Верующие учёные — о знании и вере The Village поговорил с астрономом, математиком и филологом об их исследованиях и вере в бога
Наука и религия, на первый взгляд, несовместимые понятия. Кажется, что сложно верить в бога, обладая обширными знаниями о человеке и устройстве мира. Тем не менее верующих учёных всегда было немало. К ним, например, можно причислить Галилео Галилея, Исаака Ньютона, Томаса Эдисона и Альберта Эйнштейна. Последний даже говорил: «Каждый серьёзный естествоиспытатель должен быть каким-то образом человеком религиозным. Иначе он не способен себе представить, что те невероятно тонкие взаимозависимости, которые он наблюдает, выдуманы не им».
The Village встретился с верующими исследователями разных научных областей и узнал, как в их жизни совмещаются вера и знания.
Сергей иванютин
Юрий Пахомов,
39 лет
Старший научный сотрудник Института астрономии РАН, кандидат физико-математических наук. Верующий христианин, дьякон церкви евангельских христиан-баптистов «Благая весть».
Моё детство прошло в Сибири, в городе Шадринск Курганской области. Я рос в рабочей семье: мать работала на заводе полиграфических машин (делала матрицы для типографий), а отец был водителем скорой помощи. Оба они в бога не верили. В церкви я изредка бывал только вместе с бабушкой, которая хоть и была коммунисткой, но свечку поставить заходила. К богу я пришёл сам. Помню несколько ярких эпизодов из детства. Мне было лет 12, пришла зима, и я отправился в лес на лыжах. Вышел на поляну и, увидев всю эту красоту — зимнее убранство, свежевыпавший снег, — подумал, что всё это мог создать только господь. Тогда я решил отблагодарить его и вытоптал своими лыжами на снегу слово «бог», и после этого стало прекрасно на душе.
Ещё один эпизод связан с болезнью матери. Это было в конце 80-х. Ей стало плохо, отец увёз её в больницу, не дожидаясь скорой. Я очень волновался, плакал, а затем нашёл у бабушки иконку, встал на колени и начал молиться. Через некоторое время маме сделали операцию, и всё обошлось. А в 1993 году, когда я совершенно один уезжал на учёбу в Москву, мама, сама неверующая, захотела покрестить меня в церкви — чтобы бог помогал.
Затем я поступил на астрономическое отделение физического факультета МГУ. Астрономией я увлекался с детства, лет с шести. Помню, мы обходили квартиры и собирали макулатуру — газеты, журналы, — и мне попался старенький учебник по астрономии, с которого и началось моё увлечение. Оно развивалось параллельно с духовными исканиями, одно не противоречило другому. Во время учёбы в МГУ я посещал Елоховский собор, где пытался найти ответы на свои вопросы, главный из которых — «В чём заключается воля божья?». Я думал, что если он сотворил этот мир, то не бесцельно, и хотел узнать, что это за цель. Но там я не смог найти ответы на свои вопросы и не почувствовал единства с людьми.
И вот однажды, в дни путча 1993 года, я решил съездить к Белому дому и посмотреть, что там происходит. Я сел в троллейбус, рядом со мной сидела женщина. Она посмотрела на меня, дала несколько религиозных книг, приглашение в церковь и произнесла: «Ты будешь проповедником слова божьего». Я, конечно, подумал, что женщина сошла с ума, и едва удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска. А потом, когда она узнала, что я еду к Белому дому, сказала: «Не искушай господа бога своего». В итоге я вышел из троллейбуса и никуда не поехал. Когда мои соседи по общежитию вернулись, я узнал, что они были у Белого дома и там ранили их товарища. Я тогда подумал, что это ещё один знак: бог говорит через людей.
Религия не изучает движение планет или ядерные реакции в звёздах, а наука никогда не объяснит, что такое жизнь
Через какое-то время я воспользовался приглашением той женщины и отправился по указанному адресу. Это была протестантская церковь, там я впервые услышал Библию и получил ответы на многие вопросы. Кроме того, рядом оказались люди, готовые прийти мне на помощь. Именно там я нашёл ответ на свой вопрос и понял, что бог сотворил человека для славы своей и каждый должен задуматься, чем он прославляет бога. Позже эта церковь распалась, мы разошлись по евангельским церквям, и я попал в одну из них, церковь евангельских христиан-баптистов на «Войковской». Сначала я играл на гитаре в молодёжной группе, с которой мы ездили с христианскими песнями по церквям и детским домам, потом был молодёжным лидером, а в 2006 году меня рукоположили на дьяконское служение. Сейчас я помогаю новым прихожанам, веду группу по подготовке к крещению и работаю с группой глухих, для чего выучил их язык. Также я совмещаю служение с научной работой.
В церкви я бываю по воскресеньям, иногда заезжаю в течение недели, на работе — утром и днём по будням.
Принципиальное отличие евангельской церкви от православной заключается в том, что центром богослужения в первой является проповедь, в которой объясняется значение Библии, объясняется слово божье. В православных же храмах и литургия, и богослужение ведётся на непонятном для многих старославянском языке, что никак не помогает приблизиться к Писанию.
Это только на первый взгляд кажется, что занятие наукой и вера в бога — вещи взаимоисключающие. Просто у них разные ниши: наука ориентирована на материальное, а вера — на духовное. Религия не изучает движение планет или ядерные реакции в звёздах, а наука никогда не объяснит, что такое жизнь. Поэтому среди известных учёных, столпов науки, немало верующих людей. Так, Исаак Ньютон считал своими главными трудами богословские, а отнюдь не открытия в математике и физике. Майкл Фарадей, первооткрыватель электромагнетизма, не только читал лекции в Королевском институте, но и проповедовал в церкви и среди студентов.
Моё видение устройства мира ничем не отличается от современного научного представления. При этом я верю, что мир создан богом. К примеру, теория Большого взрыва (хотя фактически это гипотеза, а не теория) не противоречит Библии, которая говорит, что Вселенная имеет начало. И бог, сотворив всю вселенную и время, находится вне времени и пространства, он живёт не на небе физическом, а на небесах духовных, это своего рода иное измерение. Поэтому на космическом корабле к нему не долететь. И не надо: он обитает рядом с нами, будь мы на Земле, Луне или в другой галактике.
Кемал Халкечев, 66 лет
Доктор технических и физико-математических наук, профессор, преподаватель Национального исследовательского технологического университета МИСиС. Мусульманин.
До семи лет я жил в Средней Азии, затем — в Карачаево-Черкесии, а учился в университете уже в Кабардино-Балкарии. У нас была обычная советская семья. Мой дед окончил духовную семинарию и был членом духовного управления мусульман Северного Кавказа, но после 1917 года он перешёл на сторону революционеров, а в 1937 году его репрессировали. Мой отец, физик по образованию, кандидат физико-математических наук, в бога не верил. Мать верила, но никаких обрядов не соблюдала. Я относился к вере нейтрально. Помню только, что в университете на экзамене по научному атеизму нужно было взять билет и произнести «бога нет!», а я не сделал этого. Преподаватель возмутился и начал со мной спорить. Он не смог доказать, что бога нет, а я — что он есть.
Я изучал теоретическую физику и те процессы, которые происходят во Вселенной: её расширение, возрастание энтропии (рост хаоса). В какой-то момент я понял, что Вселенная не может развиваться без внешнего наблюдателя. Приведу аналогию с чёрной дырой. Если вы окажетесь внутри неё, вас разорвёт на молекулы, но на расстоянии для вас это просто застывший неподвижный объект. Если за пределами Вселенной у нас не будет внешнего наблюдателя, который видит все предметы в таком же застывшем виде, то все процессы во Вселенной будут проистекать так же, как внутри чёрной дыры. Этот внешний наблюдатель и есть господь, он не карает и не награждает, это объект, который всё знает, его энтропия, степень хаотичности равна нулю. Во время молитвы и посещения храмов мы думаем о нём, и уровень хаоса в нашей голове тоже снижается, всё становится на свои места. Я, например, совершаю намаз, чтобы навести порядок в голове. Часть энтропии в мозгах во время намаза передаётся богу, а поскольку он всё знает, то легко её уничтожает.
Учёный без веры — слуга дьявола, а верующий без доказательных знаний — фанатик.Пример тому— запрещённая группировка «Исламское государство», в которой смешаны фанатизм и грязная политика
Мы привыкли наделять всевышнего свойствами человека, но он не обязательно должен иметь какую-то физическую сущность. Это объект, который занимает всё пространство во Вселенной, для которого нет прошлого, настоящего и будущего, он видит всё сразу. Неверно думать, что он сидит и решает, как чему быть. Это непрактично: мир устроен эффективно, в его развитии уже заложены карательные и поощрительные функции.
Сейчас я работаю в области математического моделирования природных и техногенных катастроф, а также пишу книгу «Доказательство аллаха (господа). Научно обоснованный ислам». В ней я излагаю свою теорию устройства Вселенной с точки зрения законов термодинамики и принципа энтропии. Моя работа уже была подготовлена к выпуску, но я решил изучить и другие религии. Если коротко, то я пришёл к выводу, что в расширяющейся Вселенной идёт непрерывный рост энтропии, хаотичности. Но там же существуют вихревые островки с пониженной энтропией, которые в астрономии называют спиралями, в них и зарождается жизнь.
Наука и религия не противоречат друг другу, это взаимоисключающие и дополняющие друг друга понятия. Вера и достоверное знание составляют полноту наших представлений о мире: то, чего мы не знаем достоверно, принимается на веру, и наоборот. Этот вывод вытекает из принципа дополнительности датского учёного, одного из создателей современной физики, Нильса Бора. Он сформулировал такое правило: существующие языки не позволяют однозначно определить явление природы, для этого нужно взять по крайней мере два взаимоисключающих понятия, несовместимых в рамках обычной логики.
Печально, что сейчас наука и религия разошлись, ведь друг без друга их ждёт неминуемый кризис. Наука поступает на службу бездушной цивилизации производства материальных благ, в которой человеку не осталось места. Кризис религий проявляется через фанатизм. Так что учёный без веры — слуга дьявола, а верующий без доказательных знаний — фанатик. Пример тому — запрещённая группировка «Исламское государство» (организация запрещена на территории России. — Прим. ред.), в которой смешаны фанатизм и грязная политика. Поэтому я считаю, что религиозные деятели наряду с теологическим образованием должны получать светское, чтобы не стать источниками радикальных идей.
Леонид Кацис, 58 лет
В прошлом — инженер, сейчас — профессор Центра библеистики и иудаики РГГУ, доктор филологических наук. Иудей.
Вера во мне не появилась спонтанно, это всегда было моё естественное состояние. Но по-настоящему интересоваться иудаизмом я начал в седьмом классе, после встречи с земляками моего деда, весьма религиозными хасидами. Я стал ходить к ним в гости, а затем начал посещать синагогу. Родители, советские инженеры, были от моих увлечений не в восторге, несмотря на то, что деды мои были к этому близки. Но меня никто не трогал. Первый конфликт, связанный с верой, произошёл в девятом классе, когда учительница, вполне себе еврейка, попросила меня переложить какие-то плакаты, а я ответил, что не могу, потому что у меня Пасха. После этого родителей вызвали в школу.
В старших классах я увлекался искусствоведением, авангардом, но было ясно, что нужно получать инженерное образование. Я побеждал на олимпиадах по физике и математике, поэтому поступил на факультет технической кибернетики в Московский институт химического машиностроения. Это был один из нескольких московских специальных институтов, куда евреев спокойно брали. После обучения я недолгое время работал в Институте химической физики и даже сдал кандидатские экзамены, но получить научную степень не успел: нам устроили 1991 год, хотя, по моим подсчётам, советская власть должна была рухнуть в 93-м, тогда бы я успел стать кандидатом физико-математических наук.
По своей специальности я занимался спектроскопией, в частности разработкой источников света для нелазерных зон глубокого вакуума и атомно-абсорбционным анализом. Но как только рухнул Советский Союз, в Москве открылся Еврейский университет, и я тут же отправился туда преподавать — читал курс «Введение в иудаизм».
Также я развивался в гуманитарной сфере, мои статьи печатались в «Вопросах литературы» и «Тыняновских чтениях». Параллельно я много писал — работы по литературоведению и искусствоведению. Однажды коллеги из Института славяноведения в шутку сказали: «Ты же кандидат физико-математических наук, подарить докторскую мы тебе не можем». У меня не было никаких научных степеней, поэтому я подготовился за несколько месяцев и сдал экзамены — польский язык и польскую литературу. В дальнейшем я много занимался славистикой, а диссертация у меня была на тему «Маяковский и Польша». Так в 1994 году я стал кандидатом наук по славистике. Позже я выпустил книгу о Маяковском и ещё одну, связанную с апокалиптикой в русской литературе, и после доклада в 2002-м в РГГУ стал доктором филологических наук по русской литературе. Сейчас я работаю в Центре библеистики и иудаики РГГУ, занимаюсь русско-еврейскими делами, историей кровавого навета, изучением взаимодействия авраамических религий.
Изучение точных наук никак не повлияло на моё представление о боге. Подобные вопросы могут возникать только у чистых гуманитариев
Ни сам переход в гуманитарии, ни моя сегодняшняя деятельность никаким переломом для меня не стали. Переломом была перестройка и новая Россия, возможность зарубежных грантов и стажировок. Появился шанс заниматься своим делом не под прикрытием инженерной работы и не в форме диссидентства. Пребывание вне гуманитарной сферы в советские времена уберегло меня и от ненужной научной фронды, и от той платы за звание советского гуманитария, которая сломала не одну судьбу. А пребывание в иудейской среде уберегло меня от каких-то духовных ломок, свойственных интеллигентам, которые потратили десятилетия на индуизм, буддизм, христианство и какие-то либеральные формы иудаизма.
Изучение точных наук никак не повлияло на моё представление о боге. Подобные вопросы могут возникать только у чистых гуманитариев; для нас же, представителей точных наук, наука и религия абсолютно не противоречат друг другу и существуют параллельно. Наука — это постоянное получение знания в условиях обязательного недостатка информации, а религия исходит из того, что модель мира известна. В иудаизме мы рассуждаем так: всевышний дал десять заповедей, и на этом разговор закончен. Что это за дни, мы не знаем, нас там не было. Поэтому мы начинаем осознавать себя с момента появления Адама, а остальное — вера.
Кстати, многие учёные пытаются описать эти дни согласно представлениям современной физики. Есть много таких работ, но это лишь попытка преодоления своего духовного кризиса, осознание которого пришло с пониманием всесильности всевышнего и ограниченных возможностей творца науки — отдельного человека и даже человечества. Приведу забавный пример: однажды я был свидетелем того, как женщины сдавали экзамен по Книге Руфь, и одна из них — врач — сказала раввину: «Я знаю, почему обрезание делается на восьмой день. Дело в том, что к этому времени в организме в достаточном количестве образуются тромбоциты. Если делать обрезание раньше, начнётся сильное кровотечение». Это было на 12-м этаже большого бетонного здания, и в тот момент я своим внутренним взором увидел раввина где-то в районе подвала. В общем, надо было спасать душу раввина, и я сказал ему: «Рав, что вас так волнует? Всевышний сделал так, что тромбоциты в нужном количестве образуются именно на восьмой день». И недоразумение разрешилось.
Когда произносят фразу «В начале бог создал», задают вопрос: «Что такое начало?» Но вы же не спрашиваете, что такое нуль. А между тем в математике вокруг нуля существует такое пространство, которое называется идеал. Вот так же и всевышний создал нас для того, чтобы у него был диалог с кем-то, потому что абсолют может быть абсолютом только по сравнению с чем-то. Поэтому наши ритуалы и обряды ему не нужны, это вопрос нашего ощущения. Если человеку из плоти и крови это нужно — пожалуйста, но можно и без этого.
Но молитвы у нас важны, они обязательны в любой день. В иудаизме существует Судный день Йом Кипур. Смысл этого суда можно понять и без постижения глубин учения. В конце года и начале следующего у нас бывает десять дней между Новым годом (Рош Ха-Шана) и Йом Кипуром, когда решается судьба на весь следующий год. Цикл отчёта перед всевышним у нас годичный, а не безмерный: если я прошу дать мне прожить следующий год, это означает, что за предыдущий я не нагрешил настолько, чтобы всевышний меня прибрал. А если я прожил текущий год, значит, я не настолько нагрешил в позапрошлом. Поэтому человек иудейского вероисповедания находится в состоянии постоянной самооценки, в ожидании результата. Ты один на один с судьёй, это и есть глубинная этика иудаизма.
Никаких преследований за своё вероисповедание я не испытывал. Я не лез в КПСС и соблюдал наш древний закон: «Закон государства — закон». Границы я знал и сознательно их не нарушал, поэтому и не пошёл в гуманитарии сразу. Правда, однажды, когда я работал в Институте хроматографии, меня увидели у синагоги и нажаловались директору. Он вызвал меня и сказал: «Не попадайся дуракам на глаза. Я сам мать в деревенской церкви хоронил».
Наш институт находился около синагоги, и позже, когда командиры институтских оперотрядов меня там видели, ничего не происходило. Более того, как-то раз наш проректор по хозяйству застал меня с друзьями за работой перед синагогой ради получения дефицитной тогда мацы. Поняв ситуацию, он, русский человек, сказал: «Закончите, положите это всё в кладовку и заберите вечером после занятий».
Нашему поколению повезло: когда стало можно всё, у нас ещё были силы, желание и здоровье. Поэтому я не могу говорить ни об особых страданиях, ни об особом упорстве в своей еврейской жизни. Может быть, повезло, но и всевышнему это было зачем-то надо.