Рецензия на книгу стихов Александра Тер-Габриеляна
Стихи, которые Александр Тер-Габриелян объединил в сборник, каждый по отдельности и все вместе—являются поэтическим утверждением автора. Это не стилизации, хотя многие слова, строчки, ритмы в них соотносятся с мировым культурным наследием. Они предъявляют соотношения образов и рассказывают метаистории, которые вместе и составляют, на мой взгляд, поэзию. Я не умею анализировать поэзию, да и разве это возможно или имеет смысл—алгеброй вновь на те же вечные грабли. Поэтому для оценки этих стихов я применял свои обычные методы анализа текста, которые я применяю к любому тексту. Первым признаком для меня является вопрос, самостоятельно и интересно ли поэтическое высказывание? Самостоятельность и определённая значимость, значительность, интересность высказывания налицо. Возьмём пример: в стихе про графа де ла Фэр рассказывается о некоторых муках душевных за собственную роль в истории. В духе мушкетёров, эти муки преподносятся в некотором бражническом тоне. Но новость налицо: о муках мушкетёров за собственную роль в истории Дюма так уж эксплицитно не писал. В другом стихе, про космонавтику, сопоставляются, как я понимаю, два события, которые существовали ранее в двух отдельных дискурсах—процессы деколонизации и национально-освободительных событий середины двадцатого века и запуск ракеты в космос. Само сопоставление уже довольно свежо, и могло быть сделано только после довольно значительного отрезка времени, чтобы глобальные процессы оценить одним взглядом, и, самое главное, могло быть узрено только лишь очень свободным человеком, который не зашорен в стереотипах тех дискурсов, которым принадлежит, «обычно», то или иное событие. Каков же итог, если перевести в прозаическое либретто стих? Итог, на мой взгляд, как говорит автор, в том, что ракеты гниют, т.е. идея покорения космоса, похоже, потеряла актуальность, а деколонизационные процессы привели не просто к созданию новых наций и государств, а к их мистике и таинственности, или же вновь актуализовали эту мистику и таинственность, что, добавлю от себя, также проявляется и в том, что они после «освобождения» так и не «цивилизовались» в достаточной степени (независимо от того, сами ли «виноваты» в этом или «империи»), чтобы эпоха геноцидов и национальных катастроф на земном шаре завершилась.
Я не случайно упомянул свободу. Свобода автора проявляется во всём: в эрудиции и богатейших аллюзиях, в использовании, обыгрывании и переигрывании по-новому мелодий, созвучий и тем из «классического» арсенала (считая «классическим» весь арсенал поэтики, выработанный миром—и русскоязычной поэзией—с начала поэзии до вчерашнего дня), и в свободном привнесении в этот арсенал новых нот, и в отрицании необходимости этого арсенала, когда он мешает свободе поэтического высказывания, и в сломе потенциальных стереотипов, и в свободе «жертвования» взаимосвязью мелодики, ритма, рифмы, стиля и смысла, когда ради подчёркивания одного или некоторых из этих составляющих стиха или его кусочка другие остаются эскизными или специально преподносятся дисгармоничными. Простой пример: автор не стесняется повторов одних и тех же слов в одной строфе и даже, иногда, в одной и той же строчке! Иногда это связывает его с фольклорной традицией, но обыгранной в соответствии с его собственной поэтикой, а иногда—становится случаем чистой свободы поэтического высказывания. Разломы ритма, аритмии, ассонансы и диссонансы, иногда несколько небрежные, иногда свежие и удачные, наряду с гармониями—цитатными, пародийными или просто искренними и мастеровитыми, значимы и являются значимо освоенным приёмом. Более того: именно взаимодействие этих аритмий и ритмик тоже значимо и осознанно. В этом смысле автор напоминает мне певицу Бьорк. А что это значит? А это значит, что автор в своей поэзии принадлежит своей эпохе: эпохе без названия, эпохе, которую можно было бы назвать пост-постмодернизмом, или той, в которой изобразительное искусство называется современным искусством (contemporaryart). Причём всё это—без педалирования. В чём суть этой эпохи? А в том, что она взяла на вооружение стили всех предыдущих поэтических эпох и свободно с ними «играет в бисер», плюс создаёт стили своей эпохи, комбинируя всё это как угодно. Однако, в отличие от постмодернизма, не страдает отсутствием или боязнью отсутствия валидного высказывания или только лишь ограничением высказывания в рамках культуры. В этой эпохе человек может быть свободен, как никогда. И Александр доказывает, что он достигает этой принципиальной свободы высказывания в каждом стихе. Это помогает избегать вторичности. Стихотворения Александра благодаря этой свободе часто равноценны свободным действиям во внешнем мире, т.е. логос в них завершён, единство слова и действия восстановлено. А почему это всё же важно? Ибо принадлежи он своей эпохе, эпохе потенциальной, но достижимой, свободы без достаточного мастерства—и поэзии бы не было или было бы очень мало. Имей он мастерство, но принадлежи не своей эпохе—и поэзия его была бы ущербной, как не очень старательная стилизация или даже пародийность, как неосознанный въезд в стереотип—поэтический или бытовой. Но так как оба фактора в наличии—сборник удался, и явление автора с новым поэтическим высказыванием состоялось. Он элегантно танцует на канате между сциллой и харибдой двух непоэзий.
В сборнике есть «ударные» стихи, и их много. Это те, которые сообщают новое и интересное поэтическое высказывание. Попадаются иногда и «проходные», где значительность высказывания не завершилась, так как внешнее валидное явление, выраженное стихом, оказалось выполненным на уровне зарисовки. Не натюрморта даже, а зарисовки, эскиза. Но наличие ряда «ударных» стихов даже такие «проходные» стихи делает уместными, так как они позволяют восприятию отдохнуть и приготовиться к встрече со следующим. Они, как бы, «обогащают руду», чтобы связь между предыдущим и последующим поэтическими высказываниями ещё более оттенилась.
Одним из интереснейших приёмов автора являются вариации соположения двух тем: от простых до сложнейших. Эротика и геройство в истории в стихе про графа де ла Фэр соположены, как я это назову, «сложно-сочинённо», или просто последовательно, или в чередовании:
И каится граф: «Внемли, жено!
Бо свыше даны мне в пустыне твои. греховодные ляжки.
Уже не имеет значения
В Париже религия:
Для блеска там носят плащи.» и т.д.
В стихе про кладбища Мёза война, убиение противника во имя женщины иррационально (однако очень реалистично) слиты: здесь наличен приём слитности соположения двух вещей: убийства на войне (со всей её бессмысленностью) и его осуществления из-за, кажущегося или реального, клича к «патриотизму» со стороны женщины (или оправдания героики войны женщиной—что довольно типично для женщин в националистическом, лже-патриотическом угаре, или просто находящихся в тисках стереотипов), которая притом взамен на это геройство обещала, конечно же, себя (в воображении ли героя, как сладкий трофей, или на самом деле—неважно). Но, по-видимому, то ли обманула, то ли пережитый опыт (вполне возможно, что таковой есть смерть—неизвестно, выполз ли герой из кладбища) делает интерес, страсть, любовь героя похожим на кладбище:
Но в том ветре мне чудились темные кудри!
Ты велела стрелять в недостойных,
И во имя твое в них стрелять было просто.
Захлебнувшись наплывами скуки,
Ты велела вести эти войны,
Города разрушать как наросты.
Прошло время безумья.
Пришло время нам видеться редко.
Моим сердцем, таранящим звезды,
Моим взглядом, расплавленно лунным,
Обещаю, что буду корректным,
Вариацией того же приёма в ином случае является разлом: когда с середины стиха одна тема переходит в другую:
<…> Это злостные змеи, бескрайний и бурый погост
Пышно собранных сверху гелеометрически
Многократно меня укусивших волос:
Это компас надежд магнетических.
Магнетизм—это яд в беспокойной крови,
Это томный туман, оголяющий сонные порты.
Эти волны могил мне сказали: плыви—
На судах с нержавеющей мощной аортой.
Но я плыл на судах проводов и кривых фонарей, <…>
Обратим внимание на разлом размера в слове «гелеометрически», однако в первую очередь я желал данной цитатой, взятой из середины стиха, проиллюстрировать случай, или музыку, разлома той самой тематической метафоры, о которой говорил выше: змеи волос, быть может наэлектризованных, а может и нет (в этом нет необходимости), становятся компасом надежд магнетических (тема змей—яда—постепенно сходит на нет), которые ведут к ассоциации с мореплаванием и превращают героя, в прямом ли, метафорическом ли смысле, в мореплавателя: образ моря, кораблей, плавания продолжается до завершения стихотворения.
Как я сказал, таких вариаций сопоставления двух тем множество. Но самым интересным для меня является случай, когда означаемое метафоры меняется местами с её означающим. Предположим, что конвенционально решено, в данной коммуникации, стол называть «чашкой». В одном из стихотворений Александр делает приём, при котором, основываясь на том, что стол назван «чашкой», чашка в какой-то момент начинает обозначаться как «стол». Этот, можно сказать, «хиазматический» приём в поэтической семиотике—обмен позициями между означающим и означаемым двух понятий, находящихся в метафорической связи, и нов, и многообещающ, и его смысл ещё не исчерпан, а только лишь обозначен:
Я подал ей огонь,
Она закурила, страдая от солнца.
Под видом посольства
Так начинается стихотворение «Чёртов мост». Герой помогает закурить героине (между ними можно предположить отношение, и это есть означаемое), а посольство (со всеми возможными ассоциациями государств и войн) есть явная и понятная метафора (означающее). Можно уже предположить заранее, что огонь, преподнесённый для прикуривания (означающее) может в какой-то момент стать относящимся к огню войны (означаемое), подавая знак-предупреждение о приближающемся превращении. Эта «семиотика антимира» постепенно усиливаетсяи безвозвратно воцаряется: семиотика, где война—означаемое, а любовь—означающее:
Я подал ей взрывчатку и каску.
Но под солнцем белой вечности
Эти тёплые мне мерещатся
Впрочем, выразить описательно этот переход в зазеркалье сложновато, тем более, без приведения всего стиха полностью. По-видимому, мне не удаётся сделать это исчерпывающе: советую читателям самим прочесть всё стихотворение.
Стихи Александра стоят сами (само-стоятельны), существуют сами за себя, это полноценный результат поэтического труда, интересный мне, заполнивший некоторые лакуны в моём восприятии мира поэтических текстов. Через эти тексты я больше понимаю мир и искусство. И неважны личные характеристики человека, который в повседневности является альтер эго автора с точки зрения лирического героя, какого цвета его глаза, и другие частности из мира его повседневности. Мне интересно, куда пойдёт образ автора дальше? Что ещё узрит? Какие масштабы покорит? Что поймёт и выразит? Приключения автора интересны мне, читателю, и я жду, чтобы воспринять новые и дальнейшие его приключения.