Иннокентий Смоктуновский: уникальные мемуары знаменитого артиста
28 марта исполняется 90 лет со дня рождения талантливого актера Иннокентия Смоктуновского . Его дочь Мария готовит к изданию книгу воспоминаний отца. Несколько фрагментов этих уникальных мемуаров знаменитого артиста она передала нам.
Мы жили на Суворовском бульваре, и папа, когда у него было время, сам отвозил меня в хореографическое училище, где я тогда училась, — вспоминает Мария Смоктуновская. — Говорил: «Ну, ты готова? Я иду греть машину». Папа всегда собирался быстрее меня. И вот по пути к училищу мы проезжали мимо дома на углу Пречистенки и Гоголевского бульвара. И всякий раз отец говорил: «Вот здесь, на пятом этаже, я когда-то спал на подоконнике». Я слышала эти слова много раз. Но не понимала до конца, что это значит, пока отец не прочел нам, мне, маме и брату, свои воспоминания, которые вдруг стал записывать в 80-х годах. Сначала он писал от руки, затем сам перепечатывал на машинке. Ну а потом говорил нам: «Я вот тут написал кое-что, послушайте». И мы — мама, я, мой старший брат Филипп — смеялись и плакали, слушая его. У отца обнаружился прекрасный литературный слог, настоящее художественное видение. После его ухода у меня осталась внушительная стопка машинописных листов, которые скоро станут книгой. А пока перед вами первая часть этих воспоминаний.
«Я хочу поведать о моих попытках поступить хоть в какой-нибудь московский театр в 1955 году, а даже самые облегченные воспоминания того времени вызывают теперь у меня самого сложную реакцию. То хочется смеяться, хохотать и бить в ладоши над обилием нелепости происходившего тогда, то, напротив, — та неотвратимая безвыходность даже теперь, по прошествии огромного отрезка времени, комком перехватывает горло.
«Кропоткинская». С нежной взволнованностью бываю в этих местах. Здесь, именно здесь, в тихом переулке в течение полумесяца на высоте седьмого этажа я размышлял над своим «сегодня» и составлял «проекты» на будущее. Место это было выбрано мною из нескольких: оно было надежным, удобным и оттого довольно продолжительным пристанищем. От верхней лестничной площадки с квартирами вела еще выше узкая лестничка с полным поворотом в обратную сторону, то есть на 360 градусов, так что, выходя из своих квартир, жильцы не могли видеть меня, и я мог спокойно возлежать на подоконнике замурованного окна у громыхающего, астматически шумящего лифта. Внезапный грохот его поначалу пугал меня, и я, нервно ощетинившись, вскакивал, но потом привык и пробуждался по ночам иногда оттого, что слишком уж он долго не тарарахает, и тревога — «Не сломался ли?» — овладевала мной. Я спускался на шестой этаж, жал кнопку лифта — он громыхал, и я, успокоившийся, поднимался по лесенке «к себе». А днем? У меня же ни прописки, ни работы, и вид не так чтоб уж очень обычный. Лето, жара, а я в лыжном костюме. Люди, у которых я оставил ящик со своими вещами, уехали в отпуск, не сказав мне ничего о своем отъезде, и вот уже целую неделю я хожу по испепеленной солнцем Москве в лыжном костюме. Стеснен ужасно. Несвеж, весь мятый, хоть бы пасмурный день, а то жарища дикая.
«Что вы тут делаете, гражданин?» — в любой момент мог последовать вопрос. На Арбате именно такое уже было однажды. Меня спустили вниз, и я долго объяснял, что я хороший и никаких вещей у меня нет, и что я там ничегошеньки не прячу. Они хотя и обошлись со мной не грубо, но не поверили, а пошли проверить, оставив меня в красном уголке на попечении какой-то маленькой, сухонькой старушки. Я спокойно сидел, тая в груди мощные удары сердца Гамлета, и всем своим видом показывал, что смиренно жду их возвращения. Старушка оказалась на редкость любопытной и пыталась что-то спрашивать у меня, но я продолжал сонно сидеть, вроде бы и не слыша ее вопросов, а когда она взобралась на стул возле меня, чтобы включить репродуктор, я рванул в дверь так, что только во дворе, напугавшись, подумал, не сорвало бы старушку воздушной волной со стула.
И вот теперь я обрел свой подоконник, на который возвращался всякий раз после неудачных вылазок в очередной театр. Всякие мистические бредни и суеверия меня не коснулись. Я совершенно спокоен к перебегающим дорогу кошкам, вещим снам, ни малейшего трепета не испытываю ни перед какими числами. И вместе с тем я не мог бы поручиться, что этот подоконник у самого чердака шестиэтажного здания был простым, нормальным подоконником и вокруг него не гнездились порой своеобразные биополя и всякие там ауры. Иначе чем можно объяснить хотя бы то, что человек на подоконнике, заложив руки за голову, одиноко вытянуто лежит, вроде спокойно созерцая потолок. Ни мыслей никаких, ни возбуждения — только усталость. Да время от времени грохот и усыпляющий шум поднимающейся кабины лифта. Но вдруг человек этот ошалело вскакивает и громко начинает выкрикивать обличительные монологи о неправде и близорукости. Все это было бы легко объяснимым, присутствуй здесь еще ну хоть один человек, все равно кто, а то вокруг ни души, а он орет и руками машет.
К этому времени я побывал уже в четырех или пяти театрах. Эти похождения из одной двери в другую были долгими, утомительными и, как теперь я понимаю, просто напрасными. Вот неуютное нагромождение здания Театра-студии киноактера на улице Воровского. Внутри помещения тихо и прохладно — боже, как хорошо. Вот здесь бы и работать. Прислонясь воспаленно нагретым лбом к холодному глянцу стены, почувствовал, что пришел к своим. Так хорошо и тихо может быть только дома.
— Эй, ты там, хватит стенки подпирать, иди подержи лестницу, — раздалось вдруг нагло громко. Молодые ребята-монтеры наверху тянули какие-то провода. «Вот я уже и работаю здесь, — пронеслось во мне, — неплохое начало». Разузнав у мастеров, где кто, отправился в директорский кабинет.
— К директору? По какому вопросу?
— По вопросу найма.
— Нам электрики не нужны.
— Я не электрик, я — артист.
— Да?! А артисты тем более. И вообще, директора нет.
Бросило в жар. Я ждал, ждал эту фразу и вместе с тем глупо надеялся, что хоть здесь-то она не прозвучит. Нелепо предполагать, что секретари всех театров созвонились между собой: «Мы должны быть едины, отвечая ему, иначе нам конец — директора нет, и все тут — он уехал». Я поблагодарил и ушел, ясно слыша голоса из полуоткрытой двери кабинета директора.
. А вот главный режиссер одного драматического театра на улице Горького. Шумно подхватывая воздух, наслаждаясь когда-то удачно найденной манерой говорить, он мимоходом промямлил:
— У меня со своими-то актерами нет времени разговаривать, а где же взять его на пришлых всевозможных приезжих.
Еще режиссер, главный в другом театре. Очень аккуратный, хорошо выбритый седой человек, в очках с металлической оправой. Я не мог бы сказать, что он с повышенным интересом ожидал возможности познакомиться со мной. Когда я уже вошел и сказал «здравствуйте», он все еще пребывал в решении каких-то своих глубоко психологических проблем и только спустя минуты две, перестав следить взглядом за чем-то, движущимся между ним и стеной, хотя там абсолютно ничего не было, мельком посмотрел на меня и, подперев лицо рукой, теперь уставился в деревянный подлокотник своего кресла. Тогда во второй раз, но все так же бодро, как и в первый, я прокричал свое «здравствуйте». Все ведь зависит от настроения, а оно у меня было таким, что это самое «здравствуйте» я готов был выкрикивать до вечера, и все так же бодро.
— Да-да. Вы из Сталинграда. Сталинград возрождается, а? Я побывал недавно в вашем театре от ВТО и видел ваше «Укрощение строптивой». Смешно вы это делаете, Смоктуновский, лихо.
Обрадовавшись, что меня знают и наконец есть возможность дельного, вразумительного разговора, я открыл рот.
— Вы что, так вот просто взяли и приехали в середине сезона, ни с кем не списавшись, не разузнав? Забито все, голубчик, забито, и ничего не поделаешь.
«Легко не будет — манны не ждите!»А ведь еще недавно жизнь актера периферийного театра меня вполне устраивала. Единственно, что хотелось — объездить как можно больше городов, театров, и чем отдаленнее, экзотичнее и неведомее уголки нашей огромной страны — тем лучше. Именно это желание в свое время побудило меня поехать в Норильск, затем в Махачкалу и неотступно призывало махнуть на Южный Сахалин. Скорее всего оно бы так и было, не окажись у нас на спектакле Леонида и Риммы Марковых, актеров Московского театра имени Ленинского комсомола. Брат и сестра приехали в отпуск к родителям в Махачкалу, и профессия потянула их вечером в театр. Каково же было мое удивление, когда я увидел этих двух красивых, стройных молодых людей, зашедших после спектакля к нам за кулисы. Они, мягко и мило перебивая и дополняя друг друга, растревожили меня уверениями, что моя манера (оказывается, у меня есть своя манера) существовать и действовать на сцене своеобразна, неожиданна, а что самое главное — современна. В конце концов они заявили, что непременно будут говорить обо мне со своим главным режиссером, Софьей Владимировной Гиацинтовой.
В то же время в йодистых водах Каспия в утренние часы можно было наблюдать огромного, рано поседевшего, красивого человека, который, наслаждаясь спокойствием моря и одиночеством, то медленно погружался в воду, то вновь появлялся над ее гладью, оглашая при этом набережные кварталы трубными звуками, подобными реву морского льва. Львом этим оказался замечательный режиссер Андрей Александрович Гончаров. Он сбежал в свой отпуск из шумной Москвы. За неделю-полторы, утолив голод в тишине и одиночестве, он ощутил, видимо, потребность в общении, забрел к нам в театр и пересмотрел все наши спектакли. Окруженный тесным кольцом актеров, он как-то симпатично в голос смеялся и говорил почти каждому из нас те или иные оценки, замечания. Посмотрев на меня, ничего не сказал, но так же в голос засмеялся. Не зная чему, я тоже захохотал, однако наши актеры неодобрительно скосились в мою сторону, и я, сообразив, что сделал что-то недостойное, умолк. Андрей Александрович поинтересовался, нет ли среди нас любителей уплывать в море. Не осознав, что он разумел под «уплывать в море» и не владея никаким стилем в плавание, я изъявил готовность плыть. «Прекрасно, завтра утром мы это и проделаем, там и поговорим. »
Утром, мощно рассекая воду, он уплывал далеко вперед и ждал меня. Не успевал я доплыть до него, как он вновь торпедой уходил к горизонту, явно намереваясь для начала переплыть Каспий поперек! Видя, наконец, что вместе с силами я теряю и плавучесть, он улегся на воду, как в постель. «Вы на удивление живой артист, Кеша. » Всех этих славных признаний за последние дни было бы с излишком и для сильного человека на суше, но здесь. в открытом море. Я уже было начал свое большое погружение, и только его вторая фраза: «Где вы учились. Что кончили?» — заставила меня всплыть.