, что это хрен знает что. Сейчас стало более менее понятно, что я вообще-то хорошо работаю с актерами. Так я и десять лет назад хорошо с ними работал. Я не буду говорить, что не помню этих статей. Я помню. Я даже формулировки помню. И эти тексты – вредительство: человек, который их написал, отнял у меня какое-то количество времени и сил, которые я должен был компенсировать, он ослабил веру актера в меня, ослабил веру дирекции в меня, ослабил мои возможности продвигать то, что я делаю. А теперь другие режиссеры начинают по-другому работать с актерами и оценивать их труд. Были люди, которые мне мешали. Я это помню, но помню как менеджер, а не как обидчивый юноша.

Софико: Ты сам говоришь, что режиссер – это характер, а не талант. С одной стороны, ты абсолютный новатор, не трус. С другой стороны, ты самонадеянный, циничный персонаж, который еще умудряется вести бурную светскую жизнь. Ты постоянно мелькаешь на страницах «Татлера». Как будто у тебя раздвоение личности. Может, ты и контролируешь эту пограничность, но она все равно очень заметна.

Константин: Что ты хочешь от меня услышать? Почему я и там и там?

Софико: Да. Например, я всегда верила Балабанову, потому что он единственный режиссер, которого я никогда не видела на Мартини-террасе и который жил по тем правилам, по которым снимал кино.

Константин: Ты меня сейчас судишь с точки зрения чьих-то правил. А ты можешь допустить, что я сам свои правила устанавливаю? Я могу взять и убить свою карьеру в Германии: после трех месяцев репетиций уехать и не вернуться, потому что мне и эмоционально, и физически плохо там. Я могу пойти на непонятную тусовку, болтать там с красивыми женщинами и получать удовольствие от того, что все мне радуются.

Софико: Твой конек – это работа со словом, в этом ты гений. Почему ты не пишешь свои пьесы, а переделываешь чужие тексты?

Константин: Здрасте, приехали. «Мушкетеры. Сага» – это полностью написанный мною текст. Там нет ни слова привлеченного, ни одной цитаты. Это огромная пьеса. В «Волшебной горе» тотально мною написанный текст. Поставленный в Латвии «Ставангер», который ездил на Венский фестиваль, – это опять же только мною написанный текст.

Софико: Ты можешь переформатироваться именно в драматурга, даже, может быть, давать свои пьесы кому-то другому?

Константин: Нет, не могу, потому что пьеса создается вместе со спектаклем, она рождается в работе над спектаклем. Я репетирую с актерами, пишу тексты под конкретных людей. Мне это важно.

Софико: Мне кажется, писать – это для тебя важнее, чем быть режиссером.

Константин: Да. Дай мне много-много денег, Софико, купи мне дом на берегу моря, и я буду сидеть там и писать тексты.

Софико: Это не ответ, а отмазка. Ты же никогда не пробовал зарабатывать именно написанием текстов. Константин: Это ж сколько надо прожить? Я же писал с двенадцати до семнадцати лет, потом у меня был огромный перерыв. Когда я пришел в театр, утвердился, я через него зашел в литературу снова. Иначе я бы долго-долго вертелся в этой литературной тусовке, как в болоте, варился и варился бы.

Софико: Честно скажу, я не понимаю, почему ты не даешь себе делать либо одно, либо другое на полном серьезе?

Константин: Потому что пьесы – это не мое. Мое – стихи. Это единственное, что я делаю абсолютно серьезно!

Софико: То есть серьезная история для тебя – это поэзия, но при этом ты играешь в театр и в драматурга, чтобы зарабатывать деньги.

Константин: Не только. Театр дает удовлетворение моим страстям, амбициям, любви к игре и т.д.

Софико: Получается, что ты проживешь всю жизнь, проходя вот так по поверхности, никогда не погружаясь полностью во что-то, поскольку это погружение несет за собой ответственность.

Константин: Что за бред? Я себя не сравниваю, но вот какой-нибудь Франц Кафка, сидя по ночам, писал, а потом днем ходил на службу, деньги зарабатывал. Он не погружался, что ли? От него не осталось, что ли, ничего? Ты спроси его: фиг ли вы ходите в присутствие, сядьте и пишите – может, у вас получится этим заработать? От меня останется то, что я делаю, – это во-первых. А во-вторых, в театре будут люди, которые получат от меня огромную свободу, технологии, идеи, мысли и понимание того, что вот так делать можно. После меня останутся актеры, которые по-другому станут играть.

Софико: Давай немножко про технологии. Я сейчас про Серебренникова хочу поговорить. Для обывателей в такой эстетике, где песни Стаса Михайлова, Евангелие и Фауст – это часть одного и того же, – существуете только ты и Кира. Я понимаю, что вы разные, но вас постоянно сравнивают. Со стороны это выглядит как здоровая, классная конкуренция. Я про ситуацию до ареста говорю.

Константин: Я уважаю то, что он делает, я нежно люблю его как человека. Но мы разные с Кириллом. Мы разные в подходах к менеджированию собственной судьбы, в том, как у нас играют артисты. Ему будет категорически не нравиться то, что я делаю с артистами, и наоборот. Это нормально. Мы разные и в театральной эстетике. Цитатность, лоскутность и комбинированность разных пластов, разных текстов – общее место в современном искусстве. Более-менее мы совпадаем в определенной тусовочной успешности. Но в остальном мы радикально отличаемся.

Софико: Почему тогда ты играешь в «Машине Мюллер», если тебе не нравится то, что он делает с актерами?

Константин: Я теперь примерно знаю, что испытывают актеры в работе с режиссером, когда работают на сопротивление.

Софико: Ты же мог соскочить с этой истории – поиграл и ушел.

Константин: Нет. Я режиссер. Режиссер – гораздо более ответственное существо, чем актер. Я не могу соскочить с истории, на которую подписался. Мне бы не нравилось то, как я существую в «Машине Мюллер», если бы я был режиссером этого спектакля. Но я уважаю Кирилла как режиссера, доверяю ему и делаю то, что он просит.

Софико: Сейчас будет мировая премьера «Нуреева» (интервью было записано до премьеры. – Правила жизни) на исторической сцене Большого театра, а режиссер без доказанной вины останется под домашним арестом. Беспрецедентная ситуация. Алла Демидова хорошо сказала, что, возможно, здесь такая тонко изученная, изощренная театральная драматургия. Ты пойдешь на спектакль?

Константин: Я был на прогоне. (генеральный прогон спектакля состоялся 7 июля, после него премьеру «Нуреева» перенесли на зиму. Тогда в СМИ появилась информация, что это было распоряжение министерства культуры. – Правила жизни)

Софико: Какие у тебя чувства по поводу такой премьеры? Это что для тебя? Согласись, если сценаристу сесть и постараться, он не придумает такой ход. Это не театр абсурда?

Константин: Почему? Хороший сценарист придумает. Что можно сказать? Охать, ахать, восклицать: «Кошмарный сон!»? Но я человек, не склонный к охам-ахам, а скорее к какому-то конкретному анализу. Про отдельные истории я готов говорить. Отдельные истории – это «7-я студия», «Платформа», катастрофическая, видимо, ситуация с финансовой документацией этих проектов. Отдельная история – это странный способ взаимодействия правоохранительных органов с фигурантами этого дела, сидение в клетках, странная, агрессивная форма обысков. Отдельная история – то, что произошло летом с «Нуреевым». Я готов отвечать на вопросы по конкретным пунктам, а не в режиме «что для тебя это всё»?

Софико: Тебе кажется, что он виновен?

Константин: Мне не кажется, что он виновен.

Софико: Но ведь история чудовищная, дичь?

Константин: Для меня ужасная, потому что человек, которого я хорошо знаю, которого люблю, оказывается в такой трагической ситуации.

Софико: У тебя не было мысли, что, возможно, будешь следующим?

Константин: Нет.

Софико: Мы все понимаем, что дело совсем не в растрате денег и не в чёрном нале, а как раз в том, что Кира делал. По той же схеме могут поймать любого режиссера в этой стране.

Константин: Секунду, стоп. По этой схеме не могут поймать любого режиссера в этой стране.

Софико: Очень многих! Очень многие получают деньги и расплачиваются безналом.

Константин: Ты уверена в этом?

Софико: Более чем! Фактически все режиссеры, которых я знаю, и киношные, и театральные, делают именно так.

Константин: Давай по порядку. Есть катастрофа с тем, как велись денежные дела, – ты согласна с этим?

Софико: Согласна. Но мне все равно кажется, что это предлог.

Вызволять человека надо переговорами, а не ковровым бомбометанием. Хотите поглубже его усадить в плен? Тогда начинайте ковровое бомбометание, наброс говна на вентилятор.

Константин: Это не предлог, это, может быть, способ воздействия на другие вещи. Например, не нравится идеологическая позиция – находят финансовое преступление. Финансовое преступление находят, но атакуют идеологическую позицию. У других персонажей тоже могли бы найти, но у них не находят, а у этого человека – находят. Давай скажем, что действительно некоторый в нашей среде был п*** (ужас. – Правила жизни) с точки зрения взаимодействия с финансовыми потоками. Многие либеральные журналисты про меня начинают писать большими буквами: «Почему он молчит?» А потому что если человека берут в заложники, то вызволять его надо переговорами, а не ковровым бомбометанием. Или вы хотите поглубже его усадить в плен? Тогда начинайте ковровое бомбометание, наброс говна на вентилятор. Это я с самого начала говорил. Навредил Кириллу больше всего, на мой взгляд, всеобщий вопль вместо конкретных точечных переговоров. В итоге появляется на «Медузе» письмо продюсера, которая рассказывает, что они сожгли всю документацию за 3 года (речь идет о письме Екатерины Вороновой, объявленной в розыск по делу «Седьмой студии». В письме она признает, что финансовые дела велись не безупречно, но ни о каких хищениях речи быть не может. – Правила жизни). И что теперь с этим делать? Да, мы понимаем, что к Кириллу цепляются по другим причинам, но давайте быть немножко адекватными и понимать, что бороться за человека надо умно, а мы боремся как идиоты. Мы все валим в кучу – а они нам бумажку. Обналичивание было? Было. Незаконно? Незаконно. Тяжелое преступление? Тяжелое. Мой пафос заключается в том, что бороться за человека в этой ситуации надо принципиально по-другому.

Софико: Исчерпывающий ответ.

Константин: А вместо этого ты оказываешься в толпе кликуш, и если ты не провопил с ними какой-то общий набор лозунгов и вы все не зачекинились в нужном месте, то тебя еще сожрут с говном. И мне кажется, что очень многие из вопящих просто селфятся на этом фоне, получают удовольствие, наращивают значимость немножко. Забежали на баррикады, обняли друг друга, постояли, подтвердили друг другу, что все п*** (все плохо. – Правила жизни), и пошли дальше. Кирилл – совершенно трагическая в этой ситуации фигура, которому, оказывается, адвокаты запрещают говорить, который пытается доделать миллион работ. Для любого художника это главное. А там стоит толпа, которая скандирует. Мне почему-то кажется, что он искренне хотел бы им сказать. Ну, ты понимаешь, о чем я. Эти полгода для меня связаны с личным проживанием и переживанием того, что я всем своим мозгом, сердцем, интуицией, опытом знаю, что они забивают гвозди в крышку, и ничего нельзя сделать с этими воплями, с этой бездарной, неправильной тактикой борьбы за конкретного человека, который попал в беду.

Софико: Ты пошел бы на какие-то тайные переговоры, чтобы никто не знал?

Константин: Абсолютно и безусловно. А вот «Нуреев» для меня совершенно отдельная история. Чьей-то трусости, непонимания, неприятия вкусового. Слава Богу, он выходит. Слава Богу, нашлись люди, которые яростным своим участием добились этого.

Софико: Тебе он понравился?

Константин: Не комментирую. Спектакль абсолютно сделан со смыслом. Там ничего провокативного, нет попытки эпатажа, и фотографии, о которой говорили, нет. Просто Кирилл знал, что это последний спектакль, единственный, и ради шутки мелькнула на секунду эта фотография в каком-то совершенно обрезанном виде. Не было там голого члена во всю сцену! Даже если занять позицию тех людей, которые Кирилла, условно, мочат, – я не верю, что они такие идиоты, чтобы закрывать спектакль. Зачем?

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎