Наследие А.С. Пушкина на Балканах
Дань пушкинскому гению отдали все славянские поэты и продолжают отдавать ее сегодня. И все же, наверное, самое пронзительное слово о Пушкине произнес гениальный сербский поэт, правитель и митрополит Черногории Петр Петрович Негош (1813-1851) . Стихотворение его называется «Тени Александра Пушкина», оно открывает антологию «Огледало Српско» (Белград, 1845) сербских юнацких песен, повествующих о героической истории Сербии и Черногории, борьбе сербов с турками, о «бессмертных подвигах князя и спасителя Сербии Карагеоргия и его храбрых воевод». По сути дела эта антология и была посвящена Пушкину, она явилась драгоценным приношением в слове великому русскому поэту. Факт посвящения сам по себе удивительный! Всё самое святое и заветное — подвиг народа сербского, пролитую родную кровь и горение о свободе — сербский гений поклоняет гению русскому…
«Над сводом, спряденным из множества звезд,/ выше, чем мудрого взор проникает,/ под склоном верховным небес,/ непрестанно где солнца младые/ высекает рукою таинственной/ и сыплет роями Создатель,/ там был зачат твой гений/ и пения мирром помазан;/ откуда льется надмирный свет,/ оттуда ты к нам прилетел./О, счастливый поэт народа великого,/к твоему праху земному, к священному/ тебе собрату подвиги витязей/ перед дивным ступают алтарем» (пер. Натальи Масленниковой).
Во второй свой приезд в Россию Негош, в ожидании разрешения на въезд в Петербург, вынужден был задержаться во Пскове, куда он прибыл 25 февраля 1837 г., т. е. вскоре после похорон Пушкина и где сердечно был принят псковским губернатором Пещуровым. И хотя не сохранилось документальных свидетельств о посещении Негошем могилы Пушкина в Святогорском монастыре, все, и особенно стихотворение памяти Пушкина, выдержанное в высокой духовной тональности, говорит о том, что Негош принес сербский земной поклон русскому поэту. И был тот поклон непростой — то страждущее Сербство склонялось перед матушкой Россией, ее «дивным алтарем» — могилой поэта. И как страстный почитатель Пушкина, и как лицо духовное, митрополит Черногории, надо думать, в Сороковины отслужил ту самую, возможно, и сокрытую от любопытных взоров панихиду, на скромном холмике из мерзлой земли у алтаря Успенского собора…
Словенцам, почти тысячелетие страдавшим под немецким гнетом, пришлось действительно побороться за Пушкина, но они сумели отстоять тогда свои права и честь, и национальное достоинство. Война с турками 1877-1878 гг. завершилась русской победой. И хотя многое было упущено на Берлинском конгрессе, все же авторитет России в славянском мире неуклонно возрастал. Об этом свидетельствовала и необычайная популярность русской культуры и литературы среди славян, в частности, все более расширявшееся внимание к творчеству Пушкина.
И сегодня, в день рождения поэта, «день русской культуры, как именовали его наши соотечественники в изгнании, хочется напомнить о том, как один из самых малых славянских народов — словенцы боролись за Пушкина. И, надо думать, боролись не напрасно, ибо одно соприкосновение с могучим русским словом действительно пробуждает дремлющий добрый и светлый дух славянский!
У истоков словенской пушкинианы
Утопические мечтания человечества о справедливом земном царстве, о всеобщем равенстве и братстве, особенно пывшно расцветшие в Европе в эпоху Просвещения, закончились кровавой резней и погромом во Франции (известными под именем «великой французской революции»). Апофеозом «просвещения просвещенной Европы» стали наполеоновские войны, сопровождавшиеся осквернением и разорением православных русских святынь, но завершившиеся блестящей победой русских, явивших миру свой высокий героизм и воистину христианское великодушие; «…русские прошли всю Европу и за разорение Москвы заплатили помилованием Парижу…»1
В сущности, события рубежа XVIII-XIX вв. подвели последнюю черту в длительном процессе секуляризации европейской культуры, на пути подмены религии Богочеловека религией человекобога, официально подтвержденной 18 июля 1870 г. на Ватиканском соборе принятием догмата о непогрешимости папы2. «Все малые и великие тайны европейского духа соединились и слились в одну колоссальную и мертвую догму: догму о непогрешимости человека. Тем самым были осуществлены главные устремления европейского гуманизма в целом — и светского, и религиозного. Человек провозглашен человекобогом. По сути, догма о непогрешимости человека вскрыла тайную сердцевину европейца, который, благодаря этой догме, искренно исповедовался миру земному и небесному и открыл, наконец, кто он, чего хочет, к чему стремится. Это был акт решительного и бесповоротного изгнания из Европы Богочеловека и возведения на престол человекобога. Таким образом, навсегда была предопределена будущность Европы, которая неизбежно должна двигаться только по пути, указанном непогрешимым человеком — западным человекобогом», — писал о духовном смысле этого события крупный сербский богослов, архимандрит Иустин /Попович/ в своем исследовании о творчестве Ф. М. Достоевского. Рассуждая здесь же о тайне России и опираясь на ряд известных мыслей писателя, о. Иустин показал, что главная и неоспоримая ценность России — Православие, религия Богочеловека, раз и навсегда запечатлевшая народный русский характер, идеалом которого является Христос. «Православие — хранитель пресветлого лика Христова и всех Богочеловеческих сил — и есть “новое слово”, которое Россия… должна сказать миру». «Христос есть русская сила и русское богатство, вечная сила и вечное богатство…».
Впервые после многовекового разделения восточные и западные славяне Промыслом Божиим так тесно сошлись, соприкоснулись. Русская стихия, вторгшаяся в Европу, оживотворила еще молодые ростки возрождения славянских народов, причем, в первую очередь, возрождения духовного, укрепила пробивавшую сквозь толщу столетий свой трудный путь идею славянской взаимности, под знаком которой пройдет в славянском мире весь XIX век.
Любляна находилась на одном из маршрутов передвижения русских войск, в марте 1799 г. через нее должен был проследовать вспомогательный корпус генерала от инфантерии Я. И. Повало-Швейковского. В мае 1799 г. в газете «Ljubljanske novice» (№ 26) ее редактор Валентин Водник писал следующее: «Вот новое событие для нас краинцев — русские, наши древние братья, пришли, чтобы не только повидаться с нами, но и защитить от врага. Полторы тысячи лет назад наши предки пришли в эти края, они происходили от русов и других славян; потому-то мы легко понимаем русский язык; дело в том, что они суть славяне и тот корень, от которого происходят наши отцы. Теперь мы видим воочию, какие есть у нас в мире могучие и великие братья, которые наш славянский язык сохранили в совершенной чистоте. Именно их примеру должно следовать каждый раз, когда мы желаем облагородить свой язык (т.е. очистить от германизмов — Н. М.). И у них же нужно учиться защищать свою землю от врагов. И если они прошли столь долгий путь, то почему бы нам, живущим здесь, не помочь им одолеть неприятеля».
Водник вышел из известного просветительского кружка словенского мецената барона Сигизмунда (Жиги) Цойса (1747-1819). В целом этому сообществу словенских интеллектуалов конца XVIII в. была свойственна русофильская и славянофильская направленность (Блаж Кумердей, 1738-1805, Антон Томаж Линхарт,1756-1795, священник Юрий Япель, 1744-1807); при этом своими задачами они считали изучение наречий родного языка, оттачивание его литературной формы, развитие национальной литературы, исследование истории своего народа. Так, например, Водник, рассуждая в своем сочинении «Povedanje od slovinskega jezika» («Разговор о славянском языке») об истории и языке хорутан (краинцев, словенцев), между прочим, писал: «Кто хотел бы уяснить значение краинских слов, должен опереться на изучение языка московитов. Краинский язык более всего походит на московитский; больше, чем на другие славянские наречия. Московиты сохранили достаточно слов, которые у нас забыты и не употребляются». В 1797 г. он напечатал серию заметок о «царе московитов Павле I» («Ljubljanske novice»).
В 1810 г. русские воины вновь проходили по словенским землям, когда матросы эскадры адмирала Синявина возвращались на родину. Один из участников похода, офицер В. П. Броневский, оставил об этом интересные воспоминания («Путешествие от Триеста до С-Петербурга в 1810 году»). Рассказывая о впечатлениях, которые рождались у краинцев от встреч с русскими, он, в частности, отмечал: «Они (краинцы) с сего времени как бы пробудились ото сна… язык и сходство нравов польстило их национальной гордости. Для них теперь нет ничего приятнее, как говорить о России…»; или: «Ваши солдаты все люди добрые, нечванные и охотно помогали нам и дома и в поле. Таким гостям мы от души рады и… отпустим их с хлебом и солью, как друзей».
В 1821 г. в Лайбахе (Любляне) проходил конгресс Священного Союза, на нем присутствовал император Александр I Павлович, о котором жители города сохранили самые приятные воспоминания: «Он пользовался любовью, из всех монархов был самым доступным, приветливым и человечным… Все русские офицеры, вся его свита уже через две недели совершенно понимали краинцев, а они — русских».
Все эти факты и целый ряд других подобных свидетельствуют о том, что краинцы не понаслышке знали русского человека, но в живом общении открыли для себя русскую душу, создали свое представление о русском народе как народе братском, свободном, дружелюбном, добром, а напоминания о России вызывали чувство гордости за славянское племя. Таким образом, идея славянского единства произрастала и «сверху» и «снизу» — немногочисленные представители словенских «будителей» разрабатывали ее на интеллектуальном уровне, простой же народ, по преимуществу неграмотный, как будто «потрогал ее руками» (в этом мы видим один из важных результатов итальянского похода русской армии). Это встречное движение и обусловило довольно бурный рост общеславянского миросознания и национального самосознания славянских народов в последующую эпоху Славянского возрождения.
В этот удивительный, красивый, богатый событиями период идет процесс формирования национальных языков и литератур, культурная жизнь получает ярко выраженную филологическую окраску, создается множество словарей, пишутся грамматики славянских языков, продолжается изучение национальной истории, в литературно-научный обиход активно включается фольклор, а значит, народная этика и эстетика, развиваются знания об этнокультурной и языковой близости славян и вместе со всем крепнет идея славянской взаимности, получавшая иногда возвышенную романтическую интерпретацию.
В связи с этим важную задачу в национальных славянских литературах данной эпохи выполняют и переводы из других литератур, отбор произведений, их характер и, конечно, круг переводимых авторов.
Явление Пушкина в русской литературе совпадает по времени с литературный возрождением западных и южных славян. Творчество Пушкина легко и органично вошло в культурное сознание славян именно потому, что в нем дышит русский дух, русская мудрость, русское чувство. Именно это таинственное созвучие открылось славянину в разговорах с суворовским солдатом, именно оно поднялось из глубин народной памяти при соприкосновении с поэзией Пушкина; «…в его стихах вылилось все наше душевное, особенное, и кто хочет изучать русскую душу, пусть читает Пушкина. Прочтет, — и увидит там чистейший облик славянина В каждой строке Пушкина видны черты славянского гения, с его беспечным и глубоким добродушием, светлостью взгляда и несравненной легкостью, под которой кроется глубина мысли», — справедливо замечал славист А. И. Сиротинин.
Те из выдающихся русских и славянских мыслителей, кто писал о Пушкине, неизменно сходились в одном: его творчество — это живое средоточие русского духа, а значит, духа православного. В пушкинском слове выстраданы «вечная сила и вечное сокровище» Руси и славянства — Христос.
Имя Пушкина становится известным у славян уже в 20-е годы XIX столетия. Впервые оно появляется в австрийском сербском журнале «Сербске лÏтописи» за 1825 г., учредителем и редактором которого был Джордже Магарашевич (1791-1830), известный деятель культуры, меценат, учитель Новосадской гимназии. Год спустя он поместил в этом же журнале обзор поэмы «Бахчисарайский фонтан» и очерк «О поету Русскомъ Пушкину». А чуть позже в сербской периодике были опубликованы стихотворения «Дочери Карагеоргия», «Муза», «Гречанке», «Подражание Байрону» на русском языке.
Великий сербский поэт и владыка Черногории Петр Петрович Негош (1813-1851) побывал в России в год кончины Пушкина, он останавливался во Пскове и предположительно посетил могилу поэта в Святогорском монастыре. Портрет Пушкина висел над его письменным столом. Негош выписал из России первое посмертное издание «Сочинений» Пушкина (1838-1841). А в 1838 г. вместе со своим секретарем Дмитрием Медаковичем он начал издавать литературный ежегодник «Грлица», в первом же выпуске которого на русском языке были напечатаны два стихотворения из цикла Пушкина «Песни западных славян» — «Бонапарт и черногорцы» и «Песня о Георгии Чёрном». Сам же Негош посвятил русскому поэту поразительное стихотворение «Тени Александра Пушкина». Именно оно открывало антологию героических сербских песен, составленную черногорским владыкою «Српско огледало» (Белград, 1845), в которой часть песен принадлежала его перу.
«Познакомившись с поэзией Пушкина в подлиннике, сербы старого доброго времени убедились в следующем: язык Пушкина так близок сербскому, что вовсе не стоит труда перекладывать готовые стихи на свое местное наречие и, не мудрствуя лукаво, первыми начали делать то, что теперь так в употреблении в западнославянских литературах, то есть принялись время от времени в своих сербских журналах, а позже и в газетах, перепечатывать небольшие произведения Пушкина во всей их неприкосновенности, то есть в русском подлиннике». Но в 1840 г. все-таки появился первый перевод пушкинских стихов на сербский язык — «Песня о Георгии Черном» в журнале «Сербски Далматински магазин», выполненный Петрановичем и положивший начало «сербскому Пушкину».
Поляки раньше других славян начинают переводить творения Пушкина. Так, уже в 1826 г. явились на польском языке две его поэмы: «Бахчисарайский фонтан» («Fontana w Bakczyseraju», перевод А. В. Рогальского) и «Братья разбойники» («Dwa bracia rozbojnici», перевод Н. Я. Завадского), оба перевода вышли в Вильне. Чехи в 1830 г. получили на своем языке поэму «Цыганы» («Cikani», перевод Я. С. Томичека).
В словенской печати первое упоминание о Пушкине относится к 1838 г.: в газете, печатавшейся по-немецки, «Illyrisches Blatt» (№ 43) был помещен порядочный немецкий перевод стихотворения «Делибаш»; а в пятьдесят первом номере сообщалось о том, что в Санкт-Петербурге выходит собрание сочинений А. С. Пушкина в 7-ми томах.
Однако первый перевод из наследия поэта на словенский язык был сделан лишь в 1853 г. Франом Миклошичем (1813-1891), впоследствии крупным славистом, академиком, профессором Венского университета. Это была «Сказка о рыбаке и рыбке» («Zlatna ribica»), в которой Пушкин, по словам митрополита Антония /Храповицкого/, показал «глубокое разумение нашей Божественной веры, как постоянной борьбы с гордостью и восхвалением смиренномудрия» 17. И весьма важно, что Миклошич, работавший с 1853 по 1865 гг. над созданием учебных пособий для словенских гимназий, в первый же выпуск хрестоматии для чтения («Berilo za peti gimnazijski razred») включил эту поучительную сказку; и как трогательно, что уже в школьные годы юные краинцы знакомились с пушкинским словом, внимали мудрой мысли поэта и вдыхали аромат его стиха. Сам этот факт лишь еще раз свидетельствует о «добром таланте» Миклошича-педагога, к тому же и перевод был выполнен блестяще. Сказка эта неоднократно впоследствии переводилась на словенский язык, что говорит о ее востребованности у словенского читателя.
Любопытно и еще одно обстоятельство — самый первый перевод на словенский язык с русского был сделан только в 1846 г., то есть достаточно поздно, если вспомнить о русофильском направлении деятельности словенских просветителей (см. выше о кружке барона Цойса). Им оказалось стихотворение М. Д. Деларю (1811-1868) «Вдова—сироте»; опубликован он (перевод) был в еженедельнике «Kmetijske in rokodelske novice», который с 1843 г. издавал Янез Блейвейс (1808-1881). В 1852 г. в той же газете появился перевод стихотворения «Проклятие» барона Е. Ф. Розена (1800-1860) и, наконец, в 1855 г. был напечатан перевод пушкинских стихов «Брожу ли я вдоль улиц шумных». Весь этот труд принадлежал священнику Антону Жакелю (1816-1868), выступавшему под псевдонимом Родолюб Лединский.
Но почему же здесь, в словенских землях Австрийской империи, где в конце XVIII — начале XIX вв. была создана такая благоприятная почва для знакомства и взаимодействия с русской культурой, все вдруг как будто оборвалось, и до половины века девятнадцатого словенская печать фактически молчала о России, а в ведущем литературном альманахе «Kraņ´ska zhbeliza» (вышло всего пять книг: 1830-1832, 1834, 1848), который возглавляли филолог Матия Чоп (1797-1835) и крупнейший словенский поэт Франце Прешерн (1800-1849), о русской литературе, в том числе и о Пушкине, даже не упоминалось.
Причины тому были. Главнейшая причина, - безусловно, политического свойства и касается она отношений Австрии и России, которые, как известно, складывались весьма непросто. Победа русских над наполеоновской Францией насторожила Европу, успехи России на «османском фронте» (Адрианопольский мир, 1829) также мало радовали и Хоффбург, и Сераль. В усилении Российский империи, особенно на фоне обострявшегося в Габсбургской монархии национального вопроса и начавшегося Славянского возрождения, Вена видела опасность для своего государственного организма еще и потому, что бóльшую часть населения Австрии составляли славянские народы. Заметим, что в целом либерально-просветительские настроения конца XVIII — начала XIX вв. сменились консервативными, на которые сильное влияние оказывал Ватикан, известный своим безудержным стремлением на Север, вглубь Балкан, в православные земли… Сам процесс возрождения славянских народов страшил как Венский двор, так и Римскую кафедру, а русофильская ориентация славянских просветителей и писателей сильно раздражала власть предержащих.
Австрийская цензура призвана была сдерживать в печати проявление славянофильских и русофильских тенденций. В 1810 г. цензором славянских изданий был назначен словенец Бартоломей (Ерней) Копитар (1780-1844). Крупный лингвист, оставивший заметный след в науке, он твердо стоял на позициях австрославизма, весьма неприязненно относился к России. Известная узость взглядов и явилась причиной того, что Копитар, по выражению чешского ученого Вацлава Ганки, «посеял много плевел на плодородной ниве». Особенно строго венский цензор следил за словенской печатью, поэтому при его жизни ни один перевод с русского на словенский язык не был опубликован. Пользуясь определенным авторитетом среди своих соотечественников, он, разумеется, оказывал на некоторых из них свое воздействие, не скрывая пренебрежительного в целом отношения к русской науке, литературе.
Эти взгляды Копитара, надо полагать, повлияли на негативное восприятие русской культуры и словенского филолога Матии Чопа, который был ближайшим соратником и другом Прешерна. Не случайно поэт в одном из своих писем именует, хотя и шутливо, Чопа «цензором». В середине 20-х годов Чоп преподавал во Львовском университете. Во время своего пребывания в Галиции он изучил русский язык, в его библиотеке было семь произведений Пушкина («Бахчисарайский фонтан», «Цыганы», «Полтава», «Братья разбойники», «Борис Годунов» — на русском языке, «Граф Нулин» и «Кавказский пленник» — на немецком), однако особого интереса ни к русской словесности, ни к поэзии Пушкина Чоп не проявлял. Другое дело литература польская, о которой он даже написал небольшой и достаточно бесцветный очерк. Во Львове круг общения Чопа составляла так называемая прогрессивная польская молодежь, умело использованная спустя несколько лет «мировой закулисой» в качестве «человеческого материала» в вооруженных беспорядках в русской Польше, известных под именем «Первого польского восстания» (1830-1831), как будто ставившего целью борьбу за освобождение польского народа из-под «русского гнета», на деле же бунт, как показывает история, был еще одной попыткой (после выступления в 1825 г. в Петербурге декабристов) ослабления Российской империи. Разумеется, связи Чопа с будущими «повстанцами» могли лишь усилить его антирусские и полонофильские настроения. Судя по всему, он порядочно повлиял в этом отношении на Прешерна.
Весьма неплохо знакомый с достижениями европейской литературы, высоко ценивший поэзию итальянского Возрождения (особенно Петрарку), прекрасный знаток немецкого романтизма, Прешерн, увы, совсем не знал писателей русских. Более того — он как будто чувствовал некую «русскую опасность» для исторического бытия своего народа, которая, как он полагал, исходила из идеологии панславизма. Однако эта идеология не имела ничего общего с русской мыслью, на что верно указывал, в частности, Ф. И. Тютчев: «Литературные панслависты — это немецкие идеологи…».
Оттачивая и реформируя словенский литературный язык и решительно отбросив концепцию языкового пуризма Копитара (ориентация лишь на язык «миролюбивых земледельцев»), обогащая национальную словесность новыми жанрами, Прешерн совершенно справедливо отмежевался и от иллиризма (идеологии хорватской гегемонии среди южных славян), и от панславизма, который он ошибочно принимал за «русскую идею». Отстаивая право словенского языка на самостоятельное развитие и отвергая всяческие национальные приоритеты, поэт в сущности стоял на тех же позициях и разделял ту же идею славянской взаимности, что и русские мыслители, ученые, писатели и, наконец, сам Пушкин, и, конечно же, многие славянские будители. Ведь в 1844 г. он писал в своем программном стихотворении «Здравица»: