Исторические курьезы о российских императорах и их свите
Однако после возвышения Потемкина Московский университет восхвалял нерадивого студента в латинских стихах как лучшего из лучших сынов своих. Умиленный таким отношением воспитанник приказал ежегодно жертвовать альма-матер доходы с одного из своих бесчисленных имений.
По возвращении ему случилось подниматься по лестнице к опочивальне императрицы, откуда понуро шел князь Орлов. Чтобы избежать неловкого молчания Потемкин спросил: «Что нового при дворе?» Бывший фаворит холодно ответил: «Ничего. Только вы поднимаетесь, а я иду вниз».
Новости часаПродолжение текста после рекламы
На другой день, когда метрдотель принес ему счет, простиравшийся за тысячу рублей, Суворов, написал на нем: «я ничего не ел» и отправил князю Потемкину. Тот немедля заплатил, хотя и со словами: «Дорого стоит мне Суворов!»
В другой раз Потемкин спросил себе кофе. Все присутствовавшие по очереди поспешили распорядиться об этом. Со всей возможной поспешностью кофе был принесен, но Потемкин отвернулся от него со словами:
— Не надобно! Я только хотел чего-нибудь ожидать, но и тут лишили меня этого удовольствия.
Но как явиться к князю, не исполнив его приказания!? Смышленый адъютант отыскал какого-то скрипача, бедняка не без таланта, и уговорил его назваться графом Морелли и ехать в Россию. Потемкин остался доволен его игрою, итальянец был принят на службу в русскую армию под именем графа Морелли и в итоге дослужился до полковника.
Придворный часовщик мастер Фази пользовался особенным расположением Потемкина. Князь регулярно делал ему заказы и наконец задолжал огромную по тем временам сумму — 14 тысяч рублей, которые не отдавал несколько лет. Как-то императрица пригласила на обед и Потемкина, и часовых дел мастера. Фази решил воспользоваться случаем и попросить возврата долга. Он написал Потемкину письмо, которое и положил рядом с прибором князя. Императрица заметила конверт и торопила Потемкина вскрыть его. Пробежав письмо, Потемкин бросил на мастера многозначительный взгляд. Узнав, в чем дело, Екатерина долго смеялась. Потемкин не остался в долгу: в тот же вечер вся сумма была доставлена Фази, но только медными деньгами, которые заняли две комнаты в доме часовщика.
Императрица приказала готовить отъезд князя за границу. Его приемная мигом опустела, и все, кто еще недавно восхвалял его в глаза и за глаза, начали передавать рассказы о гадостях, сделанных Потемкиным. Однако затем государыня переменила мнение и отменила его отъезд. Всего через два часа улица у дома Потемкина была забита каретами. И как обычно, более всего пресмыкались перед ним те, кто только что его хулил.
Согласно иностранным источникам, во время путешествий Потемкина впереди него всегда ехал англичанин-садовник с помощниками и они с невероятною поспешностью разбивали сад в английском стиле на том месте, где должен был остановиться князь. Появлялись дорожки, окаймленные клумбами, сажались деревья и кусты. Если князь жил дольше одного дня, то увядшие растения заменялись свежими, привозимыми иногда издалека. Свита князя утверждала, что все это ложь. Как бы то ни было, Потемкин имел двести тысяч душ крестьян и был одним из богатейших людей страны. Однако очаровавший Екатерину II секунд-ротмистр Зубов свел на нет личное влияние Потемкина на императрицу. Светлейший князь в очередной раз ехал в столицу, чтобы «вырвать зуб», когда его в степи застала смерть. Чтобы прикрыть глаза покойнику, свитские начали искать подобающие для такой персоны золотые империалы; но так и не нашли. В результате недавнему вершителю судеб всех и вся прикрыли глаза медными пятаками.
Когда удалось найти ключ для расшифровки посланий Шетарди, оказалось, что в них маркиз безжалостно высмеивал непостоянство императрицы и ее привычку к частым переездам с места на место, а главное — ее пристрастие к простонародным забавам и шуткам. Когда Бестужев-Рюмин показал письма императрице, та пришла в ярость. Шетарди было велено немедля покинуть пределы Российской Империи.
Как и отец, Елизавета была легка на подъем и любила подолгу путешествовать. Особенно нравилась ей быстрая зимняя езда в теплом и удобном экипаже. Путь от Петербурга до Москвы она преодолевала с огромной для того времени скоростью — за 48 часов. Это достигалось за счет частых подстав свежих лошадей, которые следовали через каждые двадцать-тридцать верст на гладкой зимней дороге. Однако большая часть этих поездок была лишена смысла, не говоря уже о государственной надобности.
Прошло несколько месяцев, а Извольский так и не получил обещанного подарка. И он обмолвился в кругу придворных, что государыня не всегда говорит правду. Те донесли его слова Елизавете. На вопрос императрицы, что он имел в виду, стремянной ответил: «Обещала матушка золотую табакерку — да и до сих пор не сдержала слова». «Ах! Виновата, забыла»,— сказала императрица и дала ему позолоченную.
Извольский посмотрел и сказал: «Все-таки несправедлива. Обещала золотую, а дала серебряную». «Ну подай же мне ее, я принесу тебе настоящую золотую»,— сказала Елизавета. «Нет, матушка, пусть же эта останется у меня будничной, а пожалуй-ка мне за вину свою праздничную»,— отвечал Извольский. Императрица рассмеялась и исполнила его желание.
Елизавета приказала канцлеру графу Бестужеву-Рюмину составить манифест об объявлении войны Пруссии. Когда документ был готов, канцлер поднес его императрице. Та взяла перо и, подписав первую букву своего имени — Е, остановилась и о чем-то заговорила. В это время муха села на бумагу и, ползая по чернилам, испортила написанную букву. Императрица сочла это худым предзнаменованием и тотчас же уничтожила манифест. Бестужеву-Рюмину потребовалось несколько недель и немало хлопот, чтобы уговорить государыню подписать новое объявление войны.
— Надобно иметь мало ума, чтобы высказаться так искренне. Она совсем дурно воспитана, не умеет жить.
В ночь смещения самой Анны Леопольдовны верные Елизавете Петровне гвардейцы ворвались в спальню генерал-фельдмаршала Ласси, от поддержки которого зависел успех переворота. Ведь под его началом в столице было семь полков.
— Какой государыне вы служите? — спросили гвардейцы старика.
Тот, спросонья верно рассудив, что что-то произошло, но еще не зная что, нашелся:
— Я служу ныне правящей государыне,— и тем спас себе и свободу, и звание. В отличие от Миниха с Остерманом, которых Елизавета отправила в ссылку.
Засыпая, Елизавета Петровна любила слушать рассказы старух и торговок, которых для нее нарочно привозили с площадей. Они сиживали у постели государыни и рассказывали, что видели и слышали в народе. Императрица, чтобы дать им свободу говорить между собою, иногда притворялась спящею. Все это не укрылось ни от рассказчиц, ни от придворных, которые подкупали старух, чтобы те, как бы пользуясь мнимым сном императрицы, в своих шушуканиях хвалили или хулили кого было надобно находчивой свите.
Еще одним ненавистным императрице продуктом было постное масло. Поэтому в среду и пятницу у государыни вечерний стол был всегда после полуночи, потому что она строго соблюдала постные дни, а покушать любила хорошо. В результате, чтобы избежать постного масла, от которого ее тошнило, Елизавета Петровна в эти дни дожидалась первого часа следующего, непостного дня, и ужин уже можно было подавать скоромный.
— Сестра моя сошла с ума, влюбясь в Глебова. Он ей не ровня!
Однако Гендрикова так настойчиво умоляла императрицу согласиться на этот брак, что та, наконец, уступила ее просьбе. При этом она вымолвила: «Не отдавать же тебя замуж за подьячего»,— и произвела Глебова в действительные статские советники и назначила обер-прокурором.
Непомерно занесшихся подданных государыня не жаловала. Однажды канцлер Бестужев-Рюмин на аудиенции у Елизаветы Петровны назвал себя «великим канцлером».
— Запомните, — сурово ответила ему императрица — В моей империи только и есть великого, что я да мой племянник — великий князь Петр Федорович, да и то величие последнего не более чем призрак.
— Чтобы хорошо править народами, государям надобно иметь некоторые постоянные правила, которые служили бы основою законам, без чего правительство не может иметь ни твердости, ни желаемого успеха. Я составила себе несколько таких правил, руководствуюсь ими, и, благодаря богу, у меня все идет недурно.
Румянцев попросил назвать хотя бы одно из этих правил.
— Да вот, например,— отвечала Екатерина,— надобно делать так, чтобы народ желал того, что мы намерены предписать ему законом
— Ах! Какая милость — подарок от ее императорского величества. Она изволила вспомнить день моих именин!
Гости собирались уже поздравить именинника, но радость его внезапно превратилась в крайнее смущение, когда он увидел, что подарок заключался в кошельке длиною более аршина.
Екатерина II не соблюдала строгой соразмерности в наградах: одних она обогащала свыше меры и, напротив, относительно других обнаруживала какую-то странную скупость. Так, по окончании Турецкой войны один из полководцев того времени Каменский получил в награду 5 тыс. рублей золотом. Это было скромно в сравнении с другими генералами, участвовавшими в этой войне. Разочарованный Каменский начал ежедневно устраивать завтраки в Летнем саду, угощая каждого встречного до тех пор, пока не истратил всех пожалованных денег. После того он уехал из Петербурга и вышел в отставку.
А вот граф Суворов, получивший такую же награду, хотя и был недоволен, принял ее с обычными своими прибаутками. Екатерина II, до которой они дошли, поняла намек и послала Суворову в подарок еще 30 тыс. рублей.
— С вами играть нельзя! Вам легко проигрывать, a мне каково!
Присутствовавший при этом петербургский генерал-губернатор Архаров испугался и всплеснул руками.
— Не пугайтесь, Николай Петрович,— невозмутимо сказала императрица.— 50 лет играем, и, как проигрывает, все та же история.
Вскоре Строганов остыл, и игра продолжалась, словно ничего не бывало.
Безбородко спохватился и, нисколько не смутившись, вынул из портфеля чистый лист бумаги и стал делать вид, что зачитывает написанное.
Императрица одобрила услышанное и потребовала мнимый указ для подписания.
Безбородко замялся. Государыня повторила свое требование. Безбородко ничего не оставалось, как подать лист белой бумаги.
— Следовало бы сурово наказать тебя за обман,— сказала Екатерина II.— Но как же можно сердиться на такого талантливого человека.
— Хоть бы блюда мне оставили.
В другой раз, занимаясь делами, Екатерина решила затребовать некую справку. Она позвонила в колокольчик, но никто не явился. Государыня вышла в комнату, в которой всегда находились дежурные чиновники, и увидела, что они играют в карты.
— Сделай одолжение,— сказала она одному из них,— сходи, сделай справку по этой записке, а я поиграю за тебя.
Императрица села на его место и исправно играла все время, пока исполнялось ее поручение.
— Не могу, государыня: в ней такие выражения, которые и меня приводят в краску.
— Подайте,— отвечала Екатерина,— чего не может читать женщина, должна читать императрица.
По мере чтения на ее щеках выступил румянец, и она воскликнула:
— Меня ли ничтожный дерзает так оскорблять? Разве он не знает, что его ждет, если я предам его власти законов?
Так она продолжала ходить и говорить подобным образом. Но, наконец, утихла. Рылеев осмелился спросить:
— Какое будет решение вашего величества?
— Вот мое решение! — сказала Екатерина, бросая бумагу в огонь.
Однажды придворному книгопродавцу Вейтбрехту было прислано из Парижа несколько сот экземпляров презлобнейших пасквилей на Екатерину II. Не зная, как поступить в этом случае, он представил экземпляр обер-полицмейстеру и просил его доложить обо всем государыне.
На другой день обер-полицмейстер приехал к Вейтбрехту и спросил его, какая цена назначена присланным книжкам и по какой он мог бы продавать их. Вейтбрехт определил цену каждой книжке в тридцать копеек ассигнациями.
— В таком случае,— сказал ему обер-полицмейстер,— императрица приказывает вам продавать их по пять копеек, a недостающие деньги будут вам отпущены из придворной конторы.
Зубов растерялся, покраснел, но делать было нечего. Тут же и разорвал бумагу.
Однажды, встретив обер-егермейстера генерала от инфантерии Левашева, Александр Павлович спросил его:
— Я слышал, что ты играешь в азартные игры?
— Играю, государь,— признал Левашев.
— Да разве ты не читал указа, данного мною против игроков?
— Читал, Ваше Величество,— отвечал Левашев,— но этот указ до меня не относится: он обнародован в предостережение «неопытных юношей», а самому младшему из играющих со мною 50 лет.
Имея неоспоримые доказательства, что Наполеон деятельно готовился к войне, Александр Павлович так отвечал на уверения француза: «Это противно всем полученным мною сведениям, господин посланник, но ежели вы скажете мне, что этому верите, то и я изменю мое убеждение».
Прямота императора обезоружила дипломата. Де Коленкур встал, взял шляпу, почтительно поклонился и ушел, не сказав ни слова.
Когда Вандама привели к Александру Павловичу и государь начал укорять его в жестокости, тот дерзко ответил: «Зато я не убивал своего отца», намекая на смерть императора Павла.
Российский государь отвечал ему кротко: «Не сомневайтесь в моем покровительстве. Вы будете отвезены в такое место, где ни в чем не почувствуете недостатка, кроме того, что у вас будет отнята возможность делать зло».
В результате Вандам провел в плену отнюдь не лучшие дни своей жизни.
О переживаниях Александра Павловича прознали и французы. И когда в 1814 году российская армия заняла французскую столицу, парижане в знак признательности к пощадившему город императору Александру хотели снять табличку с Аустерлицкого моста, воздвигнутого Наполеоном в честь победы 1805 года.
Однако Александр Павлович запретил делать это и только велел на табличке дописать: «Российский император с армией своею прошел по сему мосту в 1814 году».
Когда караульный офицер спросил почтенного арестанта, за что тот впал в немилость, тот пояснил:
— За одно слово «знаю»! Ведь Его Величество никогда не скажет, куда именно изволит ехать. Так что я беспрестанно поворачиваюсь к нему, и он мне кивает то направо, то налево, то прямо. И вот скользнуло же у меня с языка сказать: «Знаю, Ваше Величество». Тут государь и воскликнул с гневом: «Кучер ничего не должен знать кроме лошадей!»
Впрочем, молва утверждает, что без верного кучера государь обошелся всего день или два.
— В деревне осталась, Ваше Величество,— отвечал тот, решив, что государь спрашивает о его семействе.
В другой раз в Воронеже ему представлялись уездные предводители, в том числе почтенный старик, Павловский уездный предводитель дворянства Клыков. Причем ветеран, в отличие от других, был в мундире времен Павла Петровича. Государь решил показать старику свою благосклонность и спросил:
— Это мундир моего отца?
— Никак нет, Ваше Императорское Величество,— наивно отвечал Клыков,— это собственный мой.
Александру Павловичу ничего не оставалось, как с улыбкой отойти.
— Ваш генерал — немец,— сказал Амвросий адъютанту Остен-Сакена,— потому и не знает, что русские архиереи не занимаются чисткой улиц и площадей: их дело очищать души; если хочет генерал, чтобы я его почистил, пусть пришлет свою душу.
— Но ведь Его Величество увидит безобразие на площади,— заметил другой делегат.
— Прежде чем увидит император площадь,— отвечал преосвященный,— предстанете пред ним вы и губернатор, а безобразнее вас обоих ничего нет в Пензе.
— Поверь мне, совсем не так весело сидеть тут, как ты думаешь.
В другой раз Николай Павлович свел к шутке даже решение по делу о важнейшем антигосударственном преступлении, коим считалось оскорбление государя императора. Обстоятельства его были таковы.
Как-то в кабаке, подгуляв почти до положения риз, один из меньшей братии, Иван Петров, сквернословил так сильно, что и привычный ко всему целовальник не выдержал. Желая унять разошедшегося буяна, он указал на царский бюст:
— Перестань сквернословить, хоть бы ради лика государева.
Но ошалелый Петров ответил:
— А что мне твой лик, я плюю на него! — после чего повалился и захрапел. А очнулся уже в кутузке Рождественской части. Обер-полицеймейстер Кокошкин при утреннем рапорте государю подал об этом записку, объяснив тут же и определяемое законом наказание за такую вину. Николай Павлович наложил такую резолюцию: «Объявить Ивану Петрову, что и я на него плюю — и отпустить». Когда злоумышленнику объявили вердикт и отпустили из-под ареста, он затосковал, почти помешался, запил, да так и сгинул.
Прогуливаясь однажды по Невскому проспекту, он как-то встретил студента, одетого не по форме: шинель накинута на плечи, шляпа ухарски сдвинута на затылок; неряшливости были заметны и в нем самом.
Государь остановил его и сурово спросил:
— На кого ты похож?
Студент смутился, всхлипнул и робко произнес:
И был отпущен рассмеявшимся государем.
В другой раз Николай Павлович приехал в Дворянский полк, где готовили к офицерской службе юных дворян. На фланге стоял кадет на голову выше отличавшегося высоким ростом государя. Николай Павлович обратил на него внимание.
— Как твоя фамилия?
— Романов, ваше величество,— ответил тот.
— Ты родственник мне? — пошутил государь.
— Точно так, ваше величество, — вдруг ответил кадет.
— И в какой степени? — спросил государь, рассерженный дерзким ответом.
— Ваше величество — отец России, а я сын ее, — не моргнув глазом ответил кадет.
И государь изволил милостиво расцеловать находчивого «внука».
— Ты так хорошо, так горячо выразил любовь к отечеству, что у меня на голове приподнялась накладка!
Театральным пристрастием государя не раз пользовалась свита, особенно при замене лошадей и экипажей. Потому что когда Николаю Павловичу подавалась, например, новая лошадь, он восклицал обыкновенно: «Дрянь, слабосильна!»
И затем делал на ней такие концы по городу, что лошадь, действительно, возвращалась домой усталою и вся в мыле.
— Я говорил, что слабосильна, — замечал император, выходя из саней.
Новый экипаж, точно также, всегда казался государю с недостатками:
— Короток! Негде ног протянуть!
— Трясок и узок, просто ехать невозможно!
Поэтому новую лошадь или экипаж старались подать Государю в первый раз тогда, когда он ехал в театр. И когда на другой день он спрашивал:
— Это что за лошадь? Что за экипаж?
— Вчера изволили ездить в театр, ваше величество!
После такого объяснения государь замечаний уже не делал.
— По подозрению в грабеже, ваше величество! — говорили одни.
— По подозрению в убийстве! — отвечали другие.
— По подозрению в поджоге, — докладывали третьи.
Одним словом, вину никто не признал: все говорили про подозрения.
Государь подошел к последнему арестанту. Это был старик с густою бородою, загорелым лицом и мозолистыми руками.
— А ты за что? — спросил государь.
— За дело, царь-батюшка! За дело! Во хмелю был да в драке приятеля убил, в висок хватил его.
— И что же теперь? Жалеешь, как видно?
— Как не жалеть, государь-батюшка! Как не жалеть! Славный человек был, упокой, Господи, его душу! Семью его осиротил я! Не замолить мне греха этого вовеки!
— А на родине у тебя кто-нибудь остался? — поинтересовался государь.
— Как же, — отвечал старик, — жена-старуха, сын больной, да внучата малые, сиротки. И их загубил я от проклятого винища. Вовек не замолю греха моего!
После чего император громким голосом повелел:
— Так как здесь все честные люди и виновных только один старик этот, то чтобы он не портил этих «заподозренных» людей, удалить его из тюрьмы и отправить на родину к родным.
Николай Павлович любил приятные сюрпризы, в том числе финансовые. В те времена на монетном дворе из полосового золота чеканили империалы и полуимпериалы. При этом оставались так называемые урезки, которые не заносились ни в какие отчетные книги. В итоге урезков накопилось столько, что хватило на пятнадцать тысяч полуимпериалов. Министр финансов граф Канкрин придумал поднести их государю на Пасху. Для этого, по его указаниям, в технологическом институте сделали из ольхи огромное яйцо, которое раскрывалось надвое с помощью специального механизма.
В первый день Пасхи яйцо привезли во дворец чиновники министерства финансов, а в комнаты государя внесли его за графом Канкриным несколько камер-лакеев.
— Это что? — спросил государь.
— Позвольте, ваше величество, — сказал министр, — прежде похристосоваться! — Государь расцеловался с ним.
— Теперь, ваше величество, — продолжал Канкрин, — осмеливаюсь представить красное яйцо от ваших же богатств, и просить вас дотронуться до этой пружины. Император дотронулся, яйцо раскрылось, и стали видны полуимпериалы.
— Что это, что это, сколько тут? — удивился император.
Граф Канкрин пояснил, что тут пятнадцать тысяч полуимпериалов, и уточнил, что они сделаны из урезков, нигде не проходивших по отчетам. Государь не мог скрыть своего удовольствия и неожиданно предложил:
— Урезки — экономия? Ну, так пополам.
На что министр скромно, но твердо отвечал:
— Нет, ваше величество, это твое, от твоих и только тебе одному принадлежит.
Из Керчи он отправился на пароходе в Редут-Кале — крепость к северу от Поти, хотя осенью жестокие бури бывают на Черном море. Однако государь не отменил поездки, опасаясь кривотолков в Европе, где пристально следили за его здоровьем и делами.
Когда стихия разыгралась не на шутку, встревоженный Николай Павлович начал петь молитвы, заставляя подпевать композитора Львова, автора музыки к гимну «Боже, Царя храни!». Император благоволил ко Львову и часто брал с собой в поездки.
— Я не имею никакого голоса, — говорил насмерть перепуганный бурей Львов.
— Не может быть, — отвечал развеселившийся от вида трясущегося музыканта государь, — ты же говоришь, а стало быть, голос никуда не пропал.
Успех этого предприятия, дешевизна и удобства передвижения стали известными императору. И он пожелал лично убедиться в этом. Гуляя однажды по Невскому и встретив дилижанс, он сделал знак остановиться и влез в него. Хотя было тесно, но место нашлось, и государь доехал до Адмиралтейской площади.
Здесь он хотел выйти, но кондуктор его остановил:
— Позвольте получить гривенник за проезд?
Николаи Павлович оказался в затруднительном положении: денег с собою он никогда не носил, а из спутников его никто не решился или догадался предложить ему денег. Кондуктору ничего не оставалось, как принять честное слово императора.
А на другой день в контору дилижансов камер-лакей доставил десять копеек с приложением двадцати пяти рублей на чай кондуктору.
При этом государь погрозил нарушителю пальцем и жестом подозвал его к себе. Но тот махнул отрицательно рукою и побежал дальше. Когда ослушника нашли, доставили во дворец и привели к императору, тот спросил его:
— Это ты так неосторожно сунулся под мою лошадь? Ты знаешь меня?
— Знаю, ваше императорское величество!
— Как же ты осмелился не послушаться своего царя?
— Виноват, ваше императорское величество. некогда было. у меня жена в трудных родах мучилась. и я бежал к повивальной бабке.
— А! Это причина уважительная! — сказал государь. — Ступай за мною!
И он повел его во внутренние покои к государыне.
— Рекомендую тебе примерного мужа, — сказал он ей, — который, чтобы оказать скорее медицинскую помощь жене своей, ослушался призыва своего государя. Примерный муж!
Ослушник оказался бедным чиновником. Этот случай стал началом счастья всей его семьи.
Император, увидев процессию, возмутился, что никто из сослуживцев не пришел отдать покойному чиновнику последний долг. Он остановил экипаж, вышел и пешком последовал за гробом чиновника, по направлению к мосту. Немедленно за государем стали следовать люди. Всякий хотел разделить честь вместе с императором сопровождать до могилы покойного. Когда гроб выехал на мост, провожающих набралось много всякого звания, преимущественно из высшего сословия. Николай Павлович оглянулся и сказал провожавшим:
— Господа, мне некогда, я должен уехать. Надеюсь, что вы проводите его до могилы.