Елена Касьян. Любимые стихи ( 12 ). Часть 2
Я думала, отсюда видно вечность…Скажите, доктор, как надолго страх,когда стоишь вот так у поперечины,сминая каждый божий день в руках?
Не надо, доктор, я и так всё знаю:вот это – в вену… эти – натощак…я только постоянно забываю,мне делать шаг или не делать шаг?
Ведь вам уже известно, чем я кончу,мне даже не прописан полный курс.Моя реальность с каждым разом тоньше,и с каждым разом всё пресней на вкус.
Но всё равно - спасибо за оказиюсойти с дистанции, а не с ума.Я буду умолять об эвтаназии.Я задолбалась уходить сама.
Зачем мы пишем так, как будто остаётсявсего-то и делов, что мучиться и ждать?Ещё одна луна легла на дно колодца.И голос не дрожит, но слова не сказать.
Нас срежут, как грибы, почти под самый корень,неважно, где найдут (в песке, в листве, во ржи),но там, где мы лежим вдвоём, как будто порознь,один уже ушёл, но будто бы лежит.
И будто бы ещё не дёрнулся, не стратил,и весь ещё тебе, а сам уже ничей…И улетает вплавь – из спальни, из кровати,из всех твоих стихов, лукошек и сетей.
Не надо больше слов.И ничего не надо.Качаться в простынях с беспомощнымлицом. И боль на дне меня лежит ручной гранатой.Выдёргивай кольцо, выдёргивай кольцо…
А бог нас покупает пачками, как валидол,(ему нас без рецепта отпускают),по одному выдавливает на ладоньи под язык кладёт, и ждёт.Не помогает…
Ты меня переписываешь опять,По пять раз на дню, исчеркал всего.Ты хотел, чтоб я вышел тебе под стать,По по-до-би-ю… но теперь чего?Каждый раз мне навешиваешь долги,То любовь, то ненависть, то петлю.А когда не могу, говоришь «моги!»А когда не хочу, говоришь «убью!»Люди думают, что это я такой –Как дурак кидаюсь то в пух, то в прах.Я б давно перестал говорить с тобой,Но ты ставишь галочки на полях –Сочиняешь мне то врага, то дочь,То больничную койку, а то плацкарт.Всё пытаешься как-нибудь мне помочь,И, похоже, что даже вошёл в азарт…
Посмотри, ну какой из меня герой?Я тебе всю статистику завалю!Но ты так мне веришь, что чёрт с тобой,Переписывай – потерплю.
***За то, кем я была, и кем ещё побуду,пока, как клейкий лист, не развернётся жизнь,простите все,кто, может быть, отсюдапосмотрит в черноту мою, и даль, и синь…В нарядную меня – тростиночку, трёхлетку –в хрустящее бумажное бессмертие моё,где я под Новый год стою на табуретке,и хохочу над тем,как бабушка поёт.
Когда я отступлю – на шаг, на два – от края,и встанут предо мноймой дед, отец и брат,которых больше нет (а я стою живая),то, думается мне, сильнее во сто кратя полюблю вас всех – и тех, кого не знаю,и тех, кого забыла, забуду навсегда,и тех, кого сейчасбесследно забываю,(ты спросишь «и меня?», и я отвечу «да»)…
Осыплемся мы все, как маковое семя,из всех своих пустых бесчисленных сердец.Но алые цветы пока цветут всё время,пока ещё цветути зреют, наконец,и истекают вглубь – то молоком, то мёдом,и оплетают вдаль – то светом, то огнём,и если не мешать, то прорастают сходусквозь ель,сквозь табурет,сквозь девочку на нём.
Я с вами заодно (не хуже и не лучше),но мир стоит в дверях, как вечный Новый год,и выведет нас всех, по одному, за ручку,туда, где смерти нет,где бабушка поёт,где все уже равны и ростом, и любовью,где не о чем роптать. лишь грустно от того,что каждому из нас положат к изголовьюпрощенья и конфет,и больше ничего.
Этому впрямь могло быть тысячи разных причин -она звонила ему так же часто, как прежде.После него она знала добрый десяток мужчин.- Не любовь, так хотя бы ревность, - думал он с надеждой.
Думал с надеждой, поскольку это был верный знак:женщина - либо собственница, либо ушёл и забыто.Эта была такая, отслеживала каждый шаг,брала на карандаш, и даже довольно открыто
учила жить, примеряла к себе на предмет жилетки,ничего такого, но просто иногда поболтать. Их встречи были почти случайны и очень редки,и сколько всё это длилось, он бы не мог сказать.
Он бы не мог, у него под лопаткою так же нылоот её голоса, словно нет музыки слаще.Он по ночам изводил коньяк, бумагу, чернила,он считал себя самым никчемным, самым пропащим.
А потом она уехала далеко, на другой континент,то ли вышла замуж, то ли что-то такое.Он сперва горевал, конечно, но в какой-то моментстал совершенно счастлив и абсолютно спокоен.
Он влюбился, женился, стал отцом и всякое прочее,он готов был поклясться, что забудет, что хватит силы. Но до сих пор иногда просыпается посреди ночии думает: "Господи, только бы не позвонила. "
Когда я вырасту - большая, красивая -с руками взрослыми, глазами умными. то буду, конечно же, очень счастливою(поскольку дальше - куда тянуть уже?)
Когда я вырасту в морщинки-лучики,в седую прядку, в резную тросточку,ко всем замочкам подберу ключики. куплю себе платье в мелкие розочки,
какую-то шляпку, перчатки, брошечку. Когда я вырасту в бабушку, в тётеньку,в чинную дамочку - туфельки-лодочки -смеяться буду звонко и тоненько.
Внучат буду утром водить в ясельки -за тёплые ручки, за малюсенькие. найду себе кучу всяких занятий,а может даже в кого влюблюсь еще.
И пусть никто меня не отмолит у этой памяти -я невольница. но, может быть, боженька мне позволит забыть, забыть тебя. и успокоиться.
Я не знаю, не знаю… наверное, я сто раз дура,Наверное, так и надо – отсель досель…Память, как опухшие гланды, как температура,Берёт за горло и вдавливает в постель,
По волосам гладит, взъерошивает лихо чёлку,Присаживается рядышком на диван.И я ведь знаю, что сейчас будет больно, а толку?Каждый раз попадаю в тот же капкан.
Перебираю в пальцах годы, как ржавые цепи,А внутри стучится – бежать! бежать!Память, как крематорий, где всё лишь зола и пепел.Но ты смотришь оттуда – и я не могу дышать.
Едет Василиса Прекрасная на бал в своей коробчонке,и вспоминает бабушку, и песцовый её воротник.Как везла её бабушка в саночкахпо карамельному снегу,как были они обе бессмертны, как воздух вокруг звенел.
И думает Василиса-младшая, куда же всё это делось:и бабушка вместе с санками, и снег, и пушной воротник?А в правом рукаве спят лебеди,а в левом - застыло озеро.И косы теперь тяжёлые, хоть поступь ещё легка.
- Если б тогда я знала, - думает Василиса Прекрасная, -что из этого детского счастья, из всех этих искр в груди,получится такая усталость,такая бездарная глупость,одна лягушачья шкурка, да Иван-дурак впереди…
Играть в слова словами ради слов. Изъять из новых правил очевидность.Но ночь прошла - и стало хорошо,В одно касанье затянулся шов,И шва не видно.
В моих песках зыбучих долог день,Я пробираюсь к медленным ущельям,К поющим чашам, в бархатную тень -Не за прощаньем вдоль миражных стен,Но за прощеньем.
Здесь, отделяя сумерки от снов,К чему менять вопросы на ответы?Так, всё запомнив, ко всему готов,Цветок закроет створки лепестковИ ждёт рассвета.
Не опереньем ценится стрела,Но до поры несбывшейся мишенью.Глагольной формой - "буду, есть, была" -Стою по эту сторону стеклаВ твои владенья.
Луна просверлит сумрак до кости,И каждый камень побелеет вскоре.Я говорю себе: "Лети, лети!"Который август город взапертиВдали от моря.
Господне лето. Над большой водойНе каждый ветер выровняет птицу.Но всякий волос станет тетивой,Где я в тебя ныряю, как в прибой,И не боюсь разбиться.
Ещё держу, ещё держу,но отпускаю, отпускаю. Точильным камнем по ножу –по мне идёт волна другая,
и по тебе, и по тебе,и никого не огибает,ни тот немыслимый Тибет,ни этот мыслимый Дубаи,
ни те иные миражи,ни эти знаки на конверте. Гляди, гляди, какая жизньпо обе стороны от смерти.
***Как-то всё уладится, заживёт.Я уже давно тебе не пишу.Вот ещё один пролетает год,Словно нераскрывшийся парашют.
Как-то всё уладится, не впервой.Мы проснёмся прежними в январе,Снег лежит непуганый, молодой,Лепят бабу снежную во дворе.
Отчего же муторно, отчегоЗасосёт под ложечкой поутру?Человек – забавное существо:"Все умрут, а я один не умру".
Распахнутся белые покрова,Город снегом намертво занесён.Мы опять неправы, а жизнь права,Потому она побеждает всё.
Потому не думаю наперёд,Никуда по-прежнему не спешу.Парашют откроется, снег сойдёт,Я тебе когда-нибудь напишу.