Болезнь, яд, провокация. Мнение о том, что книги опасны, существует уже очень давно и имеет достаточные основания, чтобы считаться правдой.
Студенты многих университетов по всему миру утверждают, что чтение книг может привести их к депрессии, морально травмировать или даже довести до суицида. Например, роман Вирджинии Вульф «Миссис Дэллоуэй» (1925), в котором упоминается суицид, может вызвать аналогичные мысли у людей, склонных к самоповреждению. Другие настаивают на том, что роман «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1925) со вскользь упоминаемым в нем домашним насилием может спровоцировать болезненные воспоминания у жертв. Даже классические древние тексты, как утверждают студенты, могут быть опасны: в колумбийском университете Нью-Йорка активисты потребовали добавить предупреждение к «Метаморфозам» Овидия, ведь «яркие изображения сексуального насилия» могут спровоцировать чувство незащищенности и уязвимости среди некоторых магистрантов.
Возможно, это первый в истории прецедент, когда молодые читатели требуют, чтобы их защитили от пагубного влияния текстов из учебной программы, хотя чтение считалось угрозой психическому здоровью на протяжении нескольких тысяч лет. Соответствуя патерналистскому духу древней Греции, Сократ заявлял, что большинство людей не должны самостоятельно разбирать письменные тексты. Он боялся, что без мудрого совета чтение может спровоцировать у многих — особенно необразованных людей — чувство смятения и моральной дезориентации. В диалоге Платона «Федр», написанном в 360 году до н. э., Сократ опасается, что безоговорочное доверие всему написанному ослабит память людей и, в конце концов, вовсе лишит их способности к запоминанию. Сократ использует греческое слово pharmakon — наркотик — как метафору для писательства, изображая парадокс, согласно которому чтение могло бы быть лекарством, хотя на самом деле является ядом для ума.
Многие греческие и римские мыслители разделяли тревогу Сократа. Подобные опасения озвучивались в III веке до н. э. греческим драматургом Менандром. Он утверждал, что сам акт чтения способен оказывать разрушающее воздействие на женщин. Менандр верил, что женщины страдают от сильной эмоциональности и слабого разума, и настаивал на том, что учить женщину читать и писать — так же плохо, как «подкармливать змею ядом».
В Средние века тема потенциального вреда чтения стала часто фигурировать в христианской демонологии. Согласно последнему выступлению ученого Вашингтонского университета Хея Босмаджиана2, автора книги Burning Books (2006), тексты, которые исследовали церковную доктрину, были названы отравляющими субстанциями, приносящими вред душе и телу. Церковь опасалась, что неконтролируемое чтение может стать причиной ереси, а кощунственные тексты, такие, как еврейский Талмуд, были отправлены на костёр или «были отождествлены с ядовитыми змеями, чумой и гнилью».
Представление чтения как процесса, в котором люди под пагубным влиянием становятся психологически дезориентированными, продолжало влиять на культуру западной литературы в течение каждой последующей исторической эпохи. В 1533 году Томас Мор, бывший Лорд верховный канцлер Англии и жестокий противник протестантской реформы, назвал публикацию текстов, написанных протестантскими богословами (например, Уильямом Тиндейлом (1494-1536)), «смертельным ядом», который угрожал заразить читателей «страшной чумой». На протяжении XVII и XVIII веков такие термины, как «нравственный яд» или «литературный яд», часто использовались для привлечения внимания к способности письменного текста отравлять организм.
С появлением романа в эпоху нового времени риски, связанные с влиянием чтения на состояние ума читателя, стали частым источником опасений. Критики романа утверждали, что его читатели рискуют потерять связь с реальностью и, как следствие, станут уязвимы к серьёзным психическим заболеваниям.
Английский эссеист Сэмюэль Джонсон утверждал, что литературный реализм, а в частности, его склонность затрагивать вопросы повседневной жизни, имеет коварные последствия. В своей работе 1750 года он предупреждает, что «точное описание живого мира» гораздо опаснее предшествующих реализму «героических фантазий». Но почему? Потому что оно напрямую затрагивает опыт самих читателей, а значит, имеет возможность влиять на них. Что беспокоило Джонсона — так это то, что реалистическая литература, направленная на впечатлительную молодежь, не даёт ей моральных указаний. Он также критиковал литературу романтиков за смешение «хороших и плохих» качеств персонажей без указания, какие из них заслуживают подражания, а какие — нет.
Провокация деструктивного поведения может нести особенный риск для женщин. Философ Жан-Жак Руссо в своем романе «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) писал, что в тот момент, когда женщина открывает роман и «осмеливается прочесть хотя бы одну страницу», она «потеряна».
Примерно в том же духе в 1780 г. журнал The Lady's Magazine предостерегал, что романы — «мощное изобретение, с помощью которого соблазнитель атакует женское сердце». Речь, конечно, шла о популярных бестселлерах, таких как «Памела», или «Вознаграждённая добродетель» Самуэля Ричардсона (1740) — романе о 15-летней девушке и её противостоянию соблазнам, которое в конце вознаграждается свадьбой. Выносившие такие предупреждения, не сомневались в том, что из-за таких книг женщины рискуют стать одурманенными безудержными сексуальными страстями, поскольку особенно подвержены сильному эмоциональному возбуждению.
Роман как литературный жанр был центром нравственной паники в Англии XVIII века. Романы критиковали за провоцирование как индивидуальных, так и коллективных форм психологических травм и моральной дисфункции. В конце XVIII века понятия «эпидемия чтения» и «мания чтения» использовались одновременно для обозначения и осуждения распространяющейся опасной культуры бесконтрольного чтения.
Представление чтения как «коварной заразы» часто сопровождалось обнаружением иррационального деструктивного поведения. Наиболее тревожным проявлением эпидемии чтения была ее способность провоцировать акты самоповреждения, в том числе самоубийства, среди впечатлительных молодых людей. Роман Иоганна Вольфганга Гёте «Страдания юного Вертера» (1774) — история о неразделённой любви, приведшей к самоубийству — был широко осужден за якобы провокацию массовых самоубийств по обе стороны Атлантики подражателей главного героя.
Несмотря на то, что эти утверждения имели мало общего с реальностью, они нашли поддержку в работе богослова Чарльза Мура, опубликовавшем увесистое двухтомное исследование «Полный обзор феномена самоубийства» (1790). В своем анализе Мур утверждал, что Вертер был ответственен за провоцирование волны самоубийств среди многих его молодых читателей. Несмотря на отсутствие прямых доказательств, исследование Мура помогло провозгласить наличие связи между чтением романтической литературы и актами самоповреждения. Включение Муром Вертера в рамки «научной» литературы о самоубийствах стало наследием, на которое другие стали ссылаться.
Огромное шеститомное исследование «Полная система медицинской полиции», опубликованное немецким врачом Иоганном Петером Франком с 1779 по 1819 год, предложило комплексный обзор проблемы самоубийства. Среди многочисленных причин самоубийств Франк перечислил «нерелигиозность, разврат, безделие, расточительность и сопутствующая ему нищета, но особенно — чтение отравляющих романов», таких как Вертер, позиционировавших самоубийство как «героическое проявление презрения к делам земным».