Кирей глядел на звезду, она на него, чтобы было нескучно
Кирей зашел за плетень, подстелил под голову лопух и лег слушать врага до утра. Облака немного осели на края земли, небо прояснилось посредине - и Кирей глядел на звезду, она на него, чтобы было нескучно. Все большевики вышли из Чевенгура, один Кирей лежал, окруженный степью, как империей, и думал: живу я и живу - а чего живу? А наверно, чтоб было мне строго хорошо - вся же революция обо мне заботится, поневоле выйдет приятно. Сейчас только плохо; Прошка говорил - это прогресс покуда не кончился, а потом сразу откроется счастье в пустоте. Чего звезда: горит и горит! Ей-то чего надо? Хоть бы упала, я бы посмотрел. Нет, не упадет, ее там наука вместо бога держит. Хоть бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь коммунизм - выйди я сейчас из Чевенгура, и коммунизм отсюда уйдет, а может, и останется где-нибудь. Ни то этот коммунизм - дома', ни то одни большевики! На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло. - Капает, - чувствовал Кирей. - А откуда капает, когда туч нету? Стало быть, там что-нибудь скопляется и летит куда попало. Ну, капай в рот. - И Кирей открыл гортань, но туда ничего больше не падало. - Тогда капай возле, - сказал Кирей, показывая небу на соседний лопух, - а меня не трожь, дай мне покой, я сегодня от жизни чего-то устал. Кирей знал, что враг должен где-нибудь быть, но не чувствовал его в бедной непаханой степи, тем более - в очищенном пролетарском городе, - и уснул со спокойствием прочного победителя.
Чепурный же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские ночи и рад был идти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться стыдом и страхом перед наступившим коммунизмом, а действовать дальше со всеми товарищами. И Чепурный шел ночною степью в глухоту отчужденного пространства, изнемогая от своего бессознательного сердца, чтобы настигнуть усталого бездомовного врага и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты. - Стреляет, гад, в общей тишине, - бормотал и сердился Чепурный. - Не дает нам жизни начать!
Черное правильное тело заскрежетало - и по звуку было слышно, что оно близко, потому что дробились мелкие меловые камни и шуршала верхняя земляная корка. Большевики стали на месте от любопытства и опустили револьверы. - Это упавшая звезда - теперь ясно! - сказал Чепурный, не чуя горения своего сердца от долгого спешного хода. - Мы возьмем ее в Чевенгур и обтешем на пять концов. Это не враг, это к нам наука прилетела в коммунизм. Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся. Тело упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться. - Теперь жди любого блага, - объяснял всем Чепурный. - Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и птицы могут заговорить, как отживевшие дети, - коммунизм дело нешуточное, он же светопреставление! Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой Чевенгур и вспомнил то, чего он никогда не вспоминал, - жену. Но под ним была степь, а не жена, и Чепурный встал на ноги. - А может, это какая-нибудь помощь или машина Интернационала, - проговорил Кеша. - Может, это чугунный кругляк, чтоб давить самокатом буржуев. Раз мы здесь воюем, то Интернационал тот о нас помнит. Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только не мог вспомнить, что это такое. От привычки пастушьей жизни он мог ночью узнавать птицу на лету и видел породу дерева за несколько верст; его чувства находились как бы впереди его тела и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к ним. - Не иначе это бак с сахарного завода, - произнес Вековой, пока без доверия к самому себе. - Бак и есть, от него же камушки хрустели; это крутьевские мужики его волокли, да не доволокли. Тяжесть сильней жадности оказалась - его бы катить надо, а они волокли. Земля опять захрустела - бак тихо начал поворачиваться и катиться в сторону большевиков. Обманутый Чепурный первым добежал до движущегося бака и выстрелил в него с десяти шагов, отчего железная ржавь обдала ему лицо.
Кирей спал по-прежнему у последнего плетня Чевенгура, положив голову на лопух и сам же обняв себе шею - за отсутствием второго человека. Мимо Кирея прошли люди, а Кирей их не слышал, обращенный сном в глубину своей жизни, откуда ему в тело шел греющий свет детства и покоя. Чепурный и Жеев остались в крайних домах и начали в них мыть полы холодной колодезной водой. Другие шесть чевенгурцев прошли дальше, чтобы выбрать для убранства более лучшие дома. В темноте горниц работать было неудобно, от имущества исходил какой-то сонный дух забвения, и во многих кроватях лежали возвратившиеся кошки буржуев; тех кошек большевики выкинули вон и заново перетряхивали постели, удивляясь сложному белью, ненужному для уставшего человека. До света чевенгурцы управились только с восемнадцатью домами, а их в Чевенгуре было гораздо больше. Затем они сели покурить и си'дя заснули, прислонившись головой либо к кровати, либо к комоду, либо просто нагнувшись обросшей головой до вымытого пола. Большевики в первый раз отдыхали в домах мертвого классового врага и не обращали на это внимания. Кирей проснулся в Чевенгуре одиноким - он не знал, что ночью все товарищи возвратились. В кирпичном доме тоже не оказалось никого - значит, Чепурный либо далеко погнался за бандитами, либо умер от ран со всеми сподвижниками где-нибудь в неизвестной траве. Кирей впрягся в пулемет и повез его на ту же околицу, где он сегодня ночевал. Солнце уже высоко взошло и освещало всю порожнюю степь, где не было пока никакого противника. Но Кирей знал, что ему доверено хранить Чевенгур и весь коммунизм в нем - целыми; для этого он немедленно установил пулемет, чтобы держать в городе пролетарскую власть, а сам лег возле и стал приглядываться вокруг. Полежав сколько мог, Кирей захотел съесть курицу, которую он видел вчера на улице, однако бросить пулемет без призора недопустимо - это все равно что передать вооружение коммунизма в руки белого противника, - и Кирей полежал еще некоторое время, чтобы успеть выдумать такую охрану Чевенгура, при которой можно уйти на охоту за курицей. "Хоть бы курица сама ко мне пришла, - думал Кирей. - Все равно я ее ведь съем. И верно Прошка говорит - жизнь кругом не организована. Хотя у нас теперь коммунизм: курица сама должна прийти. "
Кирей поглядел вдоль улицы - не идет ли к нему курица. Курица не шла, а брела собака; она скучала и не знала, кого ей уважать в безлюдном Чевенгуре; люди думали, что она охраняла имущество, но собака покинула имущество, раз ушли из дома люди, и вот теперь брела вдаль - без заботы, но и без чувства счастья. Кирей подозвал ту собаку и обобрал ее шерсть от репьев. Собака молча ожидала своей дальнейшей участи, глядя на Кирея пригорюнившимися глазами. Кирей привязал собаку ремнем к пулемету и спокойно ушел охотиться за курицей, потому что в Чевенгуре никаких звуков нет - и Кирей всюду услышит голос собаки, когда в степи покажется враг или неизвестный человек. Собака села у пулемета и пошевелила хвостом, обещая этим свою бдительность и усердие. Кирей до полудня искал свою курицу, и собака все время молчала перед пустой степью. В полдень из ближнего дома вышел Чепурный и сменил собаку у пулемета, пока не пришел Кирей с курицей.
Чепурный хотел бы дать этому человеку петушка и двух курочек - все ж Советская власть просит, - но не видел этой птицы на чевенгурских дворах и спросил Кирея, есть ли живые куры в Чевенгуре. - Больше курей тут нету, - сказал Кирей. - Была намедни одна, так я ее всю скушал, а были бы, так я и не горевал бы. Человек из Почепа подумал. - Ну, тогда извиняюсь. Теперь напишите мне на обороте мандата, что командировку я выполнил - кур в Чевенгуре нет. Чепурный прислонил бумажку к кирпичу и дал на ней доказательство: "Человек был и ушел, курей нету, они истрачены на довольствие ревотряда. Предчевревкома _Чепурный_". - Число поставьте, - попросил командированный из Почепа. - Такого-то месяца и числа: без даты времени ревизия опорочит документ. Но Чепурный не знал сегодняшнего месяца и числа - в Чевенгуре он забыл считать прожитое время, знал только, что идет лето и пятый день коммунизма, и написал: "Летом 5 ком." - Ага-с, - поблагодарил куровод. - Этого достаточно, лишь бы знак был. Благодарю вас. - Вали, - сказал Чепурный. - Кирей, проводи его до края, чтоб он тут не остался. Вечером Чепурный сел на завалинок и стал ожидать захода солнца. Все чевенгурцы возвратились к кирпичному дому, убрав на сегодня сорок домов к прибытию пролетариата. Чтобы наесться, чевенгурцы ели полугодовалые пироги и квашеную капусту, заготовленные чевенгурской буржуазией сверх потребности своего класса, надеясь на бессрочную жизнь. Невдалеке от Чепурного сверчок, житель покоя и оседлости, запел свою скрежещущую песнь. Над рекой Чевенгуркой поднялась теплота вечера, точно утомленный и протяжный вздох трудящейся земли перед наступавшею тьмою покоя. "Теперь скоро сюда надвинутся массы, - тихо подумал Чепурный. - Вот-вот - и зашумит Чевенгур коммунизмом, тогда для любой нечаянной души тут найдется утешение в общей обоюдности. " Жеев во время вечера постоянно ходил по огородам и полянам Чевенгура и рассматривал места под ногами, наблюдая всякую мелочь жизни внизу и ей сожалея. Перед сном Жеев любил потосковать об интересной будущей жизни и погоревать о родителях, которые давно скончались, не дождавшись, своего счастья и революции. Степь стала невидимой, и горела только точка огня в кирпичном доме как единственная защита от врага и сомнений. Жеев пошел туда по умолкшей, ослабевшей от тьмы траве и увидел на завалинке бессонного Чепурного. - Сидишь, - сказал Жеев. - Дай и я посижу - помолчу. Все большевики-чевенгурцы уже лежали на соломе на полу, бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях. Один Кеша ходил для охраны вокруг Чевенгура и кашлял в степи. - Отчего-то на войне и в революции всегда люди видят сны, - произнес Жеев. - А в мирное время того нет: спят себе всекак колчушки. Чепурный и сам видел постоянные сны и поэтому не знал - откуда они происходят и волнуют его ум. Прокофий бы объяснил, но его сейчас нет, нужного человека. - Когда птица линяет, то я слышал, как она поет во сне, - вспомнил Чепурный. - Голова у нее под крылом, кругом пух - ничего не видно, а смирный голос раздается. - А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? - спросил Жеев. - Кирей говорил мне - коммунизм был на одном острове в море, а Кеша - что будто коммунизм умные люди выдумали. Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм, и сказал: - Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него сам выходит. Чего ж тебе знать, скажи пожалуйста, - когда надо чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм же обоюдное чувство масс; вот Прокофий приведет бедных - и коммунизм у нас усилится, - тогда его сразу заметишь. - А определенно неизвестно? - допытывался своего Жеев. - Что я тебе, масса, что ли? - обиделся Чепурный. - Ленин и то знать про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата, а не в одиночку. Умней пролетариата быть не привыкнешь.
Кеша пошел было вдаль - сквозь чевенгурский бурьян, где братски росли пшеница, лебеда и крапива, - но скоро возвратился и решил дождаться света завтрашнего дня; из бурьяна шел пар жизни трав и колосьев - там жила рожь и кущи лебеды без вреда друг для друга, близко обнимая и храня одно другое, - их никто не сеял, им никто не мешал, но настанет осень - и пролетариат положит себе во щи крапиву, а рожь соберет вместе с пшеницей и лебедой для зимнего питания; поглуше в степи самостоятельно росли подсолнухи, гречиха и просо, а по чевенгурским огородам - всякий овощ и картофель. Чевенгурская буржуазия уже три года ничего не сеяла и не сажала, надеясь на светопреставление, но растения размножились от своих родителей и установили меж собой особое равенство пшеницы и крапивы: на каждый колос пшеницы - три корня крапивы. Чепурный, наблюдая заросшую степь, всегда говорил, что она тоже теперь есть интернационал злаков и цветов, отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без вмешательства труда и эксплуатации. Благодаря этому чевенгурцы видели, что природа отказалась угнетать человека трудом и сама дарит неимущему едоку все питательное и необходимое; в свое время Чевенгурский ревком взял на заметку покорность побежденной природы и решил ей в будущем поставить памятник - в виде дерева, растущего из дикой почвы, обнявшего человека двумя суковатыми руками под общим солнцем. Кеша сорвал колос и начал сосать сырое мякушко его тощих неспелых зерен, а затем выбросил изо рта, забыв вкус пищи.
Первым проснулся Кирей, спавший с пополудни прошлого дня, и он увидел, как выходила из Чевенгура женщина с тяжестью ребенка на руках. Кирей сам бы хотел выйти из Чевенгура, потому что ему скучно становилось жить без войны, лишь с одним завоеванием; раз войны не было, человек должен жить с родственниками, а родственники Кирея были далеко - на Дальнем Востоке, на берегу Тихого океана, почти на конце земли, откуда начиналось небо, покрывавшее капитализм и коммунизм сплошным равнодушием. Кирей прошел дорогу от Владивостока до Петрограда пешком, очищая землю для Советской власти и ее идеи, и теперь дошел до Чевенгура и спал, пока не отдохнул и не заскучал. Ночами Кирей смотрел на небо и думал о нем как о Тихом океане, а о звездах - как об огнях пароходов, плывущих на дальний запад, мимо его береговой родины. Яков Титыч тоже затих; он нашел себе в Чевенгуре лапти, подшил их валенком и пел заунывные песни шершавым голосом - песни он назначал для одного себя, замещая ими для своей души движение вдаль, но и для движения уже приготовил лапти - одних песен для жизни было мало.
Кирей слушал песни старика и спрашивал его: о чем ты горюешь, Яков Титыч, жить тебе уже хватит!
Яков Титыч отказывался от своей старости - он считал, что ему не пятьдесят лет, а двадцать пять, так как половину жизни он проспал и проболел - она не в счет, а в ущерб. - Куда ж ты пойдешь, старик? - спрашивал Кирей. - Тут тебе скучно, а там будет трудно: с обеих сторон тесно. - Промежду пойду, выйду на дорогу - и душа из меня вон выходит: идешь, всем чужой, себе не нужен: откуда во мне жизнь, туда она и пропадает назад. - А в Чевенгуре ведь тоже приятно! - Город порожний. Тут прохожему человеку покой; только здесь дома стоят без надобности, солнце горит без упора и человек живет безжалостно: кто пришел, кто ушел, скупости на людей нету, потому что имущество и еда дешевы. Кирей старика не слушал, он видел, что тот лжет: - Чепурный людей уважает, а товарищей любит вполне. - Он любит от лишнего чувства, а не по нужде: его дело летучее. Завтра надо сыматься. Кирей же совсем не знал, где ему лучшее место: здесь ли, в Чевенгуре, - в покое и пустой свободе, или в далеком и более трудном другом городе. Следующие дни над Чевенгуром, как и с самого начала коммунизма, стояли сплошь солнечные, а ночами нарождалась новая луна. Ее никто не заметил и не учел, один Чепурный ей обрадовался, словно коммунизму и луна была необходима. Утром Чепурный купался, а днем сидел среди улицы на утерянном кем-то дереве и смотрел на людей и на город как на расцвет будущего, как на всеобщее вожделение и на освобождение себя от умственной власти, - жаль, что Чепурный не мог выражаться. Вокруг Чевенгура и внутри него бродили пролетарии и прочие, отыскивая готовое пропитание в природе и в бывших усадьбах буржуев, и они его находили, потому что оставались живыми до сих пор. Иногда иной прочий подходил к Чепурному и спрашивал: - Что нам делать? На что Чепурный лишь удивлялся: - Чего ты у меня спрашиваешь? - твой смысл должен из тебя самостоятельно исходить. У нас не царство, а коммунизм. Прочий стоял и думал, что же ему нужно делать. - Из меня не исходит, - говорил он, - я уж надувался. - А ты живи и накапливайся, - советовал Чепурный, - тогда из тебя что-нибудь выйдет. - Во мне никуда не денется, - покорно обещал прочий. - Я тебя спросил, отчего снаружи ничего нету: ты б нам заботу какую приказал! Другой прочий приходил интересоваться советской звездой: почему она теперь главный знак на человеке, а не крест и не кружок? Такого Чепурный отсылал за справкой к Прокофию, а тот объяснял, что красная звезда обозначает пять материков земли, соединенных в одно руководство и окрашенных кровью жизни. Прочий слушал, а потом шел опять к Чепурному - за проверкой справки. Чепурный брал в руки звезду и сразу видел, что она - это человек, который раскинул свои руки и ноги, чтобы обнять другого человека, а вовсе не сухие материки. Прочий не знал, зачем человеку обниматься. И тогда Чепурный ясно говорил, что человек здесь не виноват, просто у него тело устроено для объятий, иначе руки и ноги некуда деть. "Крест - тоже человек, - вспоминал прочий, - но отчего он на одной ноге, у человека же две?" Чепурный и про это догадывался: "Раньше люди одними руками хотели друг друга удержать, а потом не удержали - и ноги расцепили и приготовили". Прочий этим довольствовался: "Так похоже", - говорил он и уходил жить.