«Всего и надо, что вглядеться…»
Об авторе: Геннадий Рафаилович Гутман (псевдоним Г. Евграфов) – литератор, один из редакторов альманаха «Весть».
Юрий Левитанский творил свою гармонию. Фото с сайта www.levitansky.ru
Что ж, прислушаемся к поэту. Вглядимся в его поэзию, в него самого, вчитаемся, помедлим над строкою, как писал он в одном из своих стихотворений. Вот несколько штрихов к портрету времени и поэта, проживавшего эти самые времена.
Поэт Левитанский стал поэтом Юрием Левитанским, то есть обрел имя – литературное, узнаваемое любителями поэзии – довольно поздно, в 1970-м, после выхода в свет замечательной книги стихов «Кинематограф», хотя до этого уже были известны в читательских кругах его сборники «Стороны света» (1959) и «Земное небо» (1963).
Поэтическая и человеческая судьба складывалась непросто: он не доучился в ИФЛИ, третьекурсником ушел на фронт, воевал, писал не похожие ни на кого стихи. Известность пришла к нему позже, чем хотелось.
Он говорил мне, что стихи лично у него не существуют как нечто отдельное, а только как книги, представляющие собой нечто целое, прожитое и пережитое. Книги писались и складывались долго, но зато каждая из них – и выше названные, и «День такой-то», появившаяся в 1976-м, и «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом» – сметенная с книжных прилавков в 1981-м, и «Белые стихи», изданные в 1991-м, – становилась событием в литературе и буквально приковывала к себе любителей и ценителей высокой поэзии.
Красив, известен, внутренне свободен. Фото с сайта www.levitansky.ru
Несмотря на всю сложность поэтической судьбы, ему посчастливилось не уйти на много десятилетий в переводы, как Липкину или Тарковскому. Он, как и все талантливые поэты, отдал им свою дань, и на русском свежо и незатасканно зазвучали и немец Брехт, и венгр Ийеш, и поляк Ивашкевич, и другие не менее известные и неизвестные зарубежные поэты.
В те времена, когда я его знал, он был красив, известен, но несчастлив в личной жизни (как известно, одно совершенно не предполагает другое). И все же в конце жизни ему повезло – он женился на любившей его преданно, самозабвенно и искренне молодой женщине, которая и скрасила его последние годы. Разойдясь с женой, оставил большую квартиру ей и трем своим детям, получил небольшую от новых властей и последние годы прожил на московском отшибе – неподалеку от метро «Бабушкинская».
Он успел вкусить всю «прелесть» новых времен, часто вспоминал все лучшее, что было в старых. И продолжал писать стихи, а затем стал профессорствовать в Литинституте.
Из дневника (разговоры с Юрием Левитанским)
По прихоти судьбы несколько лет в середине 80-х мы были соседями. Узнав, что я ушел из дома и маюсь в ожидании кооперативной квартиры, Самойлов предложил пожить в своей московской, практически пребывая все время с семьей в Пярну, бывая в столице лишь наездами. Квартира Д.С. располагалась на втором этаже, а прямо над нею находилась квартира Левитанского. Поскольку почти все в доме знали друг друга (не все со всеми дружили, а порой и просто враждовали), Юрий Давидович иногда приглашал меня к себе, иногда спускался сам за пустячными бытовыми мелочами – соль, спички и так далее, – будучи совершенно безбытовым человеком. Иногда мы засиживались за водкой, если она была в доме, иногда просиживали за кофе и разговаривали.
О жизни, но чаще всего – о поэзии.
Я был молод и неопытен, он уже в солидном возрасте и умудрен опытами быстротекущей жизни. Разумеется, говорил больше он, а я внимал, стараясь как можно больше запомнить, чтобы потом записать в дневник. Хорошо помню одно из посещений Левитанского, когда он, листая очередной изданный справочник СП СССР, лежавший на журнальном столике, искренне удивляясь, говорил: «Понимаете, Гена, ну не может быть около двух тысяч поэтов даже в такой большой стране, как наша. Ну, 10 – еще куда ни шло, ну минимум 20. Но чтобы две тысячи…»
И Ю.Л. сомнительно качал своей мудрой седой головой…
Счет идет по вертикали
Но где же истоки, с чего начинается поэт? Иван Айвазовский. Венчание поэта в Древней Греции. 1886. Национальная галерея Армении
В живом литературном процессе на каждом его этапе одновременно участвуют разные поколенья – и те, кто делает первые шаги в литературе, и те, кто работает с давних пор, и представители поколенья, которого нет уже в живых, причем порою эти последние участвуют в процессе даже активнее, нежели те, кто сегодня физически существует. Эти поколенья отличаются одно от другого, но в то же время в каждом из них можно обнаружить какие-то связи с предыдущими, некое продолженье и развитие, образующее, в конце концов, традицию или школу. Так, при всех резко выраженных индивидуальных особенностях, к примеру, Ахмадуллиной, поэта поколенья 60-х, нетрудно обнаружить нечто роднящее ее с Антокольским, поэтом даже не предыдущего, а довоенного поколенья. Если представить себе поколенья в виде горизонталей, то основной счет идет по вертикалям, их пересекающим.
С чего начинается поэт
Конечно, судьбы поэтов складываются по-разному. Одни начинают сразу – ярко и талантливо, а затем дальнейшего развития не наступает. Другие раскрываются от книги к книге, постепенно вырастая в крупных, значительных поэтов. Но где истоки, с чего начинается поэт?
Мне близка мысль литературоведа Владимира Орлова, который в своей книге о Блоке «Гамаюн» писал, что настоящий поэт начинается, как только в нем встрепенется душа, и только тогда он обретает ту лирическую дерзость, которая позволяет ему вырваться из плена запомнившихся с детства напевов и сотворить свою гармонию.
Точнее, пожалуй, не скажешь – вырваться из плена запомнившихся с детства мотивов и сотворить свою гармонию. К сожаленью, вырваться из этого очаровательного плена дано немногим. У большинства различим лишь этот гул предыдущей поэзии, ее отзвук – идет как бы эксплуатация ее обаянья. Наверно, только большие поэты способны сотворить свою гармонию, и все-таки «входящий» или желающий в поэзию войти должен стремиться к этому и сотворить если не целую гармонию, то хотя бы элемент ее, хотя бы звук добавить к общей гармонии, к общему звучанью поэзии предыдущей.
Астраханский переулок выходил в Безбожный. В Астраханском жили писатели, в Безбожном – советская номенклатура среднего разлива. Рассказывали, что когда Алле Пугачевой, как взошедшей звезде, предложили в этом переулке квартиру, очевидно, желая разбавить чиновничий люд, она наотрез отказалась жить в месте с таким названием. Замам разных министров и прочим деятелям все было нипочем, и они с удовольствием занимали (как сказали бы сейчас – элитные) четырех- и пятикомнатные квартиры – других в этих добротных кирпичных домах не было. Когда я проходил мимо, на ум всегда приходил знаменитый безбожник Емельян Ярославский. Уж он-то порадовался за переулок с таким названием.
Дома образовали симпатичный тупичок, посредине которого был разбит небольшой скверик. Левее скверика располагались известные всей Москве Астраханские бани. Вид портили только какие-то уж вовсе непрезентабельные постройки, без окон и дверей, смахивающие на обычные сараи.
В писательских домах жили Окуджава, Старшинов, Злотников, кажется, Дементьев и другие поэты и непоэты. В одном из номенклатурных домов обитал Луис Корвалан. Вообще соседи были славные. Рядом с 14-этажной башней, в которой поселили генсека чилийской Компартии, Моссовет выделил две квартиры, из которых потом сделали одну, эксцентричной наследнице самого богатого грека на земле Кристине Онассис, полюбившей простого (?) хромого совслужащего Сергея Каузова – многие считали его сотрудником КГБ. Жили в этом небольшом микрорайончике и другие известные люди.
Из дневника (разговоры
с Юрием Левитанским)
Иногда я просил его передохнуть и почитать стихи. Он никогда не отказывал, на мгновенье замолкал, затем брал в руки очередную сигарету и, разминая ее в руках, в огромной (во всяком случае, так казалось в те времена) самойловской квартире одному-единственному своему слушателю начинал читать – и «Обманчива неправды правота…», и «Я медленно учился жить», и «Если бы я мог начать сначала. ». А затем мы допивали свой кофе, и он вновь рассуждал и о том, что в искусстве нет прогресса, и о странном феномене русской поэзии, и о поэтических традициях.
О поэтических традициях
Ясного понимания, что такое традиция, до сих пор нет. Здесь все существенное поставлено с ног на голову, ибо традиция у нас трактуется как некое повторенье того, что было. Поэтому пониманье пушкинской традиции доведено до абсурда и означает, по сути, уменье писать «похоже», как Пушкин. А ведь пушкинская традиция, если обратиться к его стихам, заметкам, высказываньям о поэзии, есть именно неповторенье. Все, что он говорил или писал о своих современниках, начиналось: а этот не похож на другого, а этот – оригинальный поэт, а этот – отличается от другого. Узнаваемость – слово, которое он любил употреблять. Открывать, находить, искать, быть непохожим – это, думаю, и есть традиция великой русской поэзии.
Если оглянуться на историю нашей поэзии, легко проследить ту эволюцию, которую проходили наиболее значительные наши поэты до последнего дня своей жизни. Последняя половина ХХ века – это по преимуществу поэзия старых людей, как это ни странно может прозвучать. Здесь и старый Пастернак, и старая Ахматова, старый Твардовский, и старый Заболоцкий. Более того, на поверку выходит, что это лучшее, что было создано за последние годы их жизни, есть лучшее и в поэзии каждого из них. ХХ век дал такой странный феномен, которого не знал век ХIХ.
Бывало, приходилось наблюдать, как одновременно из стоящих друг против друга домов выходил кто-то из поэтов и Корвалан в пончо и без охраны, который, как писали тогдашние унылые газеты, «в результате неимоверных усилий советского правительства и лично Леонида Ильича был вырван из кровавых лап Пиночета».
Глядя на это со своего второго этажа, я невольно вспоминал частушку, гулявшую тогда по столице:
На Луиса Корвалана.
Где бы взять такую <слово на букву «б»>,
Чтоб на Брежнева сменять?
Для тех, кто подзабыл, «кто есть ху» (как любил поговаривать один уважаемый мною политический деятель), напомню: под «хулиганом» подразумевался правозащитник Владимир Буковский, которого после достигнутых с «тлетворным Западом» договоренностей вывели за ворота самой страшной в СССР Владимирской тюрьмы и, ничего не объясняя, вывезли в кандалах и наручниках (советский привет свободному миру!) в Швейцарию.
Где и состоялся обмен «хулигана» на человека в пончо.
Из дневника (разговоры
с Юрием Левитанским)
Лучшие представители нашей великой литературы во все времена являли собой образцы высокой нравственности, порядочности и чести. Но мне лично как человеку, как литератору в наибольшей мере импонирует все, что связано с именем Чехова. Все, что он делал в литературе и в жизни, для меня с давних пор стало эталоном и отношения к литературе, и отношения к жизни.
Этот вечерний разговор Юрий Давидович закончил стихами (цитирую отдельные строки): «Всего и надо, что вглядеться, – боже мой,/ Всего и дела, что внимательно вглядеться…/ Всего и надо, что вчитаться, – боже мой,/ Всего и дела, что помедлить над строкою…»
Более остроумного человека, чем он, я на своем веку не встречал. Чтобы невольно никого не обидеть, приведу только одну шутку в свой адрес. Когда Юрий Давидович узнал, что я формально числюсь в литсекретарях Д. Самойлова – ни в одном издательстве меня не брали из-за иделогически неправильной фамилии (а работать где-то было нужно, иначе загремел бы в тунеядцы), – он тут же обронил (по-моему, гениальную) шутку: «Генсек». Его остроумие в жизни, естественно, проявлялось и в поэзии, свидетельство чему – «Сюжет с вариантами» – уникальная (не побоюсь этих слов) книга пародий на поэтов-современников самых разных направлений – от Солоухина до Слуцкого, которую можно поставить в один ряд с давно ставшими классическими пародиями Александра Архангельского.
Он очень хорошо рисовал. Однажды подарил своему близкому другу Самойлову небольшую картинку – зимний пейзаж, выписанный так, как может быть выписан только рукою талантливого поэта. Д.С. повертел картинку в руках и обратил внимание на дарственную надпись: «А эту зиму звали Анной». Надпись не надо было объяснять никому из тех, кто знал, что один из сборников стихов Самойлова назывался «У зим бывают имена», а имя Анна было одним из любимых им женских имен и неоднократно встречается в стихах. А после того, как Левитанский спародировал его стихотворение «Шуберт Франц не сочиняет –/ Как поется,/ Так поет…», заменив две первые буквы в строчках, сами догадываетесь – в каких, он больше никогда не мог читать его со сцены – что-то мешало.
И «милость к падшим призывал»
В застойные, как русские болота, поздние брежневские годы Юрий Левитанский, руководствуясь совестью и состраданием, подписывал письма в защиту писателей, преследовавшихся властями за их несогласие с этими самыми властями. Хотя прекрасно отдавал себе отчет в том, что письма эти мало чем помогут преследуемым режимом людям, а могут только нанести вред тем, кто их подписывал. И действительно, «подписантам» советская власть чинила мелкие (и немелкие) пакости, на которые она была чрезвычайна падка.
Но сам Левитанский ни бунтарем, ни диссидентом не был. Поэзия и диссидентство – вещи разные, в этом он был полностью согласен со своим другом Самойловым.
Ключом к его личности, как мне кажется, может служить известная формула Андрея Синявского: у него, как и у Синявского, были эстетические расхождения с советской властью.
В условиях внешней несвободы он оставался внутренне свободным человеком, как и многие писатели своего поколения – поколения шестидесятников (вышученного и осмеянного в наши дни некоторыми бесцензурными перьями), мучительно преодолевавших в себе искусы и соблазны советской эпохи. Но, как бы ни менялись времена, в которых Юрий Левитанский не существовал – жил, он всегда оставался самим собой, равным самому себе, был человеком высокой чести, долга и ответственности. И в наступивших новых временах – непростых и довольно тяжелых – сумел сохранить свою честность и неподкупность.
Когда «эстетические разногласия» ушли вместе с советской властью в небытие, в новую эпоху, с новой властью наступили разногласия политические – гражданские.
25 января 1996 года он выступал в мэрии на круглом столе московской интеллигенции. Говорил о трагедии чеченской войны. Бывший фронтовик не понимал, как можно развязывать в стране, по сути, вторую гражданскую войну, и не мог примириться с мыслью, что в борьбе с боевиками гибнут и ни в чем не повинные люди. И сказал об этом без всякой оглядки на лица, торжественность момента, время и место действия, там, где этого не ожидали.