«Без ненормативной лексики трудно жить в России, особенно сейчас»
— Месяц назад вы написали главе ВГТРК Олегу Добродееву открытое письмо о цензуре в вашем сериале «Штрафбат», из которого вырезали нецензурную лексику и подправили блатные песни. Реакция на письмо есть? Вам как-то объяснили, почему это произошло?
— Хочу сразу пояснить, что ненормативные слова или словечки в «Штрафбате» довольно легкие. Там нет отборного русского мата. А реакция Добродеева была, и была почти мгновенной. Он написал: «Очень жаль, что вы его (письмо) на два часа раньше опубликовали в СМИ. Если б сразу написали мне, то я бы ответил». Он написал, что юристы ВГТРК должны ответить на все вопросы в связи с этой историей. Я долго ждал, и вот недавно, после моего напоминания, мне обещали прислать письменное обоснование того, что произошло. Но никаких ответов я пока не получил.
— Ответ ответом, но фильм уже показали.
— Да, причем они очень грубо резали. Где-то, например, вырезали фонограмму. Я хочу, чтобы они извинились или мотивацию объяснили, изложили в письменном виде. И потом, это же нарушение авторских прав. У нас же в договоре, у моего брата Владимира Досталя (продюсера) с ними не было такой договоренности: «Ребятки, сокращайте как хотите». У них нет права на сокращение без разрешения авторов — режиссера, автора сценария, продюсера. Вообще не имеют права трогать, вырезать что-либо в фильме.
Ну пусть ставят 60+, я не знаю, чтобы только в преклонном возрасте можно было такие фильмы смотреть. Ввели маркировку, а теперь ее еще и сопровождают цензурой, зачем?
— Как вы считаете, почему сейчас вообще развернулась такая кампания против мата?
— Мне кажется, что уже дуют на воду. Есть случаи, когда ненормативная лексика оправданна, органична. Бывает, что она, конечно, и не очень нужна. Но в любом случае ведь есть маркировки — эти 16+, 18+. Этого достаточно. Ну пусть ставят 60+, я не знаю, чтобы только в преклонном возрасте можно было такие фильмы смотреть. Ввели маркировку, а теперь ее еще и сопровождают цензурой, зачем? А уж про интернет — это вообще какая-то глупость, нелепость. Хочешь — читай, хочешь — не читай. Это даже технически, по-моему, невозможно.
Идет какая-то популистская волна, и на этой волне выполняются непонятные наказы. У нас что, все заполонили фильмы с ненормативной лексикой? У нас и так они идут в ночном показе преимущественно. Если бы они в кинотеатре «Октябрь» шли с утра до вечера на всех сеансах, тогда еще можно было бы понять логику. Но такого нет и быть не может.
— А вы сами как к мату относитесь?
— Плохо отношусь. Если можно без него обойтись, надо обходиться. Но если это в ткани драматургии, в ткани образа персонажа, если это его характеристика, что ли, тогда он необходим, например, в фильме «Изображая жертву» Кирилла Серебренникова без него не будет ключевой сцены.
— И в «Штрафбате» было бы странно представить уголовника без мата.
— В том-то и дело! И у меня к тому же не самые крепкие словечки. Но это уголовники, это война. А на войне вообще говорили только на таком языке, уж если так, по-настоящему брать, как говорили. Только матом. Но у меня этого нет и быть не могло.
— А на тюремную лексику не покушались? В «Штрафбате» же много блатного жаргона.
— Да нет, блатной не трогали. Вот еще вспомнил — вырезали фразу «Да ни хера ты не понимаешь».
— То есть получается, что уголовный жаргон, с точки зрения цензоров, не так опасен для детей и подростков, как мат?
— Понимаете, если фильм художественный, если там все оправданно и есть какая-то цельность этого произведения, то ничто не опасно. Вы сейчас посмотрите, наша молодежь — она знает лучше и больше нас все эти словечки-то. Поэтому запретов я не понимаю. Я, правда, вспоминаю, когда снимал свой первый фильм «Человек с аккордеоном» (это был 1985 год) и у меня были маленькие дети, у меня был тогда такой личный страх: «Вдруг мои дети увидят мое кино, вдруг что-то не то услышат? Это чисто отцовские сомнения у меня были. Но это когда было? В 80-е годы, когда этих слов вообще на экране и в помине не должно было быть.
— А есть какие-то слова, выражения, которые вы как режиссер никогда себе не позволите?
— Нет, такого нет. Могу сказать, что для меня самое нелюбимое слово — это «блин», который просто как шелуха везде. «Во блин!», «О блин!». Вот это вот для меня нелюбимое слово. Еще не люблю слова «типа» и «как бы».
Цинизм, бабло, коррупция. Вот эти три слова очень точно сейчас соответствуют нашей жизни
— Есть какие-то слова или выражения, которыми вы бы определили сегодняшнюю российскую действительность?
— Деньги, коррупция, ложь. Нет, вместо «денег» можно даже сказать «бабло». А вместо «лжи» — «цинизм». Цинизм, бабло, коррупция. Вот эти три слова очень точно сейчас соответствуют нашей жизни.
— А каких слов не хватает в таком случае?
— Я уже давно не слышал таких слов, как «самосовершенствование», «милосердие», «стыд», «смирение», «горечь». Вот так, наверное.
— Но о милосердии ведь сейчас много говорят, о работе благотворительных фондов.
— Вот как раз слово «благотворительность» — из числа каких-то очень уже обесцененных слов. Потому что есть люди, которые занимаются благотворительностью не из светлых побуждений, а из каких-то рекламных, корыстных, даже коррупционных. Вот помните, была какая-то история с каким-то большим фондом?
— Да, с фондом «Федерация».
— Достаточно одной такой мощной истории — и уже на слово какая-то тень сразу ложится. Хотя, конечно, благотворительность— это святое дело, но мне кажется, это слово себя скомпрометировало в чем-то.
— Вы можете по словам, по каким-то выражениям определить, перед вами человек вашего круга или не вашего? Есть такие индикаторы?
— Наверное, есть. Мне сложно с человеком, который говорит какими-то штампами, официальными формулировками, призывая к ура-патриотическим поступкам. Когда я слышу иногда наших некоторых членов Государственной думы, то они как раз у меня не вызывают никакого приятия. Я как-то отторгаюсь от них, от таких людей с заштампованной официальной лексикой.
— Кстати, а со словом «патриотизм» что произошло?
— Патриотизм — это довольно интимное чувство. Ты родился в этой стране, ты здесь живешь, в этом городе. Вот у меня нет ни запасного гражданства, ни запасной какой-то родины. Где родился, там и пригодился. Это такое чувство, как любовь к отцу, к матери, к своему городу. Мы же не выбегаем на Красную площадь кричать «Я люблю свою маму», «Я люблю своего отца». А чего же мы кричим «Я люблю свою родину»? Конечно, а как тебе не любить, если ты тут живешь, ты тут родился? Поэтому к этому чувству надо относиться бережно и к самому слову тоже. А то его используют по всякому поводу, чуть что — «ты не патриот». А ведь патриотизм — не только гордость за все хорошее, что было в истории государства российского, но и какая-то горечь за тяжелую жизнь, иногда даже и стыд за трагические страницы, особенно в XX веке, попытка осмыслить, что было дурного в нашей истории, понимаете?
— В сериале «Раскол» есть высказывания, которые созвучны во многом тому, что сейчас происходит с Русской православной церковью. Вам нравится то, как сейчас церковь говорит с народом, со своей паствой?
— Я считаю, что наш святейший патриарх хорошо владеет русским языком. Он очень гладко говорит, без всяких запинок и записок. Но если говорить о сути, мне кажется, что наша церковь и государство слишком подменяют друг друга. Вот этого не должно быть. Церковь — это духовное. Власть, государство — это материальное.
— Вам жаль какие-то слова, которые ушли из языка, стали архаизмами?
— Да нет, мы даже некоторые слова убирали. Вот там Михаил Кураев (автор сценария «Раскола») настаивал на слове «не позАзри» (позазрить — отвергнуть, не одобрить, пренебречь. — «МН»). А я говорил: «Ну не поймут люди, что такое «не позазри». Я сейчас даже сам забыл, что это.
— А какие-то новые слова вам не нравятся, раздражают? Гаджеты, девайсы, всякие заимствования?
— Ой, вот заимствования — это вообще кошмар. Когда идешь по Москве и сплошь иностранные или, что еще хуже, на русском иностранные слова написаны — вот это абсурд, вот это бред. Иногда пишут, например, «Фри Клаб» — по-русски пишут. Вот это меня раздражает. Приказами и запретами это не исправишь.
— Какие слова вы бы изъяли из русского языка, если бы была такая возможность?
— Вопрос на засыпку прямо. Ну ненормативную лексику бы оставил — без нее, конечно, трудно жить в России, особенно сейчас. Хотя ею надо уместно пользоваться. Вообще надо просто уметь пользоваться каждым словом. У нас часто слова существуют отдельно, не пришей кобыле хвост. Вот уместность использования — это важно. А изымать? Чего-то не хочется из него ничего так уж вырезать-то. Будет жалко это слово сейчас, если мы его выкинем. Будет жить там где-то одно на обочине, а вдруг потом пригодится.