Дорн и Агутин обсуждают, где находится современная российская музыка (нет, не там)
«Привет, братва!» – в дверном проеме студии Игоря Матвиенко стоит чуть усталый Леонид Агутин, только что выгрузившийся из «лексуса». К моменту его прибытия Иван Дорн успел освежить в памяти главные хиты российского пропагандиста латино-попа и полностью вжился в роль интервьюера.
ИВАН ДОРН: У нас с вами сегодня должна быть непринужденная беседа. Сначала была идея, что вы мне будете задавать вопросы, но я подумал, что у меня к вам, как к человеку, умудренному опытом, вопросов намного больше. Например, мне всегда было интересно узнать, откуда у вас появилась вся эта латиноамериканская тема в музыке?
ЛЕОНИД АГУТИН: Как ты догадываешься, этот вопрос я от журналистов слышал сто тысяч раз и имею ряд универсальных ответов, но музыканту правильнее ответить честно. Смотри, ведь это же все босанова – медленнее, быстрее, румба, самба. Изначально это бразильское изобретение, которое переработали джазовые музыканты, а потом оно перешло в поп-музыку. Я же учился в джазовом училище, и как-то оно само.
ИД: Но была же у вас какая-то любимая кассета, не знаю, Жобин (бразильский музыкант Антонио Карлос Жобим. – Прим. GQ), скажем?
ЛА: Ты знаешь, что я тебе скажу? Слава богу, в начале девяностых я еще не знал всей этой музыки толком. Не дай бог я бы делал мелодии сложнее, аутентичнее. Тогда не было бы всего этого попсового успеха, не получилось бы написать такие простые, понятные песни.
ИД: Я с удовольствием наблюдал ваш эксперимент с Элом Ди Меолой (американский джаз-гитарист, с которым Агутин записал совместный альбом Cosmopolitan Life. – Прим. GQ). Было понятно, что это, с одной стороны, крик души, а с другой – шаг в сторону Запада. Я про это вспомнил, потому что тоже недавно сделал такой шаг.
ЛА: Да, я тебя тут прекрасно понимаю. Трудность такого шага в том, что есть песни, которые нельзя сделать не только на русском, но и вообще ни на одном славянском языке. Положить на некоторые мелодии русский текст просто не получится – жалко музыку. А есть и противоположные случаи – когда работает именно русский язык, очень богатый на самом деле. Но не мне тебе об этом говорить.
ИД: Мне сейчас 28, а вы свои 28 помните? Очень хочется понять, ощутить, в чем между нами разница.
ЛА: Давай по-другому. Вот ты во сколько лет «Стыцамена» написал?
ИД: Мне был. 21, да, точно.
ЛА: Так это было так давно? Ничего себе! Когда мне был 21, я так делать, как ты, даже близко не мог! Это был такой позор!
ИД: Да ладно!
ЛА: Серьезно! Я в этом возрасте как раз решил, что буду заниматься поп-музыкой, потому что мне все говорили – в училище, в институте, в армии, – что у меня хорошо получаются именно песни. Но я им такого значения не придавал. Думал: вот музыка, которой я занимаюсь серьезно, вот режиссура, по которой у меня диплом, а песни – ну это у костра можно попеть для прикола. Оказалось, что я прикалываюсь, а люди реально подпевают, запоминают. В общем, решил делать песни, но это оказалось не так просто. Ведь не будешь же петь песни у костра со сцены. Рок-музыка предполагает группу – а с ней должно сильно повезти, у меня подходящих музыкантов не было. Оставалось работать как автор-исполнитель, то есть, в поп-музыке. Я стал слушать всякое диско – довольно простые вещи – и что-то подобное сочинять. Потом надо было получать опыт работы. Была возможность пристроиться к звездам в первое отделение – на разогрев то есть.
ИД: И к кому вы пристроились?
ЛА: Перед Женей Белоусовым я работал, например.
ИД: Ничего себе! Как на вас реагировали?
ЛА: Знаешь, тогда такие артисты работали по большим площадкам – дворцы спорта, стадионы. То есть ты где-то далеко, тебя толком не видно, но музыка ритмичная, и всем, в общем, нравилось. И мне показалось, что вот оно, осталось только по телевизору выступить. В итоге все мои попытки попасть в эфир закончились полным фиаско. Мне не верили с этим музоном.
Спортивный костюм из полиэстера, кожаные кроссовки, все adidas Originals.
ИД: (Хохочет.)
ЛА: Ну да, на морде написаны два высших образования, а я пытаюсь этот европопс делать. У меня в институте была девушка, скрипачка, она мне говорила: «Леня, у тебя морда студента физтеха, какая поп-музыка? Тебе надо хоть, я не знаю, волосы, что ли, отрастить».
ИД: А длинных волос тогда не было еще?
ЛА: Не, было как сейчас примерно. Начал я растить волосы, как-то нашелся постепенно этот хипповский образ. А с музоном вот что произошло. Мне один парень помогал делать аранжировку для песни – очень попсовой тоже, – так вот, он снимал квартиру с барабанщиком группы «Черный кофе». Я его с тех пор и не видел – это было 25 или 30 лет назад. Этот парень поставил барабанщику мои песни для ознакомления, и тот сказал, что это какое-то говно, совсем неинтересно.
ИД: Это когда была песня «Остров»?
ЛА: Нет, гораздо раньше. Эти песни никто не слышал и, надеюсь, не услышит. В общем, спросил меня этот барабанщик, есть ли у меня еще что-то. Ну я и говорю, что есть одна босанова – называлась она, конечно, «Черное море», и вообще она была глуповатой, но по музону более сложной. И тут он мне: «Вот, это то, что нужно!» И в то же время мне еще несколько человек сказали, что все эти мои поп-опыты годятся только для разогрева, что они мне не идут. Вот выходит Юра Шатунов – и ему идет. Люди верили его сиротским песням под три аккордика про белые розы. А ты, говорили мне, другой человек, и обмануть публику не получится. И вот я стал придумывать что-то другое.
ИД: Я в свое время очень испугался быть обтесанным радиоформатами. Причем испуг этот пришел довольно быстро – когда мои собственные друзья-музыканты стали отказываться со мной играть, потому что пацаны во дворе не поймут моего стремления попасть на радио. И вот тогда я понял, что хочу сам диктовать форматы, а не быть их заложником. И в вас было это бунтарство, а сейчас вы мне в гримерке рассказывали, что изначально думаете, на какое радио может попасть та или иная песня. Чувствуете, что вас обтесал формат или что вы стали заложником собственной аудитории?
ЛА: А люди все такие. Вообще все. Все – заложники. Самые радикальные экспериментаторы, самые альтернативные музыканты – их ведь любят за эту альтернативность, и они точно так же становятся заложниками своего успеха. Такие не могут позволить себя сделать попсовее, выступить на «Песне года» – пацаны не поймут. Я изначально сделал ставку на сочетание красивых слов с красивой мелодией, позволяю себе, наверное, чуть больше музыки, чем принято в поп-формате, – у меня всегда есть какое-то соло, которое играет классный музыкант. Но я все равно работаю в поп-сегменте и должен понимать, как аудитории запомнить песню, в каком месте музыка захватит людей. Более того, мне это нравится. Я обожаю моменты, когда мне в голову приходит красивая, нестыдная мелодия. Потому что поп попу рознь. Tears in Heaven Эрика Клэптона – это поп-песня. Она сделана на простых мажорных аккордах, но при этом необыкновенно музыкальна.
ИД: Это уже классика. Вы отдаете себе отчет в том, что вы уже классик?
ЛА: Гм.
ИД: Для молодежи, для моего поколения. И сегодня вас у молодежи очень мало. Нам вас очень не хватает. Хочется, чтобы вы и над собой экспериментировали, и над нами заодно. Вы не думали об этом?
ЛА: Думал, конечно. Но, знаешь, заигрывать с молодежью – это рыть себе могилу. Делать то же, что делаешь, например, ты, я просто не смогу.
ИД: Это понятно, но ведь можно найти человека, с которым получится прийти к какому-то компромиссу. Я, знаете, как это вижу? Допустим, несколько молодых музыкантов работают над вашим новым EP, где они отвечают за аранжировки, а вы – за мелодию, гармонию и слова. Это был бы стопроцентно крутой синтез. Никуда не делись бы ваши мелодика, гармонии, все ходы характерные.
ЛА: Да, круто. Я тебе обещаю, что это сделаю.
ИД: Класс! Тогда можете еще пообещать, что я буду внедрен в этот процесс?
ЛА: Да запросто.
На Иване: футболка из полиэстера, кожаные кроссовки, все adidas Originals; брюки из кожи, Gucci.
На Леониде: рубашка из денима, хлопковая футболка, все Levi’s; чиносы из хлопка, corneliani; замшевые кеды, diesel.