Курочка открой дверь - очень крутой рассказ, автор mikekekeke
Этот рассказ меня поразил! Всем любителям экшена советую аж взахлеб!Ребята, будет несколько длиннопостов, в коммы все не влезет! И поехали!
МЕЖДУ НЕБЕСАМИ И ПРЕИСПОДНЕЙ
Между небесами и преисподней, на бескрайних просторах зелёного холма стоит хата. Хата просторная, с наличниками на окнах и трубой, огороженная невысоким, но крепким забором, выглядит добротно. Есть и для скотины сарай и для инструмента, и загон небольшой и курятник. Всё построил мужик, сам. Звать мужика Прохор. "Густо замешан да крепко выпечен", говорили про Прохора. Высокий и широкоплечий, немногословный, но дружелюбный. По хозяйству не ленился и соседям помогал не раз. Жил далеко не бедно, но достатком не кичился.
Жил Прохор не один — с женщиной и двумя детками. Детки, Лёша да Маша, были не его, но почитали за отца. Женщина-Наталья некогда являлась вдовой и наружности была весьма милой. О прошлой жизни говорить не любила, а Прохор особо и не спрашивал. Жили вместе они не первый уже год, и уже не второй и не третий. Казалось, во всём друг дружку устраивали, сильно ни разу не ссорились. Наталья была скромной, в быту толк знала, за домом и огородом следила, готовила сытно и вкусно, детки всегда благообразны и не избалованы, Прохор вниманием не обделён. В ответ и Прохор относился к ним с заботой и уважением. Сам он тоже был когда-то женат, но погибла жена в пожаре в прежнем его доме давным давно.
И вроде всё шло своим чередом, неторопливо, но уверенно. Корова да козы давали молоко, конь изрядно таскал и плуг и телегу, порося и кроли прибавляли в весе, картофель и прочие лезли из земли в изобилии. Детки тоже подрастали и не чурались работы. Вот только куры…
Кур у Прохора было не мало, штук 40. Двух пород – мясная и яичная. И началось с ними что-то неладное. Куры стали пропадать. По одной-две в неделю. Заметили беду не сразу - не каждый же день их считать, но в воскресенье утром не вышел на выгул один петух. Детки заметили. Сначала сами пытались отыскать, излазили весь курятник и в округе посмотрели, но петушка не нашли. Прибежали в дом, рассказали Прохору с Натальей. Отправились на инспекцию все вчетвером. Действительно - петушка не хватает. И в курятнике нету, и у скотины в сарае, ни в компостной яме, ни в выгребной. Даже в доме проверили - нигде нет. Озадачился тогда Прохор, пересчитал кур. Кур оказалось 36 - совсем не хорошо. Убежать могли, конечно, но раньше ведь не сбегали. Да и загон у них добротный и курятник - не сбежишь особо. Стал Прохор кур считать регулярно. Спустя 4 дня кур стало 34. А ещё через 6 дней - 33.
Внимательнейшим образом обследовал Прохор курятник и загон. Никаких следов проникновения, или взлома, или ног, или лап. Поставил Прохор капканов различных в изобилии, на дверь курятника привесил крепкий замок. Цепь для пса удлинил, чтобы до курятника с запасом хватало. А Пёс цепной был отменным и большим. Беспощадно лаял на чужого, кто смел приблизиться к хате, но без команды никогда не нападал. Шерстью был мохнат и богат острыми зубами в пасти. "Стереги моих кур" говорил ему Прохор каждую ночь, и пёс стерёг. Да только в конце очередной недели нашёлся преданный сторож за курятником больной, обессилевший и весь седой. Капканы стояли на месте и выглядели нетронутыми, замок был крепко заперт. Кур осталось 30.
"Что же случилось, Пёс?", спрашивал Прохор пса. Но тот лишь слабо поскуливал и не мог пошевелить ни единою своею лапою. На теле его не нашлось ни царапины ни другой раны, только шерсть была бела как снег, а в глазах стояли слёзы и читался животный страх.
К обеду Пёс, казалось, оправился и исправно ел суп из своей миски, виновато поглядывая на хозяина. Но Прохор не винил пса. Не раз они напару ходили на кабана и лося, и никогда пёс не трусил. Всегда он был возле, неистовым лаем своим способный запугать даже ошалевшую кабаниху или даже кинуться на медведя, спасая хозяина. Да и шерсть опять же. Значит дело с курами было ой как не чисто. С приходом вечера Пёс долго и тоскливо смотрел на катящееся за горизонт Солнце, а с наступлением темноты забился в самый далёкий угол своей будки и не вылезал до рассвета.
Десяток кур — это уже совсем не шутки. Вызвал Прохор из района участкового. Участковый был Володькой — парнем молодым, но толковым. С хуторянами ладил, в каждой проблеме разбирался с усердием. На своём стремительном велосипеде явился на второй день после звонка, всё выслушал внимательно. Осмотрели они напару с Прохором курятник, загон, для скота сарай. Осмотрели вокруг дома и дом. Осмотрели огород. Даже лесок неподалёку осмотрели. Ничего подозрительного. Даже глазу зацепиться не за что. Но ведь десять кур — не шутки. И пёс. Пёс в прошедшие два дня будто сник, ел плохо, не лаял по своему обыкновению, из конуры ночью не показывался. Решил Володька загостить пару дней. Прохор был не против. К тому же Наталья и детки не на шутку перепугались из-за пса, а с милиционером оно как-то спокойнее себя чувствуешь. Всё таки их обучают этому делу.
В тот же самый день повесил Прохор над курятником лампы - четыре штуки. Теперь из окна в кухне всё было видно как на ладони: и сам курятник и порядка пяти-шести метров вокруг. Володька предложил натянуть тонкой лески и сделать сигнализацию из привязанных к леске железяк. Так и поступили - лишним не будет. Железяки приладили прямо под окном, чтобы слышно было. Испытали - работает на славу. Решили пару ночей посидеть на кухне, будто в засаде. В дальнем углу оставили свечу, так, чтобы можно было едва различать предметы, но с улицы увидеть что происходит внутри было почти невозможно. Сидели, пили чай, говорили вполголоса про житьё-бытьё.
Володька сам оказался из большого города. После армии пошёл он в милицию, по стопам отца. Но долго в городе не задержался. Как это бывает — арестовал не того, кого начальство разрешает и кого начальству разрешают. Отправили от греха подальше в район. Но он вроде как и не жалел. Тут проще всё, честнее. Так вот уже 4 года служит службу, притёрся, вроде как и даму сердца себе отыскал, может и жениться уж пора. Ну да там видно будет.
Рассказал он Прохору, что после звонка навёл справки, поговорил с местными. Ни у кого скотина не пропадала, в дом чужие не залезали, в огород тоже. Вообще никого подозрительного в округе не видели. Позвонил затем начальству — узнать не сбежало ли кого из колонии-поселения в шестидесяти километрах от хуторов. Ответили, что никто не сбегал, сообщений не поступало. Поделился Володька мыслями, что может зверь это или недоброжелатель из соседей. Прохор подозрения отмёл. С соседями в дружбе. Да и опять же, ни зверь ни сосед такого с Псом сотворить не смог бы. Пёс и сам зверь похлеще многих. Составили планы на утро.
Так и проговорили. Ночь прошла тихо.
С утра снова оглядели всё вокруг — ничего. У курятника следов нет, замок и леска не тронуты, куры и остальная скотина беспокойства не выказывают. Широкий двор пуст. Чересчур пуст даже. Что-то было не так, не хватало чего-то. Прохор окинул двор взглядом - взгляд упёрся в будку. На дворе не хватало Пса. Скорым шагом подошли к будке, заглянули внутрь. Пёс лежал в углу. Выглядел он уставшим, дышал тяжело, седая шерсть свалялась комками. Прохор вытащил пса на воздух, отцепил ошейник и отнёс в дом. Дома детки с Натальей тут же принялись пса выхаживать: вымыли, вычесали, дали мяса кусок, гладили и говорили ему поправляться. Пёс, казалось, чуть повеселел и принялся есть. Прохор смотрел на него мрачнее тучи, в воздухе повисла тревога.
К вечеру пёс совсем оправился, ел с аппетитом и будто воспрянул духом. Выпустили его во двор, к будке прицеплять не стали. Закончив дела свои до сумерек, Прохор отыскал Володьку, который делал милецейские свои изыскания. Отправились ужинать. После ужина пересчитали кур — все на месте. Проверили двери и замки. К десяти вечера Наталья уложила деток спать, пожелала Володьке с Прохором спокойной ночи и отправилась спать сама. Прохор выглянул во двор, крикнул пса, приоткрыл дверь. Но Пёс решительно сидел у будки, в дом идти не хотел, бодро глядел на своего хозяина. На сердце вроде полегчало. Прохор прикрыл дверь, но запирать не стал.
Ночь выдалась тёплая и ясная. Проговорили мужики на посту своём до полуночи. В первом часу ночи Володьку сморило — налазился по курятниками, да чердакам, умаялся. Прохор глядел в окно, глубоко задумавшись, прокручивая в голове прошедшие дни, вспоминая испуганные глаза Пса. Потом мысли его побежали в прошлое, когда он 8 лет назад взял пса совсем маленьким щенком. Породу Прохор не помнил. Помнил, что любила таких собак Людмила — его бывшая жена. Вспомнил лицо Людмилы, простое, но красивое, её русые волосы, всегда убранные в тугую косу. Вспомнил, как в минуты близости распускала она эту косу, и волосы густыми локонами словно языки пламени волновались на простынях вокруг её головы в такт обоюдному движению тел. Но вот будто пахнуло жаром. Волосы Людмилы взметнулись с простыней пламенем уже настоящим. Обожгли лицо. Со всех сторон окутал Прохора звук пожарища. Завывало пламя, трещали доски. Людмила глядела на него не моргая окутанная языками огня. Глядела. Глядела.
Проснулся Прохор весь в поту, сердце бешено колотилось. Приснилось. Не заметил как уснул. Ткнулся лицом в тёплый чайник на столе — вот тебе и пожарище. Ох, господи, что за наваждение. Володька всё так же дремал. Но звук! Звук пожарища не пропал. Даже не пожарища, скорее… Прямо у левого уха, будто кто-то скребёт в окно! Тут Прохор заметил, что Володька уже проснулся — он оцепенело смотрел в окно и изо всех сил упирался руками в стол, так что стул, на котором сидел милиционер, медленно со скрежетом начал отъезжать назад. Резко повернулся Прохор к окну — и увидел там Пса. Встав на задние лапы, с пеной у рта пёс бил лапами в окно, царапая стекло когтями.
Опрокинув стул Прохор кинулся на улицу. Пронёсся через комнату, сшибая по пути мебель, дёрнул ручку входной двери — заперто. Дернул ещё — заперто. Изнутри, на засов. Выдернул засов из пазов, схватил как дубину, распахнул дверь и бросился бегом к кухонному окну. Позади он услышал топот Володьки — очухался видно. Милиционер выскочил на крыльцо, заорал "Стоять всем на месте!" и пальнул дважды в воздух. Всё это Прохор слышал уже забегая за угол дома. Ноги несли его быстрее ветра, руки крепко сжимали большой тяжёлый засов.
Пёс лежал под окном. Его могучее тело было опутано цепью вдоль и поперёк, той самой, что была прикреплена к будке. Будка была тут же — выворотив из земли несущие балки и не имея возможности выпутаться, Пёс протащил её сначала до двери в дом, а затем до окна на кухне, чутьём своим узнав местоположение хозяина. Прохор огляделся, присел рядом с псом. Огляделся ещё раз - никого не заметил. Положил засов на землю, но так, чтоб в случае чего тот был под рукой. Склонился над собакой, принялся распутывать цепь. За спиной раздались шаги, остановились рядом. "Огляди скорей курятник", — попросил Прохор не оглядываясь. Шаги удалились. Пёс тяжело дышал, свесив язык на бок. Цепь местами была намотана так плотно, что практически душила его. Глаза, полные ужаса и осознания собственной беспомощности не мигая смотрели на Прохора. "Потерпи чуток", — проговорил он и принялся распутывать цепь. За спиной снова послышались шаги, донеслось частое дыхание.
— Пойду курятник осмотрю, на дворе никого нет, — раздался голос Володьки.
— Ага, — бросил в ответ Прохор и продолжил распутывать цепь, приговаривая "Потерпи, потерпи, чуть-чуть ещё осталось". Внезапно в голове будто что-то щёлкнуло.
— А как же… — начал было Прохор, оборачиваясь, но Володька отошёл уже прилично и его не услышал. Страх волною поднялся из живота, пробежал мурашками по спине и руками, зашевелил волосы на голове. "Иисусе… А кто же в первый раз подходил?". Прохор оцепенел, глаза его широко распахнулись, но ничего не видели, рука потянулась к засову.
Пёс принялся скулить и слабо скрести лапой руку хозяина. Это помогло отогнать сковавший Прохора ужас. Он быстро высвободил пса из пут, взял на руки и отнёс в дом. Внутри, поодаль от двери, стояла взволнованная Наталья, кутаясь в платок. Со второго этажа на лестнице высунулись детки. "Пригляди за ним", сказал Прохор и передал пса на руки Людмиле. Сам же поспешил к курятнику.
Лампы работали в полную силу; курятник было видно словно днём. Милиционер стоял возле: опёрся на переднюю стенку плечом и нервно курил. "Нету тут никого, — сказал он приближающемуся Прохору, выдыхая клуб дыма. — Если и были, то ушли. Всё оглядел". Сигарета подрагивала в пальцах Володьки.
— Ох и пересрал же я, — буркнул он виновато.
— Ничего, бывает, — спокойно ответил Прохор, будто погружённый в свои мысли.
— А Вы быстро среагировали, как спецназовец какой.
— А? А это… Да. Наследственность у меня хорошая. Отец и дед в спецвойсках служили.
Оба задумчиво упёрлись взглядами в дверь курятника и замок. Всё накрепко заперто. Володька присел на корточки, взял замок в руку и внимательно оглядел — вечером он прилепил тоненькую волосинку поперёк отверстия для ключа. Волосинка была на месте, целая и невредимая. Значит ключом замок не открывали. Следов взлома не видно. Дверь невредима, стены курятника целые, крышу тоже проверил. "Откроем — посмотрим?" — спросил он Прохора.
— Слушай, Володька, — начал тот, будто не услышав его вопроса. — Ты когда ко мне подходил нико…
Внезапно со стороны дома раздался протяжный душераздирающий вой. Прохор пулей сорвался с места и ринулся к дому сжимая кулаки. Володька плюнул сигарету и побежал за Прохором, вытягивая на ходу табельный пистолет из кобуры. В несколько секунд они достигли дома и влетели в комнату. В комнате на полу сидела Людмила, держа на коленках голову Пса. Его могучая пасть была приоткрыта, из неё на подол ночной рубашки выпал язык, глаза застыли на месте, могучее тело обмякло. Лёшка с Машкой сидели на лестнице и рыдали взахлёб. Пёс умер.
Провожали Пса на рассвете. Поодаль от дома, в поле Прохор соорудил деревянный настил, Наталья с детками набрали цветов. К рассвету всё было готово. Подошёл Володька, обследовавший остаток ночи курятник, будку и землю вокруг. Пса завернули в чистую белую простыню и уложили на настил. Рядом Прохор положил только что заколотого поросёнка. Встал рядом с настилом, положил руку Псу на голову поверх простыни и зычно затянул печальную песню. Володька был несколько удивлён такими похоронами. К тому же он не мог разобрать слов песни — какой-то совершенно чужой язык. Глянул на Наталью. Та стояла в слезах и прижимала к себе плачущих деток; смотрела в пустоту, опустив голову. Удивлённой она не выглядела… Ну да ладно. Прохор закончил петь. Наталья и дети подошли и положили цветы. Володька тоже подошёл попрощаться.
Прохор зажёг спичку и поднёс к охапке сена под настилом. Огонь охотно переполз на соломинки и начал разрастаться. От сена занялись сухие доски. Вскоре весь настил полыхал огромным факелом, унося в небо дым и пепел. Пепел и бесстрашный дух Пса. Люди стояли поодаль. Стояли молча. Даже по щеке Володьки скатилась скупая мужская слеза и затерялась в двухдневной щетине. Лишь Прохор не проронил ни слезинки. Черты лица его стали жёсткими, взгляд холодным, с затаённой глубоко внутри злобой и жаждой мести. По тому, как быстро горечь утраты была спрятана в глубины души Прохора, как скоро она сменилась холодной решительностью, Володька догадался, что не в первой этому человеку провожать близкого, ушедшего раньше срока. Так же ясно было и то, что сидеть сложа руки Прохор не будет. Не собирался делать этого и Володька.
Как догорел погребальный костёр, Прохор собрал пепел и кости. Затем старательно перетёр всё в пыль и развеял в поле. Наталья с детьми ушла в дом готовить обед. Володька стоял поблизости и курил. Прохор сам позвал его на разговор. Сели на крыльце, собрались с мыслями. Картина получалась следующая: каждые 6-7 дней пропадает от двух до пяти кур? «До пяти?» - удивлённо переспросил Прохор. Володька ответил, что пересчитал кур ночью — осталось 25. Пропали три курицы и два оставшихся петушка.
«Ясно», — сухо ответил Прохор.
Следов взлома нигде нет. Следов ног, рук, лап или чего-то ещё, кроме оставленных людьми и собакой, ни рядом с курятником, ни рядом с домом, ни рядом с местом, где стояла будка, ни у скотины в сарае тоже нет. Капканы не тронуты, сигнализация не тронута. Что ещё?
— Дверь, — сказал Прохор. — Когда я побежал на улицу, дверь в дом оказалась заперта на засов, хотя я оставлял её открытой. Наталья не запирала, я спрашивал. Детки тоже не запирали, да и вряд ли смогли бы – высоко и тяжело. Но я всё равно спросил. Это были не они. Ты запирал?
В воздухе повисла напряжённая тишина.
— Ещё одно, — начал Прохор, и мурашки снова пробежали по его спине и затылку. — Помнишь ты подошёл ко мне, когда я Пса распутывал? Сказал, что пойдёшь курятник осмотреть.
— Ну. В смысле помню, да.
— Ничего не заметил странного?
— Да нет, вроде. Ну кроме пса, всего перемотанного цепью.
— Ясно, — ответил Прохор, и рассказал Володьке про историю с шагами.
Прохор замолчал. Володька достал сигарету и закурил.
— Чертовщиной какой-то отдаёт, — сказал он наконец. — Дверь, запертая изнутри, пёс, перемотанный цепью, да ещё и поседевший от чего-то, шаги эти, следов нет никаких. Не по себе мне как-то, пиздец (прошу прощения).
— Да какое тут прощение. Пиздец он и есть пиздец. И ведь Пёс-то знал видно, что эта тварь придёт. Или твари. Или хер знает кто… Не пошёл в дом, у будки остался. Защищать… И ведь предупредил. Будку выворотил весь связанный и меня нашёл. И предупредил… — казалось, сокрытая печаль вот-вот вырвется наружу, но Прохор тут же пришёл в себя.
— Ладно! — он ударил тяжёлым кулаком по столу. — Чего делать-то будем?
— Всё, что можно было обследовать сейчас, я осмотрел за ночь и утро. Дальше нужны спецсредства. Я поеду обратно в райцентр. Там чего-то где-то в наличии оставалось вроде. Не много, конечно, да и я не особо специалист, но всё же лучше, чем ничего. Постараюсь протолкнуть это дело. За пропажу куриц, конечно, вряд ли кто серьёзно возьмётся, но историю с псом можно раскрутить как нападение. Будку и цепь не трогай и домашним не вели, следы от будки тоже старайтесь не затоптать. Я вернусь — осмотрю ещё раз. Может кого из старых знакомцев-специалистов из города получится выдернуть. Я там вроде как на хорошем счету остался. Хоть и пришлось в «ссылку» отправить, но мажоры-то, они, сам знаешь, не многим по душе. С курами чего делать — я не знаю. Другая животина его (или их) вроде не интересует.
— Может в дом взять?
— Эх да… И я бы не стал. Ну да ладно — там видно будет.
— Невесёлая ситуёвина вырисовывается…
— Совсем невесёлая. Ну да мы тоже не лыком шиты…
— Идите обедать! — услышали они с кухни голос Натальи.
После обеда Володька засобирался в дорогу. Попрощался с хозяйкой и детьми. Ещё раз окинул взглядом двор, дом, курятник. Взял велосипед, пошли с Прохором к калитке. На душе у обоих было тяжело.
— Слушай, Прохор, — спросил вдруг Володька. — А что за песню ты пел? У пса на… похоронах? Я ни слова разобрать не смог.
— Я и сам слов не понимаю, — ответил Прохор. — Слышал эту песню от отца, а он от деда, а тот от прадеда. Отец пел её обычно в тяжёлые минуты, когда близкие уходили. Он сам слов не понимал тоже, но пел. Да и песня сама грустная, прямо в душу западает. Думается мне, что про такие вот невзгоды она как раз и есть.
— Так оно и мне показалось, — отвечал ему Володька; про костёр и поросёнка он спросить не решился.
Вышли за калитку. Пожали руки. Потом вдруг обнялись почти по братски — сильно сблизила их та ночь.
— Я там Наталье телефон свой записал. Ты звони чуть что. И так просто звони. Я копать начну по своим каналам, может чего накопаю. Дак чтобы в курсе быть. Но через неделю отзвонись обязательно. Мне-то если только письмо тебе слать, так пока оно дойдёт. Думаю недели через две-три вернусь. Если повезёт, то не один. Держись тут.
— Уж я-то продержусь. Так, мать его, продержусь…
Обнялись ещё раз и поехал Володька. Нёс его велосипед прочь, вниз по холму. Вечернее солнце играло в спицах, раскидывая блики во все стороны. Ноги жали на педали, превращая желание в энергию. Пыль вздымалась из-под колёс. Тоскливо было на душе у Володьки, будто друга в беде оставляет. Но дело приняло нешуточный оборот. Нужно было действовать, и действовать быстро — такими темпами оставалось минимум недель пять, если число похищаемых не начнёт расти, как было нынешней ночью. По приезду ещё была мысль у Володьки устроить засаду, но уж если огромного Пса спеленали как ребёнка, надеяться на голую человеческую силу и чутьё было опрометчиво. Нужна была техника, инструменты, опытные напарники для подстраховки в конце концов. Без подготовки и тем более в одиночку соваться в такую засаду было глупо и опасно. Совсем не так думал Прохор, но Володька никак не мог знать этого в тот вечер.
После прощания с Володькой Прохор вернулся в дом, велел Наталье запереть все сараи и двери как стемнеет и лёг на кровать. По всему выходило, что ближайшие 5 дней неприятностей можно не ждать. А значит время подготовиться есть. Прохор провалился в сон. Спал он долго и без сновидений. Проснулся лишь к полудню следующего дня.
В доме всё было тихо и спокойно. На столе стоял завтрак. С улицы доносились голоса Лёшки и Машки. Солнце светило ярко и радостно, и в первую секунду Прохор искренне обрадовался погожему дню. Но затем остатки сна улетучились окончательно, и вчерашний день и всё предшествовавшее ему снова навалилось на душу и разум. Рассиживаться было некогда. Прежде всего — дом. Нужно проверить всё: двери, окна, чердаки, стены — каждую щель. На окна поставить тяжёлые ставни, чтоб запирать на ночь. Чердачное окошко закрыть заглушкой, а на люк с чердака повесить замок. Обить может ещё дверь железными прутами, для крепости. О нет, сам Прохор прятаться не собирался. Но в доме останутся Наталья и дети. Кончено, непонятно, как оно или они пробираются внутрь, но не обезопасить хоть сколько-нибудь дом Прохор не мог.
Дела не отставали от мыслей. Прохор сразу принялся за работу. Домашние с настороженностью смотрели за его приготовлениями: сначала куры, потом Пёс, теперь в доме баррикады. Но выражение уверенности и упорства на лице Прохора несколько успокаивали. С Натальей и детьми Прохор был как прежде приветлив и ласков, но во взгляде его что-то определённо изменилось.
На следующий день, вешая на окна ставни, Прохор вдруг услышал лошадиное ржание и мужские голоса. Обернулся. Вдоль его забора ехало пятеро конных, все мужчины. Лошади тяжело навьючены. Одеты вроде как по-военному, в высоких шапках, на поясе у каждого сабля. Да неужто? Казаки! Прохор пригляделся. Ну точно — казаки. Какого чёрта принесло? Да и откуда вообще? «Один день удивительнее другого» — подумалось ему. Путники, казалось, ехали мимо и уже миновали калитку, как вдруг один из них развернул лошадь и крикнул, обращаясь к Прохору:
— Эй, мил человек! Здравствуй!
Остальные четверо остановили коней, поглядели сначала на своего товарища, потом на Прохора. Тоже повернули лошадей и подъехали к калитке.
Прохор спустился с лестницы, положил так и не привешенную створку ставни на землю и подошёл к калитке.
— И вы здравствуйте, добрые люди.
— Как хозяйство Ваше?
— (вот напасть) Да всё ничего вроде, бог даст — перезимуем. Вы какими судьбами в наших краях?
— Товарища мы ищем своего хорошего, боевого. Уж несколько лет как пропал, а куда не сказал. А у нас дело к нему. Уж пол России изъездили, да вот вроде ниточка нашлась. Вроде как где-то в ваших краях он.
— Ну что ж, товарища искать – дело доброе.
— Фролка, будем знакомы. Это вот товарищи мои: Стенька, Ерошка, Анфим да Епифан. – остальные четверо кивнули головами в знак приветствия, выглядели все пятеро достаточно молодо.
— Добре. Послушай, Прохор. Уже много дней мы в дороге, кони наши устали и проголодались. Не пустишь ли ты на к себе хоть на двор передохнуть, да коням сена не дашь ли, а мы тебе помогли б чем смогли по хозяйству, али монетой отблагодарили бы.
Прохор оглядел их внимательно. Подвоха в их словах он не чуял, а чутью своему доверял, и вообще как-то по душе пришлись ему эти казаки.
— Пустить я вас не прочь, ребятушки, и сенца лошадям подкину. Да вот только в нехороший час вы приехали. Зло следит за этим домом, не угодить бы вам в беду. Могу вон соседа за вас попросить, думаю не откажет.
— Зла мы, мил человек, не боимся, не беспокой соседа, — ответил Фролка и широко улыбнулся.
— Ну, раз так, обходите забор справа, увидите там ворота — я вам открою.
Казаки въехали во двор, спешились, сняли с коней тюки. Прохор кликнул деток, велел им отвести коней в сарай и дать сена. Детки, увидев казаков, принялись их разглядывать. Анфим подмигнул деткам и скорчил смешную рожу — те заулыбались. «Добрый знак, может хоть подзабудутся», подумалось Прохору — весь вчерашний день Лёшки с Машкой то и дело выли навзрыд, и спрашивали, когда вернётся Пёс.
— Располагайтесь где нравится, только не у курятника. Лучше вообще стороной его обходить.
— Как скажешь, мил человек, — откликнулся Фролка, поглядел на курятник. — А что там? Вон, гляжу, конура как будто собачья лежит на боку.
— Это уж моя забота, ребятушки, это уж я сам.
На шум вышла Наталья. Завидев казаков, она сильно удивилась, но Прохор взглядом успокоил её. Казаки учтиво поздоровались с хозяйкой, Фрол, как и прежде, представился сам и представил своих товарищей.
— Вот тут если мы присядем, не помешаем? — спросил Фролка, указывая на лужайку слева от забора.
— Не помешаете, — отозвался Прохор и полез обратно на лестницу привешивать ставни.
К ужину со ставнями было покончено. Чердак также был готов, оставалась лишь дверь. Казаки тем временем готовили стоянку. Фролка, видимо он был среди них главным, сразу смекнул обстановку: Ерошка и Анфим заготовили дров, и себе и хозяевам дома, Епифан натянул от забора навес, сложил туда все вещи и занялся подготовкой места для костра, Стенька отправился в лесок, в надежде чего подстрелить. Детки постоянно крутились вокруг гостей. Наталья, было, их одёрнула, но гости были не против такой компании, веселей, мол.
К ночи казаки начали зазывать хозяев посидеть с ними у костра. Детки уже легли спать, Наталья сослалась на усталость и тоже отправилась ко сну, а вот Прохор был не прочь отвлечься от последних событий. Присели кружком, раскурили трубки. Прохор тоже раскурил.
— А что у вас тут за места такие интересные? — обратился к нему Стенька.
— Какие такие интересные? — удивился Прохор.
— Да вот ходил я сегодня в лес, думал поймать кого на ужин. Дак ведь на силу нашёл вон пару перепелов. Людей тут не много — распугать не должны были, да и следы звериные в лесу повсюду, а зверья нет. Будто ушло всё куда, попряталось.
«Видимо отвлечься не удастся» с досадой подумал Прохор, а вслух сказал:
— Странные тут дела у нас творятся, ребятушки, тёмные. Кто-то кур у меня таскает. Уже которую неделю. То ли зверь, то ли человек. Собаку вон загубил мою. Как таскает — непонятно. Замки не тронуты, следов нету. Пытались его с участковым местным поймать — не сумели.
«Как то легко стали слова выходить, взял и выложил всё первым встречным» подумалось Прохору. И вообще, в голове появилась необычайная лёгкость.
— Может подсобить тебе, мил человек? Мы ребята не из робких, — бодро спросил Фролка.
— Спасибо, сам как-нибудь управлюсь. Моё это дело, личное.
— Добре… А ну-ка — споём казаки!
Послышался одобрительный гул. Прохора же одолевало какое-то забытьё, хотелось лечь и раствориться в этой прохладной ночи и ясном небе с россыпью звёзд. Будто откуда-то издалека он услышал слаженный хор голосов, поющих чуднУю песню:
Под кровавою луною льёт кислотный дождь.
Сто веков дорогой боли ты вперёд идёшь.
За спиной лежит в руинах старый дряхлый мир.
Ты - велик, могучий воин – Чёрный Командир.
Читаю, и стыдно за себя )
И за наш российский кинематограф. Вот есть же интересный, цепляющий рассказ, который можно превратить в отличный фильм. Так нет, продолжают снимать бездарное говно.
Прочитал всю историю. Согласен с комментариями: в начале Лавкрафт, а потом ближе к Пелевину и Лукьяненко. Но очень атмосферно. Начало - просто до жути.Спасибо, что познакомил с таким произведением.
Спасибо добрый человек. до чего складно написано, и жуть какая.
прочитала эту бредовуху. очень похоже на мои сны, если утром быстро попытаться его прям дословно весь записать.
ох. . прочитала не отрываясь. сильно написано
Очч долго ржала над этим упоротым смешением жанров.
Два вопроса: где продолжение? И почему в эпизоде, когда умирал пес, то Людмила, то Наталья?
а продолжение где?
Если бы это был фильм, при чем не важно, российского или зарубежного производства, то посмотрел бы я его только на канале BadComedian. Читая же это произведение, мозг хоть как то пытается представлять всё прочитанное на серьезных щах. Но увы, на деле ты всё равно понимаешь, что это наитупейший жанр «трэш». При чем «трэш» обычно подаётся с юмором разного вида, но в основном чёрным. А тут автор выдаёт невозмутимый боевик с элементами мистики. Рассказ действительно интриговал. ровно до появления Пресветлого. Писатель отлично умеет цеплять читателя. Но потом. Я читал его истории «Стукач» и «The Тело». В каждом из них просматривается одна проблема. Автор умело нагнетает обстановку, мне становится не по себе, начинаю предвкушать что же будет дальше. А затем складывается ощущение, что автор уже не может держать в голове весь поток больной фантазии, и не в состоянии ее дозировано внедрять в рассказ, вываливает к середине прочтения, будто из ведра. Все нагнетение улетучивается, и ты уже читаешь без каких либо эмоций. Лишь бы по скорее дочитать, ну коль уже начал. Все его три рассказа, как под копирку. Классное начало, затем трешня или детский бред, а на концовку уже плевать. Ведь всё испортил ещё в середине рассказа. Печально. Талант у автора есть. Но реализация ужасная. Поэтому минус.
концовочка средне и даже слабовато, начало хорошее.
Давай поцелуемся
Она вздорной была, конечно. То норовила мазнуть корректором, то скромно читала книжку. Темноволосая, с подтаявшими голубыми глазами. Её Настя Снегирёва звали, как-то без вызова, по-простому, так, что я не мог не влюбиться.
Новенькая пришла в начале десятого класса, когда не знаешь, как дотянуть до выпуска, и потому маешься от безделья. У доски застенчиво сомкнула руки высокая стройная девушка. Иногда она поправляла выбившуюся прядку и бросала немного испуганный взгляд. Лицо её отливало той беззащитной бледностью, которую немедленно хочется согреть шуткой или вином. Нижнюю губу сжимал раздвоенный шрам — крохотный птичкин след. А глаза… о, они, повторю, были подтаявшими, словно в них долго креп, а потом разошёлся лёд, серое половодье затопило радужку и вот-вот окропит ресницы.
Естественно, одноклассницы Настю Снегирёву невзлюбили.
С неделю они приглядывались, о чём-то шептались, а затем стали подтрунивать над Снегирюхой, будто эта жирная исковерканная фамилия шла тоненькой лучистой Настеньке. Пацаны в травлю не вмешивались — в те далёкие времена волочиться было принято лишь за сисястыми, а ценить застенчивую болезненную красоту считалось постыдным. Хотя все ценили. Просто боялись в этом признаться.
А потом, когда травля дошла до пенала и лёгких толчков, Настя пришла в класс выпрямлено, без прежней зажатости. Я тогда впервые увидел, что у неё пусть тайная, но красивая грудь. В ответ на ехидное приветствие Настя обернулась и влепила хлёсткую пощёчину. Обидчица с такой силой влетела в висящую на стене географическую карту, что оставила на ней отпечаток новой страны.
Естественно, забили стрелу. Позвали авторитетных гопниц из техникума, чтобы те разъяснили за жизнь. Это уже не были те жутковатые стрелки прошлых лет, о которых рассказывали взросляки, а просто подобие, чтоб как у уважаемых людей. На них было больше истерик, чем крови. Наш маленький городок только начинал отходить от понятий и, как всякое расставание, преувеличено нервно переживал разрыв. Но я всё же волновался за Настю. Та пощёчина прозвучала от безысходности, и долгий качающий разговор с дракой хрупкая девушка бы не вывезла.
Я даже пробился в группу поддержки, чтобы при случае с криком всех растащить: «Хватит, она своё получила!» Мне было заранее стыдно за это «она своё получила», но я, хоть и слыл вполне уважаемым пацаном, достаточным авторитетом всё же не обладал. Защитить Снегирёву я мог лишь так.
Когда все уже собрались в подчёркнуто серьёзный кружок, на окраине пустыря показалась высокая фигура. Настя безразлично подошла к обидчицам, главная из которых начала что-то предъявлять. «Наши пацаны», «шлюха», «за тебя есть прогон»… в общем, полный набор зависти, неуверенностей и обид. Настя слушала прямо, совсем без страха. Я не узнавал ту девушку, что скромно потупилась у доски. Глаза её замерли, остановились. Ветер не трепал тёмные волосы, словно они были тяжелы для него. Кожа оставалась бледна.
— Так вот, девочка, слушай сюда…
Не дослушав, Настя вмазала кулаком. И ещё, чтобы обхватили лицо. Тогда Настя цапнула девку за патлы, намотала их на руку и смачно впечатала в осеннюю грязь. Пустырь огласило подвывающее обещание: «Убью-ю-ю, суууу-уу-ка-а!». Но никто не убил. Ни одноклассницы, озабоченно склонившиеся над зачинщицей, ни гопницы, которые одобрительно всему покивали.
А я стоял как дурак, не зная, что и сказать.
На следующий день Настя робко скользнула за парту, где стала читать какую-то книгу. Больше новенькую не трогали, хотя Снегирёва всё равно пугливо посматривала по сторонам. Закушенную губу разделял белый шрамик. Выглядела девушка столь трепетно, что я наконец-то решился:
— Привет, хочешь сегодня погулять?
Ответ был краток и однозначен:
Меня это покоробило. Видать, Настя решила, что я из числа тех романтичных персон, которые двигаются на районе и долбят плюхи под гундосый речитатив. Напротив, у меня было собственное увлечение. Я любил наблюдать за птицами. В нашей средней полосе я мог различить до пятидесяти видов. Немного, конечно, но, если учесть, что дальше родной области я ещё не бывал, результат был вполне приличным. Ни в каких орнитологических обществах я не состоял: учился сам, по книгам, пользуясь военным отцовским монокуляром. А тут эта Снегирёва… такое совпадение я пропустить не мог.
— Что читаешь? — попытался оправдаться я.
Настя скосила взгляд и неохотно показала обложку.
— Му-ра-ка-ми, — по слогам протянул я, надеясь вспомнить о таком писателе или хотя бы придумать смешную рифму. В памяти медленно всплывал образ: книжный, я тщетно ищу новый орнитологический справочник, и на глаза попадается странная обложка — из рупора граммофона торчит накрашенный как проститут зелёный дятел.
— А ты читала у него эту… про птицу, в общем.
— Хроники заводной птицы?
— Да! Там ещё дятел на обложке. Кстати, ты знала, что дятлы долбят по дереву, чтобы переговариваться? У каждого свой ритм, которым они обозначают границы участков. Они ведь очень территориальны… ну… дятлы эти.
Настя прячет серо-голубые глаза. Я впервые вижу её так близко — истончённую, с мелованной кожей. На шее бьётся виноватая жилка. И волосы густые, путанные — гнездо, а не волосы, и руки бы туда запустить… Я вспомнил, как безжалостно Настя схватила соперницу и швырнула в грязь.
А сейчас вот застенчива.
— А эту ты у него читал? — Настя показывает название.
— Мой любимый Sputnik… не, ещё не видел в книжном.
Ну это чтоб она удивилась: о, ты в книжный ходишь? Покажешь, где он?
— Ясно, — и под смешки одноклассников Настя вернулась к чтению.
Поражение лишь раззадорило. Настя была не похожа ни на расписных школьных красавиц, ни на тихонь. А особенно она была непохожа на тех, кто был не как все. Я думал, она вольётся в компашку нефорш, где, приняв скорбный вид, будет обсуждать гривачей и восточные мультики, а она осталась сама по себе, будто её вообще ничего не интересовало. Даже этот её Мураками не менялся — Снегирёва всегда читала одну и ту же книгу. Сначала я думал, что это какая-то поза или хотя бы защита от окружающих, но Настя читала книгу внимательно, не притворяясь. Странностей добавляло и то, что иногда Настя приходила взбалмошная, не то, чтобы словоохотливая, а просто другая. Опять выпрямившись сидела, могла без спроса выйти к доске, хлестнуть взглядом и часто хватала за руки самых хулиганистых старшаков, и те стояли, не смея пошевелиться. Настя что-то шептала им, а я ревновал, ревновал, ревновал.
Видимо, Снегирёва была психической. Очень всё походило на раздвоение личности, хотя обе они отшивали мои подкаты до обидного одинаково.
Я не сдавался. В классном журнале я подсмотрел адрес Снегирёвой. Она жила в длинном девятиэтажном доме на набережной — пожалуй, самом крутом в нашем захолустье. Домофоны тогда ещё толком не появились, поэтому я без труда отомкнул кодовый замок. На девятом этаже — ещё и лучший вид в городе — я сразу, без колебаний, позвонил.
На удивление, мне открыли. Даже без щёлки, бесстрашно распахнув дверь до конца.
— Чего тебе? — спросила Настя.
В старенькой домашней одежде, почти пижаме, растрёпанная, она казалась очнувшимся ото сна воробушком.
— Да вот, я это. Книгу тебе принёс. Помнишь о заводной птице говорили? Вот, в общем.
— Ааа… — Настя повертела в руках подарок, — Знаешь, я не люблю Мураками.
— Ничего, — пожала она плечами.
В кухне кто-то сгрузил кастрюли, и в коридоре появилась приятного вида женщина. Я сразу признал Настину маму.
— А уверяла, что ни с кем не общаешься! Заходите, молодой человек. Ну заходите же! Я вчера торт пекла!
После краткого знакомства я кое-как вырвался в подъезд. Из кухни донеслось раздосадованное:
— Настя, не хочешь дома, так сходи погуляй! Ну чего мы тогда в новую школу пошли. Хватит в комнате чахнуть! Такой парень к тебе пришёл!
— Ма-а-ам, ну не хочу я.
— Не хочу, не хочу…! Что с тобой случилось вообще? И ведь укорить некем! Надо было тебе сестрёнку родить. Молодой человек, вы не слушайте её. Берите в охапку и на улицу!
Пунцовея, я показал кофр с монокуляром:
— Пойдём на набережную птиц порассматриваем.
Настя ничего не отвечала, лишь пусто смотрела мимо меня, за плечо.
— В общем, жду тебя внизу. На качельке.
Она не вышла ни через полчаса, ни через час. От скуки я созерцал голубей, косивших воспалёнными красными глазками. С удивлением приметил полевого воробья — редкого гостя в городе, где ему нужно соперничать с домовыми собратьями. Полевик был совсем чужак, даже без стайки, всё прыгал и высматривал что-то из-под коричневого берета.
Устав ждать, я побрёл на набережную. Солнце садилось за реку. Из птиц были только неинтересные утки. Толстые и прикормленные, в тёплые зимы они ленились улетать и часто вмерзали в лёд. В крошечном парке гулял народ. У главного городского аттракциона — старого колеса обозрения — меня осенило. Я тут же рванул к кассе.
Когда кабинка со скрипом доползла до вершины, я нацелил монокуляр на окна Настиного дома. Последние этажи как раз выглядывали над золочёной рощицей. Навестись было сложно: дрожали руки, окна разбрызгивали молнии. Я знал расположение лишь примерно, но, по счастью, сразу увидел её — залитая кипенным светом, у распахнутого окна, за которое ветер бросал спутанные волосы, стояла Настя Снегирёва. Волосы горели червонным огнём, руки разведены для полёта. Моя любимая, размером со спичечный коробок, встречала закат, а я подсматривал за ней с вершины ржавого аттракциона.
Колесо двинулось, изображение скакнуло, и я стал опускаться вниз, в ещё один тусклый вечер.
Я вновь и вновь поднимался над городом, но Насти больше не видел. Конечно, я мог наблюдать за домом и с улицы, но тогда бы меня заметили. Позиция на вершине колеса казалась не подглядыванием даже, а именно наблюдением, тем натуралистским азартом, с которым ожидаешь появление редкой птицы.
А потом я встретил Настю на набережной. Почти в темноте, после моего ежевечернего подъёма. Я уже был готов лепетать, что просто наблюдаю за птицами, но Снегирёва лишь безучастно кивнула и пошла дальше. Одета она была очень тепло, в несколько, как казалось, штанов и меховую шапку.
— Ты это куда? На Северный полюс?
— Порядком. Так ты куда?
Мы слонялись по набережной до фонарей. Настя молчала, а я боялся её вспугнуть. Мучительно придумывалась тема для разговора, но на ум не шло ничего кроме щебечущего как канарейка Мураками. Когда стало совсем поздно и мне уже надо было домой, я невинно поинтересовался:
— А ты долго ещё гулять планируешь?
— До утра, — ответила Настя.
— Ааа… с мамой поссорилась? Так давай вернёмся, я замолвлю словечко.
— Да нет… ты… Не надо. Ничего не надо.
Я думал, сейчас она закричит, треснет тонкий ледок в глазах, и меня сметёт, но Настя закончила говорить тихо, совсем погасши.
— Ты точно до утра собралась?
— Тогда пойдём. Сюда всё равно алкашня подвалит.
Из закутков уже доносились нехитрые мелодии первых телефонов. Кто-то глыкал и реготал.
Осмелев, я взял Настю за руку и повёл дальше, к реке. Девушка не сопротивлялась, но сквозь перчатку я чувствовал напряжённые пальцы. Начались прибрежные заросли. Когда река стала громче города, я вытащил из-под груды ивняка деревянный настил. Проволок, плюхнул на мелководье. Затем бросил второй.
— Дальше там по колено, но я тебя пронесу.
Мне казалось, что вот сейчас-то Настя заорёт — ты совсем идиот что ли!? — и скроется в тальнике, но она покорно дала взять себя на руки и перенести через глубину. И не такой уж лёгкой она оказалась — нет, приятно тяжёлой и мягкой.
— Тут ямы просто намыло, можно провалиться, — оправдывался я, обуваясь, — поэтому сколотил вот…
Мы стояли на небольшом островке, который занимал лиственный лесок. Когда-то он был частью берега, но вода проточила русло, отделив остров от горожан. Это пошло ему только на пользу — трава почти зарастила кострища и поглотила шприцы. Берёзы понемногу чахли, но в сердце островка всё ещё возвышалось старое кряжистое дерево, растроивающееся посредине. Я помог Насте забраться, и мы удобно устроились в расщелине.
– Вот, в общем, — с гордостью сказал я, — сюда можно приходить, если хочешь одна побыть. Или достал кто.
— Хорошее место, — ответила Настя. И как щедрость добавила, — правда хорошее.
— У меня булка есть. Будешь?
Она съела половину. Потом мы сидели в изгибе, который уютно поджимал нас друг к другу. Я набрал листьев, которыми запорошил убежище, и мы нагревали его теплом наших тел. Пахло рекой. Качался лес, ветер сметал облака. Я рассматривал непослушные волосы, олуненные глаза. Видел хлебную крошку, приставшую к шраму. Чувствовал, как в моё плечо упирается её плечо. И было так хорошо, что не хотелось большего.
— Зря ты так ко мне, — неожиданно произнесла Настя.
— В смысле? И как это — так?
Девушка задумчиво провела рукой по коре:
— Нам кажется, что мы выбираем одну дорогу и идём только по ней, иногда грустя о второй. Так вот — нет, мы всегда идём по обеим. И чем больше на нашем пути развилок, тем сильнее мы расстаёмся с собой.
— Смотришь на себя и не узнаёшь? — предположил я.
— Знаешь, сороки могут узнавать себя в зеркале. Проводили эксперимент: капали сороке на шею жёлтым и чёрным. Чёрный цвет сливался с опереньем, и сорока, разглядывая себя, не замечала разницы. А вот увидев в зеркале жёлтый, начинала его счищать.
Мы долго молчим. Затем я отваживаюсь:
— В любом случае, я посообразительнее сороки и всегда узнаю тебя.
Я осторожно беру Настю за подбородок — она не противится, я провожу пальцем по её шрамику — она не противится, я приближаюсь к ней с поцелуем — и Настя бьёт. Размахивается, оцарапывает запястье и снова бьёт.
— Никогда. Не целуй. Меня.
Она успокаивается так же быстро, как и завелась. Только дышит ожесточённо. Настя словно борется с чем-то, что сидит в ней, и все слова, все силы уходят на внутреннее противостояние, а нам… а мне — ничего. Даже помощи не попросит. Сидит, закусив губу. Птичка без своего гнезда.
— Больно? — указываю я на руку. Место между перчаткой и рукавом оцарапано до крови. Скапливается и падает бисер.
— Больно, — кивает Снегирёва.
До самого утра я держу её руку, обмотанную моим платком.
Наступил октябрь. По тротуару застучали медные листья. Стал чаще заглядывать дождь. После той ночи Настя долго не появлялась в школе. Я решил, что перемены в её настроении связаны с опасением близости. Тогда, на пустыре, Настя ударила, потому что её назвали шалавой. Мне досталось из-за поцелуя. А к опасным парням тянула какая-то травма: Настя выговаривала им, как брошенная. Видимо, когда-то её сильно обидели.
Поэтому тихость. Потом истерики.
Я так часто катался на колесе обозрения, что сторож заподозрил неладное. Каждый раз он оглядывал мою кабинку, будто я делал там нехорошее, и только потом захлопывал дверь. Колесо наматывало обороты, но Настины окна оставались пусты. Дверь мне больше не открывали.
Перед заморозками, когда уже не помочишь ноги, я решил сходить на остров. В расщелине, забросанный листьями, лежал «Мой любимый sputnik» Мураками. Я слишком небрежно взял книгу, и из неё выпала закладка-перо. Воронье, с синеватым отливом. Я тщетно искал заложенное место. Потоп плюнул. Получается, Настя приходила сюда без меня. Читала и вот забыла. Или решила оставить на память?
Как только девушка пришла на уроки, я протянул ей книгу.
— Вот, на нашем месте нашёл. С тобой всё в порядке?
Снегирёва взглянула на меня как-то осоловело. Я ожидал, что она придёт исхудавшая и осунувшаяся, а девушка немножко пополнела. Это ей даже шло — краска на бледном лице, округлившаяся грудь. И чуть оживший взгляд, где затлел уголёк. Он пристально изучал меня, будто видел впервые. Прожигал даже, подрумянивал.
— Прогуляемся? — вдруг предложила Снегирёва.
В классе одобрительно загудели. Я постарался не показать радости. А Мураками остался у меня в руках. Сумка Насти и без того была набита книгами.
Гулять пошли на набережную. Напоследок я хотел прокатить Настю на колесе и, когда мы замрём на вершине, вручить ей монокуляр, чтобы она осмотрела даль за рекой, а потом признаться, что однажды — клянусь, случайно! — я увидел отсюда, как она, расправив руки, встречала ещё тёплый закат. И мне захотелось всегда быть рядом, стоять сзади, не мешать ветру, но и не давать упасть.
И поцеловать. Конечно же, поцеловать.
Сторож одобрительно кивнул и галантно защёлкнул за нами дверцу. Теперь я был вне его подозрений. Мы поднимались наверх, а последнее в году солнце медленно клонилось вниз. По обшарпанной кабинке плыли печальные отсветы. Настя вальяжно развалилась напротив. Волосы её заслонили лицо. Девушка сидела, уложив руки на бортики и сутуло прогнувшись вперёд, как очень уставший человек.
— Хочешь? — достал я драгоценный монокуляр.
Настя так сильно помотала головой, что зашаталась кабинка. На меня она по-прежнему не смотрела. А может, видела что сквозь неряшливую копну.
Я заглянул в окуляр.
Земля приблизилась, поплыла: нарядные леса на том берегу, сжатые до окоёма поля, подстывшая речка, бетон-бетон, облетевшая уже рощица, Настин дом. Мне хотелось увидеть, как стёкла залиты прощальным огнём, но в любимом окне почему-то стояла девушка. Тёмные волосы, бледная кожа, только руки не разведены, а машут из стороны в сторону — словно Настя Снегирёва хочет мне что-то сказать. Рот её заходился в беззвучном крике. Я не мог обознаться — это была именно Настя, знакомая мне в монокуляре едва ли не ближе, чем в жизни.
Я опустил прибор. Настя Снегирёва сидела напротив, задумчиво изучая моё лицо. Ветер пытался расшатать уставшие крепления, и Настя, будто из озорства, подыгрывала ему ногами. Как-то недобро приподнимались и опускались носки сапогов, раскачивая железный пол. И ни слова. Только язык трогал шрам под губой. Я снова посмотрел на дом — Настя всё ещё махала мне. Откуда она знала, что я… мы. будем именно здесь? И кто — мы?
Колесо дрогнуло и поползло вниз. Хотелось, чтобы монокуляр превратился в бутылку водки. Ведь я отчётливо помнил, как мама Снегирёвой сетовала, что не родила сестрёнку.
— Насть, у тебя же нет сестёр? Двоюродных там?
Подруг у неё точно не было.
Настя начала отколупывать краску с перил и небрежно стряхивать вниз. Краска была новая, её нельзя было вот так легко сковырнуть, но крепкий ноготок поддевал корочку, и она отслаивалась с неприятным треском. Звук этот взмурашивал кожу. Настина рука обнажилась, и я заметил, что на запястье, пораненном о сучок, нет даже царапины.
— Быстро на тебе зажило.
— Ага, как на собаке, — с прищуром ответила Настя.
Я снова навёл окуляр на окна, но те уже скрылись за деревьями. Тело пробила дрожь.
— Чего задрожал? — оскалилась Настя. Зубы её были ровные-ровные, белые-белые.
— Вспомнил, как тогда холодно было. Вон там, смотри, всю ночь на лавочках просидели, — я указал на закуток, где тусила алкашня. — Помнишь?
Мне стало совсем плохо. Даже ноги онемели. А отколупанная краска всё летела вниз, жадно впивался в перила уверенный ноготь, и раскачивал кабинку носок сапога. И тут Настя улыбнулась и сказала то, чего я боялся услышать:
У меня волосы встали дыбом. Это была кто угодно, но не Настя Снегирёва. Она там, в своей комнате и своём окне, а это — что-то иное, противоестественное, лишь притворяющееся человеком. Напротив меня сидел зверь с сырыми глазами, сидел, беспечно развалившись, и ухмылялся тому, что я попал в западню. Бежать было некуда — кабинка защёлкнута на замок, мы на верхотуре, и этот цокающий ноготок, эти очернённые волосы, этот носок… Настя Снегирёва жмурилась передо мной как сытый и довольный хищник, во власти которого я был.
— Давай поцелуемся? — придвинувшись, хрипло предложила она.
И сразу впилась в меня. Поцелуй был болен и сладостен: Настя прикусывала губы и теребила их, слизывая выступавшую кровь, потом стеснительно отступала и вновь кусала. Она сорвала с губ коросту и сладостно прожевала её. Лизнула от ключиц до уха. Со смехом надавила на пах. Чудовище обращалось со мной как с пищей: жутко и в то же время приятно. Тело стало ватным и непослушным. И было страшно закрыть глаза, потому что прямо перед моими были её — распахнутые, безразлично серые, прокалывающие чёрной точкой зрачка.
Мы вывалились из кабинки как пьяные. Сторож ухмыльнулся, а я с мычанием тянул к нему руки, умоляя спасти. Продавив ярёмную вену, Настя вновь засосала меня. Я обмякал в её руках, и никто из прохожих не видел, что я едва-едва касаюсь земли ботинками, что Настя, обхватив за голову, держит меня на весу.
— Голубки, — сказал кто-то.
Настя утаскивала меня в тальник у реки, и с набережной заулюлюкала гопота. Впервые в жизни я понадеялся, что она догонит, прицепится. Увы, пацанва лишь приветствовала удачливого собрата. Я цеплялся за кусты, но каждый раз, когда возвращались силы, тварь целовала меня, а когда заросли сомкнулись так плотно, что огни города заменила луна, Настя Снегирёва впилась в меня последний, завершающий раз.
Поцелуй начался нежно, почти извинительно, но лишь для того, чтобы явить последующую боль, когда разорванный рот ещё помнит вкус мёда. Но с какой бы пыткой тварь ни поглощала меня — её серые, немигающие глаза оставались холодными и раскрытыми. Взгляд был омерзительным, ведь меня даже не ненавидели, убивали не из голода или страсти, а вообще без чувств, без какого-либо торжества, как неодушевлённого. Это поразило настолько, что я собрал всю свою ненависть, всю ярость, весь гнев и в то же время всё то, что делало меня мной, все мои мечты и стремления, всю жажду жизни, на пределе сил дёрнулся и… вырвался из объятий Насти Снегирёвой.
Меня швырнуло на стылую землю. Спина больно проволоклась о корни. Тело не слушалось, но Настя и не думала нападать — плотно сжав губы, словно поймав кого-то, она удерживала чёрное трепыхающееся облачко. Оно было изменчивее всего, что я когда-либо видел — толстый извивающийся угорь, дымный череп, клякса, пар, абажур. А затем, будто осознав, что вырваться не удастся, дух облёкся в плоть.
Настя с улыбкой отвела губы от моей полной копии. Рост, лицо, даже одежда — всё было тем же. Только зарубцевался шрам на губе, хотя я всё ещё обливался кровью. И глаза — ненавидящие, холодные. Двойник был создан из злобы, из низости и коварства, из всего плохого и отвратительного, что Настя выцедила из меня. И вместе с тем в нём было что-то особенное, какая-то черта, позволяющая очаровывать и влиять. Что-то важное, что прежде принадлежало лишь мне, и не было ни добрым, ни злым. Этим двойник отличался от меня — я, именно я был на него не похож, словно он был оригиналом, а я — жалким подобием.
Чудища смотрели так плотоядно, что я, поскуливая, пополз назад. Особенно жутко смотрел я сам — как на своё неудачное прошлое, как на худшую версию себя, как на того, кого нужно забыть. Затем дубль поднял с земли оброненный кофр. Достал драгоценный прибор, издевательски его повертел и с наслаждением разбил отцовский монокуляр.
Настя захохотала, довольная моей болью.
Последнее, что я помню — как двойников алчно потянуло друг к другу, и они страстно поцеловались.
В школу я вернулся с заштопанным лицом. Под расспросы одноклассников отсиживал урок за уроком. У окна ссутулилась Настя Снегирёва. Настоящая Настя, точнее — такая же безжизненная оболочка, из которой высосали все соки.
Когда я вернул ей Мураками, девушка открыла его на случайной странице и продолжила читать, будто отвлеклась всего на минуту. Теперь я видел — книга не приносила ей удовольствия, словно внутри прочитанное стирал ластик. Слова падали, он подтирал, и буквы таяли, оставляя страх чистой страницы. И так раз за разом, всегда, вечная погружённость в одну и ту же книгу, в одно и то же предложение, которое невозможно почувствовать и нельзя представить.
Я всё понимал. Но во мне не было слов утешения. Поэтому я садился рядом и молчал.
Одноклассники, считавшие, что у нас любовь, однажды подбежали к нам, стиснули и по-детсадовски пропели:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Мы безразлично смотрели друг на друга, и наше дыхание не превращалось в одно. Внутри меня был туман. Кожа её оставалась бледна. Мне больше не хотелось к ней прикасаться. Она больше не пыталась меня спасти. И хотя наши плечи вновь встретились, как тогда, в расщелине старого дерева, мы оба ощущали лишь холод.
«Расстались», — шептали завистники.
Когда лицо зажило достаточно, чтобы было не отличить — явилась тульпа, которой позарез понадобилось переночевать у меня дома. Пришлось слоняться по городу. Меня задержала милиция, но не возникло даже мысли назвать свой адрес, чтобы все увидели двойника. Так повторялось несколько раз. А потом он куда-то исчез. У двойников, наверное, есть и свои дела. Родным он, кстати, нравился больше. «Наконец-то живой», — говорили они.
Мне больше ничего не хотелось. Я был не несчастным, нет — просто не существующим, каким-то во всём несолёным, безвкусной водой. Я был лишь очертанием, и если влить меня во что-то большое, как стакан в океан, я бы сразу во всём растворился. Но не было ничего, в чём бы я мог или хотел исчезнуть. Даже в Насте.
Её в своё время высосали не до конца — капельку оставили, всего чуть-чуть, на один только раз. И она использовала свой шанс: отговаривала меня, книгу подсовывала, попыталась предупредить из окна. Почему не сказала прямо? Представьте, что вы только контур, только слабая линия между ничем и ничем. Когда вы существуете лишь как разделительная полоса, когда вы и есть граница, вам не захочется ничего нарушать. Иначе вы рискуете быть стёртым.
И вот по Насте провели ластиком.
Лишь однажды, весной, когда уже пела капель, я вдруг услышал слабый шёпот Снегирёвой:
На отливе прыгала крохотная птичка. Яркая, в светлых крапинках, голубовато-зелёная, она с интересом смотрела в класс. Это был зимородок — упрямая птица земли, весной возвращающаяся к старому гнездышку.
Зимородка заметили, по классу пробежал шепоток, и сама учительница ахнула — какой красавец! Зная о моём увлечении, все стали спрашивать, что это за вид. Даже Настя смотрела с какой-то надеждой, будто мой ответ что-то мог изменить. Я знал, что зимородки однолюбы, что весной они воссоединяются с парой, но помнил я и ещё кое-что. То, с каким презрением двойник глядел на меня. И то осознание, что тульпу соткали не просто из сильных чувств, а из чего-то важного, прежде бывшего лишь моим. Я вдруг понял, что именно у меня украли. Точно так же, как у Снегирёвой украли любовь к чтению.
Зимородок поднял голову, обнажив рыжую грудку. Тонко и одиноко пропел. Класс ждал. Настя смотрела на меня во все глаза.
— Всего лишь птица, — произнёс я вслух, — это всего лишь птица.
Мракопедия все: Сайт заблокирован, за сбор средств ВСУ
Капающая вода
В кабинет зашел мужчина лет тридцати с растрепанными волосами и бегающими глазами, одетый в клетчатую рубашку и штаны. Он растерянно осмотрелся и сел на кресло, стоявшее рядом со столом, за которым сидел я.
- Я боюсь капающей воды, - сказал он, испуганно посмотрев на раковину у стены, где в данный момент ничего не капало.
- Хорошо, - спокойно ответил я. - А почему вы ее боитесь?
- Потому что эти звуки привлекают их, - тихо ответил он и со страхом оглянулся.
- Кого вы имеете ввиду?
- Я расскажу вам. И вы поймете, - чуть ли не шепотом сказал он. Я сидел и внимательно слушал. Он начал свою историю:
- Все началось одной ночью. Я проснулся в своей одинокой квартире и услышал, как где-то капает вода. Кап. Кап. Кап, - он делал секундные паузы во время демонстрации этих звуков, а я сидел и с невозмутимым лицом слушал его. Он продолжал:
- Я встал, вышел в коридор и понял, что звуки идут из кухни. Зайдя туда, я увидел, что из крана капает вода. Я закрыл кран плотнее и отправился спать. Но не успел ко мне прийти сон, как я опять услышал эти раздражающие звуки, - он ненадолго перестал говорить и со страхом посмотрел на раковину в кабинете. - Я собрался уже снова встать и пойти туда, но тут мне пришло сообщение от друга, который жил в доме напротив.
Он написал мне: "Если ты хочешь меня напугать, то тебе нужно придумать что-нибудь получше."
Я ничего не понял и спросил его: "О чем ты говоришь вообще?"
Друг ответил мне: "Хватит стоять возле окна на кухне и пялиться на меня. Это не страшно, а глупо."
Тогда я встал, подошел к окну в своей комнате и посветил ему фонариком телефона. После этого он написал мне: "Черт, я вижу, как ты мне светишь, но на твоей кухне кто-то есть! И сейчас он отошел от окна и куда-то отправился!"
В тот момент мне показалось, что я что-то слышу со стороны кухни, но я не мог разобрать что именно. Эти капающие звуки не давали мне прислушаться и постоянно отвлекали.
Я написал другу, что если я не буду ему отвечать больше 5 минут, то он должен будет вызвать полицию. Он согласился, и я медленно пошел на кухню.
Когда я оказался там, то никого не обнаружил, но. Я заметил, что ни на кухне, ни в ванной ничего не капало, а эти звуки откуда-то шли.
Он замолчал и испуганно смотрел на меня. Спустя минуту я спросил:
- И где вы нашли источник этих звуков?
- В том-то и дело! Я его не нашел! - он в который раз со страхом посмотрел на раковину. - Если верить моему слуху, то звуки исходили откуда-то из кухни, поэтому я решил там все осмотреть. Но в этот момент в квартире отключился свет.
После этих слов он опять замолчал и просто сидел, смотря в одну точку. Но спустя пару секунд вдруг вскочил и закричал:
- Закройте кран! - вместе с креслом он отодвинулся и прижался в стене, с ужасом глядя на раковину. - Закройте чертов кран!
Я даже не обратил внимания на тихие капающие звуки и, наверное, не заметил бы их, если б он так не среагировал.
- Не волнуйтесь, сейчас я закрою, - спокойно сказал я и пошел в сторону раковины. Когда я закрыл кран плотнее, он перестал капать, а мужчина перестал паниковать, но все еще с большим страхом смотрел на раковину. Я сел на свое место и обратился к нему:
- Все хорошо, бояться нечего. Если так подумать, то это просто маленькие падающие частички воды. И все.
- Нет, - шепотом сказал он, помотав головой. - Может это и вода, но. Звуки. Они их привлекают. И они приходят.
- А вы давно стали замечать, что их привлекают эти звуки? Ведь за свою жизнь вы, вероятно, не раз их слышали.
- Только недавно. - он посмотрел по сторонам и на потолок. - Раньше такого не было.
- Как вы можете описать этих существ, которые. приходят, услышав эти звуки. Какие они?
- Я не могу сказать, - в глазах мужчины вспыхнул страх, а руки начали навязчиво перебирать пальцами. - Потому что у них нет какого-то определенного внешнего вида.
Он был сильно напуган, но все же сделал попытку слабо улыбнуться, сказав мне:
- Но я уверяю вас, если они будут рядом, вы точно это поймете.
- Вы часто их встречали? - спросил я, наблюдая, как он мотал ногой из стороны в сторону.
- Даже слишком. Я расскажу вам об одном случае, - мужчина закрыл глаза, наверное, вспоминая все произошедшие с ним события. Ну или события, произошедшие в его голове. Просидев так около минуты, он вздохнул и наконец начал:
- Той ночью я остался ночевать у своего друга. Когда мы закончили смотреть матч, друг отправился в другую комнату и устроился на диване, сказав мне располагаться на кровати. Я долго не мог уснуть, лежал, ворочался и в один момент. Кап. Кап. Кап. Снова эти звуки. Они раздавались не из ванной или кухни, а из комнаты, где был друг. Вспомнив, что это не к добру, я испугался, но пошел посмотреть, что там, - он сделал глубокий вдох. - Добравшись до другой комнаты, я хотел было открыть дверь, но у меня за спиной раздался голос:
- Привет, ты что тут ходишь?
Это был голос моего друга, но он звучал как-то странно. Я обернулся и увидел его силуэт в темноте. Он стоял посреди коридора, слегка наклонив голову на бок. Стоял и смотрел на меня.
- Там что-то капает, - ответил ему я. - Нужно проверить.
Тут я вспомнил, что не видел и не слышал, как он выходил из своей комнаты.
- Не волнуйся, это с потолка, - сказал он мне. Интонация его голоса была очень странная и неестественная. Как будто это были отдельные слова, а не фраза и не предложение.
- Значит надо сообщить соседям сверху, что они нас топят, - сказал я ему, начав сильно бояться. Мой друг все также стоял, не двигаясь, и ответил:
- Не надо. Они тебя уже не услышат. - а потом он, как рванул. Нет. Стоп!
Мужчина замолчал, а затем, подняв указательный палец вверх, сказал:
- Я лучше расскажу про другой случай встречи с этими существами! Тогда будет понятнее!
Устало вздохнув, я не стал просить его рассказать каждую из его бредовых историй до конца, а лишь спокойно ответил:
- Значит, дело было так: я сидел у себя дома, смотрел телевизор, а там шла такая интересная передача, она мне так понравилась.
Он начал подробно рассказывать про какое-то телевизионное шоу. Это продолжалось больше десяти минут, и в конечном итоге я на автомате перестал его слушать, погрузившись в собственные мысли. Я знаю, что не должен был от него отвлекаться, но он мне так надоел, что я не сразу заметил, что не слушаю его.
Когда я поймал себя на том, что сосредоточен совсем не на своем пациенте, то заметил, что в раковине капает вода. Посмотрев на мужчину, я увидел, что он продолжает рассказывать свою историю и не замечает эти звуки. Я решил, что нужно пойти и закрыть кран до того, как он обратит на это внимание и испугается.
Я сидел и смотрел на раковину, уже готовясь встать и пойти туда, как вдруг до меня дошли слова пациента:
-. и эти звуки меня так завораживали. Я был готов слушать эти капли целую вечность. Это так успокаивает. Так расслабляет.
Посмотрев на своего собеседника, я увидел, что он неотрывно пялится на раковину с выпученными глазами и широкой улыбкой на лице. Он уже не делал никаких навязчивых нервных движений, а неподвижно сидел, глядел на кран с водой и улыбался до ушей.
- Это так прекрасно. - радостно прошептал он. Я решил, что дела плохи, поэтому встал и направился к раковине. Пока я туда шел, то смотрел за пациентом, который за это время даже ни разу не моргнул.
Когда я подошел к раковине, то увидел, что с крана ничего не капает. Однако, капающие звуки раздавались где-то рядом. Теперь и мне стало не по себе. Я начал оглядываться по сторонам в поисках того, что могло издавать эти звуки, но ничего не находил. Мой собеседник все также пялился на раковину, а затем вдруг его взгляд резко перескочил на меня. Он смотрел прямо мне в глаза с каким-то безумством и улыбкой во весь рот.
- А вам нравится слушать эти звуки? - сказал он мне и издал нервный смешок.
- А где это капает? - спросил я, стараясь держать себя в руках и понимая, что передо мной просто душевнобольной человек. И ничего больше.
- Вы хотите это знать? - радость в его голосе просто зашкаливала.
Я стоял возле раковины и не знал, что мне на это ответить. Откуда-то появился большой страх, который словно сковал мое тело. Этот тип все также сидел и неотрывно смотрел на меня, улыбаясь с приоткрытым ртом.
- Только вы не пугайтесь сильно, - он тихо засмеялся. - Когда мы приходим, электричество часто начинает барахлить.
Не думал, что какой-то псих сможет меня напугать, однако, у него получилось. Где-то сбоку раздались неясные шорохи. Я посмотрел туда, но ничего не увидел. В этот момент свет в кабинете стал моргать.
Я перевел взгляд назад на пациента, и его жуткое улыбающееся лицо отпечаталось в моих глазах на фоне темноты, которая настала в кабинете. Свет полностью погас.
Я стал на ощупь двигаться к выходу вдоль стенки и услышал звуки, от которых мое сердце чуть не остановилось. Это были звуки шагов где-то в конце кабинета, но дело в том, что за секунду этих шагов произошло около десяти. Если не больше.
В этот момент я неосознанно побежал к выходу, а спустя секунду свет начал моргать. В этом мерцающем свете я увидел пациента, стоящего посреди комнаты с слегка наколненной на бок головой. Он стоял и, улыбаясь до ушей, смотрел на меня с широко раскрытыми глазами. А краем глаза я заметил какое-то движение сбоку. Там промелькнуло что-то черное, издав те самые звуки слишком быстрых шагов.
Пулей вылетев из кабинета, я оказался в коридоре. Там все было нормально - горел свет, сидели трое пациентов и две медсестры, которые удивленно уставились на меня.
- Эй! - в несольких метрах по коридору я увидел другого врача - Виктора. Это был полностью седой мужчина лет шестидесяти, облаченный в белый халат. Он заметил, как я сильно напуган и шел ко мне навстречу.
- Там. Я. Пациент. - это все, что я смог сказать.
- Этот пациент? - спросил Виктор, показав пальцем на сидящего на скамейке в коридоре мужчину. Там был тот самый тип, с которым я общался пару минут назад в кабинете.
- Но ведь. Я. - моему удивлению не было предела.
- Пойдем, я тебе расскажу, - Виктор повел меня по коридору.
- Стойте! Виктор Андреевич! Можно я отлучусь на минутку? - крикнула одна из двух медсестер, оставшихся с пациентами.
- Ни в коем случае, - он строго посмотрел на нее. - Вы знаете правила - его должны сопровождать как минимум два работника больницы. Какого черта вы вообще оставили Михаила Петровича с ним наедине?! Вы представляете, чем это могло закончиться?!
- Понимаете, Виктор Андреевич, у нас сейчас многие на больничном, так что людей мало. И вообще, он сидел с нами в коридоре, а Михаил Петрович был в кабинете, так что.
- Это не оправдание! - рявкнул Виктор. - Чтобы больше такого не было!
Мы прошли с ним в его кабинет, где он налил мне кружку чая и спросил с едва заметной улыбкой на лице:
- Ну что, сильно он тебя напугал?
- Что это за хрень такая?
- Это наш особый пациент, - Виктор помешал чай в своей кружке и немного отпил. - Никто не знает, откуда он, как его зовут и кто он. Такое чувство, что в один момент он просто внезапно появился здесь. Все тут уже знают, что он может. как лучше сказать. Заставить других почувствовать его страхи. А ты тут новенький, не знал. Да еще и эти дуры, чтоб их, оставили тебя одного с ним. Это ж надо было додуматься! Хорошо, что ты успел вовремя ретироваться. Да уж. Он ведь уже не одного человека свел с ума. Но ты вроде бы не сильно пострадал. Да?
- Да, - я все еще находился в небольшом шоке.
- Каждый раз у него новые страхи. И каждый раз он хочет, чтобы другие люди вместе с ним стали их бояться. Старайся не ходить один по этой больнице и всегда избегай этого парня, никогда не начинай с ним говорить. Сам не заметишь, как окажешься в мире его кошмаров. Из которого не каждому суждено выбраться.
Виктор посмотрел на часы, а затем встал и сказал:
- Ну что, пора уже домой собираться. Наша смена закончена.
Я переоделся, собрался и отправился домой. На выходе из больницы мой слух уловил звуки капающей воды. Я моментально обернулся, с ужасом смотря на источник этих звуков. Уборщица, выжимающая тряпку, покосилась на меня и продолжила мыть пол. Похоже, у меня появилась новая фобия. Теперь капающей воды боюсь и я.
Автор - Rorroh. Источник: Мракопедия
Тварь в кроне
В бытность свою студентом занимался я спортивным ориентированием. Я и другие юные туристы бегали с картой и компасом сначала по городским паркам, а потом, как набрались опыта, и по более сложным и нелюдимым локациям, которые уже напоминали больше лес, чем парк. И вышло так, что во время одного из выездов мы задержались и опоздали на поезд, который должен был вывезти нас к цивилизации. Неожиданно у нас появилось несколько часов, которые требовалось срочно убить. Поэтому, дожидаясь следующей электрички, мы коротали время за разговорами, пока наш препод, бодрый старичок за 70, в стороне обсуждал какие-то вопросы с туристами постарше, которые уже закончили свою учебу, но продолжали участвовать в походах и помогали ему решать организационные вопросы. Тут кто-то и поднял тему всякой сверхъестественной крипоты. Уже понемногу начало темнеть, так что время для жутких баек было самое подходящее. Поначалу затея казалась глупой и детской, но со временем мы так увлеклись очередной историей, что не заметили, как к нам подошел один из старших. «Занимательно» - хмыкнул он и присел рядом с нами – «У меня тоже есть история. И как раз про этот самый лесопарк» - сказал он и махнул рукой в сторону стены деревьев, из который мы только недавно вышли.
Дальше рассказываю историю с его слов. Было это три года назад. Мы тогда еще на втором курсе были ну и решили как-то собраться в поход небольшой компанией приятелей с секции. Не бегать по точкам с картой, а именно завалиться в лесопарк с палатками, провизией и бухлишком. Было нас пятеро. Пришли на место, небольшая опушка рядом с ручьем, обустроенное кострище, до дороги по тропке метров 50, а вокруг деревья. Мы расположились, разбили палатки, костер развели на шашлык. В общем, все шло как надо. Так как это была пятница, то на место мы прибыли уже ближе к вечеру, а пока всем этими делами занимались, уже успело стемнеть. Сидим мы, кушаем, слушаем музыку, болтаем о том, о сем, и тут приятелю моему, допустим, Саше, приспичило по малому делу. Он отошел подальше от нашего лагеря за деревья. Ну мы сидели, отдыхали, выпивали, но даже так приметили, что уж как-то долго его нет. Сначала шутили, потом начали волноваться и уже собирались выходить на его поиски, когда услышали неровный звук шагов и какой-то скулеж. Из-за деревьев, держась за голову вышел Саша. Выражение его лица я навсегда запомнил. Мы тогда уже от одного его вида перепугались, а уж потом… Принялись мы его расспрашивать что случилось, он сбивчиво и заикаясь рассказал нам, что видел.
Вот как все было. Он уже отошел и хотел было сделать свое дело, как вдруг услышал какой-то звук, будто деревья на сильном ветру заскрипели. Только вот ветра никакого не было, да и скрип раздавался откуда-то спереди, из леса, а вокруг все было вроде как тихо, не считая нашей музыки. Сашка был довольно любопытным, да и звук ему этот странным показался, на животных не похоже, да и на людей тоже, а потому он решил сходить да посмотреть, что там такое скрипит. Шел он, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне. Идет, а скрип повторяется и все как-то поодаль.
Ну, он остановился, подумал и решил, что лучше позвать кого-нибудь из нас и вместе разобраться, а то ему самому хоть и интересно было, но как-то жутковато. Он осмотрелся, прислушался, музыка наша была еще слышна, а значит не слишком он далеко ушел. Решил, справить нужду и рассказать про странный двигающийся звук нам. Сделал он свое дело, развернулся и собирался уже топать обратно, как вдруг услышал этот странный скрип со всех сторон и прямо над самой своей головой. Он непроизвольно вверх глянул, а там… лицо висит, вполне нормального человеческого размера, только в четырех метрах над землей. Висит вверх тормашками и смотрит на него, а длинная шея скрывается где-то в кроне. Это, чем бы оно ни было, на фонарик мобильника никак не среагировало, так и продолжало сверлить перепуганного Сашу немигающим пристальным взглядом, а свет фонарика отражался белыми всплесками в черных впадинах глаз. Саша уже потом, когда пришел в себя шутил, что свезло ему, что все дела он до этого сделать успел. А тогда он просто замер на месте как парализованный и смотрел в ответ на неведомую тварь. Через несколько секунд деревья вокруг него затрещали и задрожали как при сильном ветре, с них посыпались ветки и листья, а голова, продолжая смотреть на Сашу, медленно втянулась в темноту, где тусклый свет фонарика ее не доставал.
Что было дальше, Саша уже не видел, так как паралич его отпустил, и он в панике ломанувшись к лагерю, влетел башкой в дерево. Отключился минут на десять. А потом, когда очухался, вышел к нам с разбитой головой и взглядом на тысячу ярдов. Сначала из его рассказа мы почти ничего не поняли кроме того, что в лесу что-то есть и что оно напугало его до истерики. Всю оставшуюся ночь мы просидели как на иголках, а Саша с перебинтованной головой без конца озирался и дрожал. Ниспавши, мы дождались утра и ушли оттуда.
Я уже позже с ним говорил, вот тогда он мне все подробности и изложил. Не будь я свидетелем части этих событий, не поверил бы, но я был. А Саша… от так и остался заикой после того случая и в походы ходить перестал. Я впрочем, тоже с ночевкой сюда не хожу.
Рассказчик встал и закурил сигарету, косясь на преподавателя, тот был занят, показывая что-то на карте другому своему помощнику. Вдалеке раздался гудок нашей электрички.