Как акробат Арчи Лич стал неподражаемым Кэри Грантом
Звонкая пощечина отворяемой двери. Язвительная приветственная острота. Ироничная галочка бровью. Резкий скрип начищенных штиблет, ароматическая атака терпкой цветочной свежести из петлички. В комнату беззвучной походкой развратного кота входит мужчина в белоснежной двойке, оттеняемой несмываемым бронзовым загаром римской статуи. В комнате воцаряется молчание. Осанки выпрямляются, на лицах зажигаются эмалированные огни улыбок. Восхищенный шепот сочно шкворчит на медленном огне обожания. Артистические шеи вытягиваются, словно стебли подсолнухов навстречу солнцу. «Грант – единственный актер, – писал голливудский колумнист, – в чью сторону поворачиваются головы других актеров, когда он входит в комнату». Кто бы сомневался; в случае с Кэри всегда было на что посмотреть.
И дело даже не в его персональном стиле. Но и в нем, разумеется, тоже. В конце концов, если кто и способен подточить величавое одиночество Гранта на пьедестале самой безупречно одетой звезды Голливуда, то разве что Фред Астер. Хотя безупречность Астера всегда была слегка эстрадного разлива – такой шик-блеск всезнайки конферансье с порхающими лодыжками-капустницами. В то время как Грант был сам Мистер Силуэт, растворивший глаз-алмаз сноровистых портняжек с Сэвил-роу в расслабленном американском пофигизме с большой дороги.
Когда пять лет назад вышел роскошный альбом Cary Grant: A Celebration of Style (на обложке – та самая бронзовая статуя в белоснежной двойке), Армани не оставалось ничего, кроме как написать предисловие.
Разумеется: расчерчивая в 80-е свои мягкие карандашные силуэты, Джорджо держал в уме костюмы героев Гранта 40–60-х.
1910 год. Попробуйте разглядеть в этом мальчике по имени Арчи Лич будущего Кэри Гранта.
Впрочем, пресловутую беспечную небрежность своего образа Мистер Силуэт денно и нощно высчитывал, словно сумасшедший профессор. Щепетильность звезды в вопросах внешнего вида была легендарной. Известно письмо Гранта, в котором актер извещал своих портных, что воротник присланной рубашки ровно на одну восьмую дюйма короче, чем нужно. Его отец утюжил костюмы в модном магазине в родном Бристоле; Кэри вырос в мире оверлочных строчек и фестонных ножниц, его было не провести на мякине. Он вообще был педантом: однажды развернул завтрак в отеле и пригрозил позвонить лично Конраду Хилтону, дабы тот разобрался, почему ему, Кэри «факин» Гранту, принесли полтора маффина, если в меню черным по белому написано: «маффинЫ». «Полтора не тянет на множественное число», – пояснил Кэри удивленному менеджеру, явившемуся на возмущенный зов артиста. В другой раз его чувство прекрасного оскорбилось унылостью пейзажей развешанных по стенам декораций. Пришлось сворачивать съемки до того момента, пока мессир не сбегает домой и не притащит картины из своей спальни. Он всегда выключал свет, выходя из комнаты, и тщательно изучал счет в ресторане. «Бизнес есть бизнес, – оправдывался записной жмот, – где бы вы им ни занимались». Хотя халяву любил: «Грант постоянно бывал у меня с друзьями, – делился владелец ресторана в Голливуде, – но я ни разу не видел, чтобы он платил по счету».
Грант увековечивает свою подпись и отпечатки стоп на памятном цементном поле.
Сам Грант не считал себя педантом. Он не раз повторял, что просто предельно внимателен к деталям. Актер мог часами отрабатывать самый естественный и киногеничный способ зажечь сигарету, пристегнуть запонку или расправить галстук. «Я часами простаивал в темноте прохода, наблюдая за реакцией людей на мою игру и стараясь запомнить, что именно волновало или смешило публику», – признавался актер в автобиографии. Именно так – из тщательных биометрических замеров мастерства и бесконечного калибрования своих сильных и слабых сторон – и родился его уникальный исполнительский стиль. Что бы ни играл Грант, из каких бы предлагаемых обстоятельств ни приходилось выкарабкиваться его персонажам, физкультурная грация и нутряное ощущение природы комического раз за разом сливались на экране в единое неразрывное целое, словно комочки ртути из разбитого градусника. «Большинство актеров вынимают всю душу из своих реплик; Кэри щекочет их так нежно, что в них начинает теплиться жизнь», – гениально шутил режиссер «Касабланки» Майкл Кертиц.
28 февраля 1934 года. Грант с Вирджинией Черрилл прибывают в Голливуд после свадьбы в Лондоне.
Всему этому он учился почти 20 лет. Сперва – в мюзик-холльной труппе Боба Пендера, в пеструю банду которой влился 14‑летним. Акробат, мим и жонглер Арчи Лич («Моя фамилия Лич. При рождении к ней были добавлены имена Арчибальд Александр, которые мне, по очевидным причинам, не удалось опротестовать») ушел в циркачи из своей странной семьи, а через два года навсегда сбежал за океан. Потом – на Бродвее, где юный сперматозавр оттачивал сценический дар в бесконечных музыкальных ревю. И наконец, в Голливуде, где выбравший себе имя «Кэри Грант» (по инициалам любимых киноактеров – Кларка Гейбла и Гари Купера) натурализованный англичанин снялся в трех десятках романтических мелодрам и пафосных слезовыжималок, прежде чем нашел свое истинное экранное альтер эго в «Жуткой правде» (1937). «Я притворился тем, кем хотел быть, и в итоге стал им. Или мы встретились на полдороге». Не это ли исчерпывающее в своем неброском лаконизме описание идеального жизненного пути любого успешного художника?
Суровые будни мюзик-холльного акробата научили Гранта двум главным вещам – контролю и командной игре. Он ведь был по сути первым свободным агентом Голливуда, поставившим себя вне контрактной студийной системы – актер сам заключал договора со студиями и был единственным «индепендентом» на голливудском кинорынке того времени. Когда Кэри почувствовал, что штурвал выскальзывает из уставших рук, он спокойно ушел из кино и переключился на другие, не менее увлекательные и прибыльные занятия. Что касается командной игры, то здесь Гранту точно не было равных. Классическая американская имиджелогия угрюмого героя-одиночки была глубоко чужда его темпераменту. Вдумайтесь – он был единственным суперстаром золотого века Голливуда, ни разу не снявшимся в вестерне. Разумеется: бывшему акробату всегда нужны были гибкие человеческие поверхности, от которых реактивные мячики его хохм могли бы отскакивать со скоростью ответной шутки. Кроме того, он любил целовать партнерш, а не верную лошадь.