К ВОПРОСУ О ТВОРЧЕСКИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ АХМАТОВОЙ И ЦВЕТАЕВОЙ (ПОРТРЕТ ПОЭТА)
В эссе 1936 г. "Нездешний вечер" М. Цветаева, вспоминая впечатление, произведенное ею на представителей петербургской богемы, пишет:
я Лёне явно должна не нравиться - он все время равняет меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!) излому - и все не сходится так что с Лёней, гладкоголовым, точным, точеным - я, вьющаяся в скобку, со своим "пуще" и "гуще" - немножко вроде московского ямщика 1 .
Вводя в текст автопортрет, Цветаева еще на одном - портретном - уровне подчеркивает противопоставление поэтов Москвы и Петербурга, во многом организующее весь текст. Впрочем, иллюзорность этого противопоставления указывает уже авторская ирония в приведенной цитате. Далее об этом говорится напрямую:
После Лёни осталась книжечка стихов - таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности - поверила [IV, 285].
Однако сам интерес к проблеме внешности и в связи с портретом главного героя очерка (М. Кузмина), и в связи с автохарактеристикой, кажется нам особо значимым в контексте последующих наших рассуждений 2 . Противопоставление "эстетской" внешности петербуржцев и "простецкой" - москвички Цветаевой снимается в эссе как поверхностное и не отражающее "человеческой сути". Однако снятие антитезы одновременно происходит и на другом уровне - за счет слияния двух противоположностей, сохраняющих свою разность, но дополняющих друг друга. Осуществляется это при помощи введения в текст двойников: пришедшего на вечер Есенина хозяин дома принимает со спины за Цветаеву ("У вас совершенно одинаковые затылки" [IV, 284]). И далее, описывая дружбу Каннегисера с Есениным, Цветаева продолжает обыгрывать свою мнимую похожесть с ним:
Лёнина черная головная гладь, Есенинская сплошная кудря, курча , Есенинские васильки, Лёнины карие миндалины. Приятно, когда обратно - и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы [IV, 285].
"Рифмы" между Лёней и Цветаевой не происходит, однако, и у Лёни в тексте есть двойник, намеченный в пару самой Цветаевой - Ахматова, характеристика которой - "излом" - при всей своей лаконичности, явно продолжает "точность" и "точеность" Каннегисера. Нам кажется неслучайным то, что именно такой контекст был выбран Цветаевой в эссе для первого упоминания Ахматовой - такие портретные характеристики были актуальными для ранних стихов Цветаевой, отразивших интерес к современнице.
Приведенная выше характеристика Ахматовой из "Нездешнего вечера" (" равняет меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!) излому") несколько удивляет той осведомленностью, на которую претендует здесь автор: ремарка "тогда!" предполагает некоторую эволюцию, которую проделала Ахматова от начала 1916 г. к моменту написания эссе. Причем описанный выше контекст, в котором упоминается "ахматовский излом", свидетельствует о том, что эта оценка распространяется не только (и не столько) на стихи Ахматовой. В то же время это наблюдение не может быть результатом личного впечатления - Ахматова и Цветаева встретились впервые только в 1941 г., после возвращения Цветаевой из эмиграции и, соответственно, после написания ею эссе "Нездешний вечер". Наиболее вероятно, что этот пассаж отсылает не к личному опыту Цветаевой, а к тому образу Ахматовой, который сложился из ее портретов и из стихов, посвященных ей, вобравших в себя не только образы ахматовской поэзии и рефлексию над ее поэтическим методом, но и легенду о "личной жизни" поэтессы. Нам сейчас трудно однозначно ответить на вопрос, о каких именно переменах в Ахматовой, или в ее лирической героине, или в рецепции ее образа современниками говорит Цветаева в "Нездешнем вечере", но нам важно другое - эта фраза, как кажется, в большей степени описывает эволюцию отношения к Ахматовой самой Цветаевой. Говоря об "ахматовском (тогда!) изломе", она цитирует свое стихотворение 1915 г. "Анне Ахматовой": "Вас передашь одной / Ломаной черной линией". Данный текст, написанный всего за год до цикла "Ахматовой", Цветаева ни разу не включает в состав цикла (хотя хронологический разрыв не противоречит ее принципам составления циклов), мало того - не публикует его (стихотворение опубликовано впервые только в 1969 г.).
У нас нет возможности подробно говорить здесь об эволюции образа Ахматовой в поэзии Цветаевой, отметим лишь, что стремление отграничить цикл 1916 г. от всего, что было ею сказано по поводу Ахматовой до того, отразилось и в эссе "История одного посвящения" (1931), где Цветаева оставила свидетельство, несколько озадачивающее исследователей: "1916 год. Лето. Пишу стихи к Блоку и впервые читаю Ахматову" [IV, 140]. Это замечание, при очевидном несовпадении его с документально зафиксированным более ранним знакомством с творчеством поэтессы 3 , должно подчеркнуть, что именно в 1916 г. Цветаева читает Ахматову по-новому, а с ее точки зрения на собственную эволюцию - "по-настоящему", что и выливается вскоре в известный цикл. Эту вспышку нового интереса исследователи связывали с ее поездкой в самом конце 1915 - начале 1916 г. в Петроград, где, впервые оказавшись перед лицом чуждой поэтической культуры, Цветаева чувствует потребность определить свою позицию по отношению и к этой культуре в целом, и к отдельным ее представителям.
Однако в действительности читает она Ахматову впервые в 1912 г., почти сразу после выхода сборника "Вечер" и воспринимает его полемически. Вот что она пишет в письме к сестре мужа:
Вчера мы купили книгу стихов Анны Ахматовой "Вечер", которую так хвалит критика Ахматову называют утонченной и хрупкой за неожиданное появление в ее стихах розового какаду, виолы и клавесина [Цветаева 1999: 144-145].
В этом свидетельстве нам важно то, что первое упоминание об Ахматовой возникает у Цветаевой в контексте критического дискурса о ней. Она цитирует здесь предисловие М. Кузмина к сборнику "Вечер", но смещает акценты: Кузмин говорит о "тонкой" и "хрупкой" поэзии, к которой стремится Ахматова (и ряд других молодых поэтов, в том числе и Марина Цветаева). Цветаева переиначивает цитату, относя скорее к портрету поэтессы метафоры, в которых Кузмин описывает ее поэзию, вероятно, иронически реагируя тем самым на начинающий зарождаться уже с выхода первого сборника "миф" об Ахматовой.
Выход в 1914 г. сборника "Четки", с одной стороны, стимулирует для Цветаевой интерес к творчеству Ахматовой, а с другой, актуализирует наличие этого "мифа", зафиксированного в текстах современников. Его возникновение, как кажется, связано с попыткой Н. С. Гумилева мифологизировать и включить в литературную традицию свой "семейный" быт 4 . Так, один из основных текстов, составляющих этот "миф", написан в 1910 г., за два года до выхода первого сборника Ахматовой и, соответственно, ее широкой известности. Мы имеем в виду стихотворение "Из логова змиева" (1910):
Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью. А думал - забавницу, Гадал - своенравницу, Веселую птицу-певунью [Гумилев: 168].
Ранние стихи Ахматовой подхватывают эту мифологизированную автобиографическую линию и создают своего рода "семейный" диалог. Ср., например, два текста Гумилева и Ахматовой:
"Ты совсем, ты совсем снеговая, Как ты странно и страшно бледна! Почему ты дрожишь, подавая Мне стакан золотого вина?"
После выхода в свет первых сборников Ахматовой, элементы этого "мифа" начинают активно тиражироваться в стихах современников, отчасти повторяя и развивая линию, намеченную Гумилевым (образ "колдуньи" и "отравительницы", к которому восходят мотивы особого, тайного знания, ранней старости, смерти и смертоносности), и в то же время намечая новую линию, связанную с рефлексией над поэтикой и тематикой ранних сборников Ахматовой (см. об этом ниже). Особое место в этом "мифе" занимает "портретная" линия, заданная, как кажется, самой Ахматовой (стихотворение "На шее мелких четок ряд. ", 1913) и активно продолженная современниками в мадригалах и живописных портретах.
Цветаева остро ощущает уникальность этой ситуации для русской культуры начала ХХ в., и стихотворение февраля 1915 г. "Анне Ахматовой" фиксирует ее стремление определить свое отношение к этому "мифу".
Как правило, в связи с этим стихотворением исследователи говорят о том, что образность его восходит к широко известным тогда репродукциям портрета Ахматовой, например, кисти Н. Альтмана (1914 г.) или Делла-Вос-Кардовской (1914 г. или 1915 г.). Однако его цитатный слой составляют не только отсылки к живописным полотнам. Это стихотворение - коллаж из цитат, зачастую отсылающих одновременно к нескольким источникам: в первую очередь, к стихам Блока, Мандельштама, Кузмина, Гумилева, самой Ахматовой. Причем цитирование происходит не столько на лексическом (за исключением знаменитой "шали", восходящей и к Блоку, и к Мандельштаму), сколько на семантическом и фонетическом уровнях:
Узкий, нерусский стан -Над фолиантами. Шаль из турецких стран Пала, как мантия.
Залетною голубкой к нам слетела, В кустах запела тонко филомела, Душа томилась вырваться из тела, Как узник из темницы. [Кузмин: 261]
С одной стороны, это стихотворение предстает опытом вполне традиционного для описываемого дискурса мадригала, а с другой, принципиальная полигенетичность цитатной основы этого текста (еще раз заметим, не характерная для поэтики Цветаевой этого времени) является способом остранения и рефлексии Цветаевой над "дискурсом об Ахматовой".
Опыт работы с этим материалом позволит отобрать несколько черт, которые, будучи явно опознаваемы как "ахматовские" (например, "горбоносость", "чернокнижие"), в то же время станут принадлежностью лирической героини Цветаевой 6 .
Не отстать тебе! Я - острожник, Ты конвойный. Судьба одна. [I, 306]
Не только судьба, но и лицо "одно" - так, в другом стихотворении, возвращающем нас к теме ахматовских отражений, эта идея выражена со всей возможной прямотой:
Ты, зеленоводный лесной ручей, Расскажи, как сегодня ночью Я взглянула в тебя - и чей Лик узрела в тебе воочью. [Цветаева 1990: 121]
Отметим, что параллельно со слиянием черт автора и адресата происходит и снятие географических противопоставлений. Так, если для цикла "Стихи к Блоку" противопоставление Москвы Петербургу является принципиальным:
И проходишь ты над своей Невой О ту пору, как над рекой-Москвой Я стою с опущенной головой, И слипаются фонари. Но моя река - да с твоей рекой, Но моя рука - да с твоей рукой Не сойдутся, Радость моя, доколь Не догонит заря - зари. 7 мая 1916 [I, 291]
то в первом же стихотворении цикла "Ахматовой" утверждается обратное:
Мы коронованы тем, что одну с тобой Мы землю топчем, что небо над нами - то же! 19 июня 1916 [I, 303]
Снятие противопоставления между Москвой и Петербургом (ср. в другом стихотворении: "Златоустой Анне всея Руси") присутствует и на другом уровне: на фоне подчеркнутого разделения двух столиц - уже упоминавшееся выше слияние автора и адресата:
Описание того, какая авторская позиция стоит за выявленным сближением, остается пока за рамками нашей работы 7 . Нам важно отметить, что, приступая в 1916 г. к написанию цикла "Ахматовой" (после того, как она якобы впервые читает ее стихи), Цветаева на самом деле уже имеет за спиной не только опыт чтения стихов Ахматовой и рефлексии над "дискурсом об Ахматовой", но и опыт собственных экспериментов в рамках этого дискурса, экспериментов отвергнутых, но подготовивших создание ее позднейшего цикла. Причем цветаевская позиция по отношению к этому "дискурсу" проходит несколько сменяющих друг друга стадий: от собственного эксперимента в рамках уже созданного "мифа" - к выделению отдельных, наиболее релевантных черт, которые одновременно присваиваются и лирической героине Цветаевой.
Ахматова: Ахматова А. Собрание сочинений: В 6 т. М., 1998. Т 1: Стихотворения 1904-1941.
Гумилев: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1988.
Дюсембаева: Дюсембаева Г. "Я - отраженье вашего лица" // Graduate Essays on Slavic Languages and Literatures. Pittsburg, 1996. Vol. 9.
Кузмин: Кузмин М. Стихотворения. М., 1996.
Мандельштам: Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 1: Стихотворения; Переводы.
Цветаева 1990: Цветаева М. Стихотворения и поэмы. Л., 1990.
Цветаева 1999: Цветаева М. Неизданное: Семья: История в письмах. М., 1999.