Проект десять текстов. Антон Азаренков
Безусловно, родись Антон не в Рославле Смоленской области, а где-нибудь под Гатчино или Колпино, учись он не в СмолГУ, а где-нибудь в Полярной академии, жизнь его сложилась бы иначе, он бы наверняка имел к своим 22-м некоторый статус и известность, но я очень сомневаюсь, что он писал бы другие стихи.
Антон Азаренков - автор в высшей мере самодостаточный, чуть ли не первый у нас воплощающий идеи герметизма, при этом крайне талантливый, что делает его по-своему уникальным для Смоленска. Поиск отсылок, спрятанных в его текстах, откроет для вас немалый бэкграунд современной поэтической мысли, разрозненное движение ритма и напускная религиозность текстов выведут на исключительно философскую направленность поиска автора, богатая ообразность и, что важно, яркая эмоциональность этих образов говорят о том, что автор продолжает искать - и гадать, куда выведет этот поиск, дело неблагодарное.
При всем при этом, Антон, пожалуй, самый актуальный и современный из молодых смоленских авторов. Естественно, дело здесь совсем не в отходе от традиционной школы русской поэзии, благо он совсем от неё и не отходит. Но сам поэтический мир автора, то внутреннее беспокойство, заставляющеее его писать, очень синонимично тем процессам, которые сейчас можно наблюдать в центре поэтической жизни, в Москве или Питере. Очень радует, что при этом сам автор остается на географической периферии, и это никак не давлеет на него. Путь этот, конечно, опасный, и грозит вылиться в риторическую успокоенность редактора провинциальной газеты, но хочется верить, что те молодость и ярость, которых в избытке в стихах Антона, рано или поздно сделают из него настоящую величину поэзии вообще.
К сожалению, обстоятельства не позволили согласовать содержание подборки с самим Антоном, посему выкладываю 10 текстов на свой страх и риск. Надеюсь, что предоставленная подборка хоть в какой-то мере сможет сложить впечатление о самом авторе.
Митреум
от плинтуса до торшера -
Наг силуэт моншеры.
Нагло спадают шоры.
так лихорадишь, сякнешь.
от вековых поветрий.
Крови твоей пол-литра,
украденные из "Metro",
выпиты ныне, Митра.
Спальные районы
"НИКИТА МЫ ТЕБЯ УБЬЁМ", -
краснеет надпись на подъезде.
То не в подпитии бабьё,
то - неизбежное возмездье.
То - мене, текел, упарсин
горит в преддверье перелома.
Никита, мы тебя убьём.
Храпят усталые хрущобы.
горазды ихние утробы.
меня хотя бы - утащи
и защити, когда проснётся.
Nature morte (отрывки из путевого дневника).
…ноябрьские старушки не кричат про спелую кукурузу,
а всё больше бубнят о капусте с клюквой.
Голова раскалывается на морозе, как будто тыква. <…>
языка: ходишь и веришь в чудо, а поёшь о чудовищном ВЧД…
контролёра. У неё варикоз, минималка и, наверное, – внуки…
…я живу на дне типовой коробки и не знаю, кто меня туда положил…
…соседская дверь обрастает квитанциями.
По ночам не скрипят пружиной. Скулит собака.
Может, лежит за картонной стенкой, рядом с моей кроватью,
что-то чёрное, переспелое… Как баклажан…
…прихожу к себе – прихожу в себя – под конец светового.
Пялюсь в близорукие пятна окон: запотевшие – значит жив.
NB …сегодня я плохо спал. Ты приходила: я слышал урчание
тёплого живота, но не смел обернуться, а утром –
трогал скомканный отпечаток на простыне.
Ретро 1. «Что, не туда проснулся?» - она сидит на краю кровати, глядит в окно, туда, где, в общем-то, и окна быть не должно. Яркая вспышка солнца накрывает июльский город; свет принимает форму прямоугольника, медленно остывает; контуры проявляются, начиная с выступа подоконника: реальность выплюнул усталый полароид. «У тебя, по-моему, день рождения». Я в доме один, но вроде – за стеной кто-то есть. Мама и папа давно в разводе, но я слышу нервные телодвижения: ему, видимо, негде сесть. Разговор пиджака с халатом – ползающего с крылатым – слова, зажёванные, как плёнка, где для ребёнка и места нет. «Я могу провести тебя незаметно». В маленьких городах обостряется чувство круга: время и населяемое пространство смыкаются вдоль окружной дороги; время густеет, стачивает знакомый угол пятиэтажки, выравнивает пороги. Полдень, качаясь, направляет зелёный парус к большому солнцу. Оранжевый спит «Икарус», ожидая растерянных пассажиров. В маленьких городах делать особо нечего – и автобус может увлечь на конечную, казалось – минут за пятнадцать-двадцать, на самом же деле – к вечеру, к пустырю, где горизонт плавится (она улыбается) и огонь добирается до меня. 2. Ритуал сожжения детских фотографий – это уничтожение остатков прошлого, приближения к пошлости эпитафий, к овальным снимкам, на которых люди, как правило, улыбаются, не сознавая пока иронии. «Давай заведем ребёнка?». – В конце концов, я уже лысею, и прогулка внутри моей головы – всё равно, что экскурсия по музею. Недостаток опыта осознанных сновидений: стоит понять, что ты – это ты в будущем – и тебя выкидывает наружу. Сон оказался нарушен скрипом. И лицо её раскололось. Она преломляется всеми чертами, превращается в голос: 3. «Просыпайся!». В открытую дверь врываются электричество, кошка и запах завтрака: зимнее утро в квартире, доставшейся по наследству. Совершение сдавленного глотка, обжигание зубной пастой кончика языка, задевание новых углов по вине пере\планировки, замерзание тела, стоящего на остановке, - каждый кадр будничного сериала – всё реально. Но реальность настолько осточертела, что уже кажется долгим сном. И не важно, где существует тело – может, я никогда и не жил в нём. «Два, пожалуйста», - она стала как будто старше с приобретением кожаного кошелька с кармашком для мелочи и фотографии домашних. Мы сойдём, когда будет нужно, а автобус, выписывая окружность, не остановит хода, километр за километром продлевая своё вечное ретро.
Психоанализ
Раннее детство есть личный миф. Помнишь большое-большое дерево? Мир уменьшается – целый мир умещается в кроне. Яркое-яркое солнышко наверху – ты на секунду совсем ослеп – вытяни руки, прижмись ко мху мягкой щекою. Гляди в расщеп – там насекомые. Ты босиком – правую ногу упри в кору, левую – в корень – тянись, тянись между ветвистых, тенистых истин, сквозь ползи, прячься от жаркого солнцерёва – всё это зрело в тебе тайком – видишь, выходит на свой балкон гологрудая Ева.
проститутка (а то не знаю) (импровизация на строчку из Солженицына) не смотря на воскресенье он приехал даже раньше надушил свои подмышки новый папа до ушей колосистая щетина мамка весело сказала купить коржей в кухне пахнет ванилином а хотя совсем недавно кисло пахло перегаром и ее бельем на утро будто битая бутылка просыпалась умывалась собиралась на работу в девяностых в магазине тыщи три или четыре тот не платит алименты ей всего чуть-чуть за тридцать да и дочка скоро в школу помню как шептались бабки у подъезда и смеялись дети суки я кусалась эй придурошная слышишь твоя мамка я не верила однажды пацаны меня поймали потащили на стоянку там она в какой-то будке я стояла вся дрожа наблюдая как работники шиномонтажа в кухне пахнет ванилином и вареньем он не знает мамка думает забыла говорит что скоро замуж утром лопает таблетки говорит что переедем говорит глаза волчонка
выход мы так привыкли путешествовать что не могли не исходить гуди опять хромая безысходность под Велижем как хорошо лежать смотреть как весело восходит помеченный зверями снежный ком и ты лежишь помечтанная мною измерившая маленьким шажком всего меня вот до чего доводит сиянье вечное беспечного ума скорей скорей карету мне карету и небо высоко и жизнь тюрьма и ничего на свете лучше нету
Орион Под утро снег рассыпался по хате, Обнёс безлюдье площадей, квадратов, метров. Лубок и наг, стоит, открытый ветру, Витрувианский человек в окна квадрате. И от него фирно́м («алкаш и бездарь!») Тропа народная не зарастала всю дорогу. Сводясь на холоде привычной судоро́гой, Скользит нога в сверкающую бездну. Здесь ночевала тучка золотая, Златоволосая – такая, что утёсу Тому не снилось. И уже растёт су- гроб, в кровати скомканной не та́я. Дождись утра – и светлые угодья Тебя застанут в сумрачном подъезде, А то не человечек, а созвездье Глядит из темноты – углы, уголья.