Белый Андрей. - Борис Николаевич Бугаев
Андрей Белый 1880-1934), русский поэт - символист. Для ранней поэзии характерны мистицизм.
Я помню — мне в дали холодной Твой ясный светил ореол, Когда ты дорогой свободной — Дорогой негаснущей шел.
Былого восторга не стало. Всё скрылось: прошло — отошло. Восторгом в ночи пропылало. Мое огневое чело.
И мы потухали, как свечи, Как в ночь опускался закат. Забыл ли ты прежние речи, Мой странный, таинственный брат?
Ты видишь — в пространствах бескрайних Сокрыта заветная цель. Но в пытках, но в ужасах тайных Ты брата забудешь: — ужель?
Тебе ль ничего я не значу? И мне ль ты противник и враг? Ты видишь — зову я и плачу, Ты видишь — я беден и наг!
Но, милый, не верю в потерю: Не гаснет бескрайняя высь. Молчанью не верю, не верю. Не верю — и жду: отзовись.
В золотистой дали облака, как рубины,- облака как рубины, прошли, как тяжелые, красные льдины.
Но зеркальную гладь пелена из туманов закрыла, и душа неземную печать тех огней - сохранила.
И, закрытые тьмой, горизонтов сомкнулись объятья. Ты сказал: "Океан голубой еще с нами, о братья!"
Не бояся луны, прожигавшей туманные сети, улыбались - священной весны все задумчиво грустные дети.
Древний хаос, как встарь, в душу крался смятеньем неясным. И луна, как фонарь, озаряла нас отсветом красным.
Но ты руку воздел к небесам и тонул в ликовании мира. И заластился к нам голубеющий бархат эфира.
Над рестораном сноп ракет Взвивается струею тонкой. Старик в отдельный кабинет Вон тащит за собой ребенка.
Над лошадиною спиной Оголена, в кисейной пене,- Проносится - ко мне, за мной! Проносится по летней сцене.
Прощелкает над ней жокей - Прощелкает бичом свистящим. Смотрю. Осанистый лакей С шампанским пробежал пьянящим.
И пенистый бокал поднес. Вдруг крылья яркокрасной тоги Так кто-то над толпой вознес - Бежать бы: неподвижны ноги.
Тяжелый камень стекла бьет - Позором купленные стекла. И кто-то в маске восстает Над мертвенною жизнью, блеклой.
Волнуются: смятенье, крик. Огни погасли в кабинете;- Оттуда пробежал старик В полузастегнутом жилете,-
И падает,- и пал в тоске С бокалом пенистым рейнвейна В протянутой, сухой руке У тиховейного бассейна;-
Хрипит, проколотый насквозь Сверкающим, стальным кинжалом: Над ним склонилось, пролилось Атласами в сиянье алом -
Немое домино: и вновь, Плеща крылом атласной маски, С кинжала отирая кровь, По саду закружилось в пляске.
Посвящается А. С. Челищеву
"Вы шумите. Табачная гарь дымносиние стелет волокна. Золотой мой фонарь зажигает лучом ваши окна.
Это я в заревое стекло к вам стучусь в час вечерний. Снеговое чело Разрывают, вонзаясь, иглы терний.
Вот скитался я долгие дни и тонул в предвечерних туманах. Изболевшие ноги мои в тяжких ранах.
Отворяют. Сквозь дымный угар задают мне вопросы. Предлагают, открыв портсигар, папиросы.
Ах, когда я сижу за столом и, молясь, замираю в неземном, предлагают мне чаю.
О, я полон огня, предо мною виденья сияют. Неужели меня никогда не узнают. "
Помним все. Он молчал, просиявший, прекрасный. За столом хохотал кто-то толстый и красный.
Мы не знали тогда ничего. От пирушки в восторге мы были. А его, как всегда, мы забыли.
Он, потупясь, сидел с робким взором ребенка. Кто-то пел звонко.
Вдруг он сказал, преисполненный муки, побеждая испуг, взявши лампу в дрожащие руки:
"Се дарует нам свет Искупитель, я не болен, нет, нет: я - Спаситель. "
Так сказав, наклонил он свой лик многодумный. Я в тоске возопил: "Он - безумный".
Здесь безумец живет. Среди белых сиреней. На террасу ведет ряд ступеней.
За ограду на весь прогуляться безумец не волен. Да, ты здесь! Да, ты болен!
Втихомолку, смешной, кто-то вышел в больничном халате, сам не свой, говорит на закате.
Грусть везде. Усмиренный, хороший, пробираясь к воде, бьет в ладоши.
Что ты ждешь у реки, еле слышно колебля тростники, горьких песен зеленого стебля?
Что, в зеркальность глядясь, бьешь в усталую грудь ты тюльпаном? Всплеск, круги. И, смеясь, утопает, закрытый туманом.
Лишь тюльпан меж осоки лежит весь измятый, весь алый. Из больницы служитель бежит и кричит, торопясь, запоздалый.
Из снежных тающих смерчей, Средь серых каменных строений, В туманный сумрак, в блеск свечей Мой безымянный брат, мой гений
Сходил во сне и наяву, Колеблемый ночными мглами; Он грустно осенял главу Мне тихоструйными крылами.
Возникнувши над бегом дней, Извечные будил сомненья Он зыбкою игрой теней, Улыбкою разуверенья.
Бывало: подневольный злу Незримые будил рыданья.— Гонимые в глухую мглу Невыразимые страданья.
Бродя, бываю, в полусне, В тумане городском, меж зданий,— Я видел с мукою ко мне Его протянутые длани.
Мрачнеющие тени вежд, Безвластные души порывы, Атласные клоки одежд, Их веющие в ночь извивы.
С годами в сумрак отошло, Как вдохновенье, как безумье,— Безрогое его чело И строгое его раздумье.
Я засыпал. (Стремительные мысли Какими-то спиралями неслись: Приоткрывалась в сознающем смысле Сознанию неявленная высь) —
И видел духа. Искрой он возник. Как молния, неуловимый лик И два крыла — сверлящие спирали — Кровавым блеском разрывали дали.
Открылось мне: в законах точных числ, В бунтующей, мыслительной стихии — Не я, не я — благие иерархии Высокий свой запечатлели смысл.
Звезда. Она — в непеременном блеске. Но бегает летучий луч звезды Алмазами по зеркалу воды И блещущие чертит арабески.
Вечной тучкой несется, улыбкой беспечной, улыбкой зыбкой смеется. Грядой серебристой летит над водою - - лучисто- волнистой грядою.
Чистая, словно мир, вся лучистая - золотая заря, мировая душа. За тобой бежишь, весь горя, как на пир, как на пир спеша. Травой шелестишь: "Я здесь, где цветы. Мир вам. " И бежишь, как на пир, но ты - Там.
Пронесясь ветерком, ты зелень чуть тронешь, ты пахнёшь холодком и, смеясь, вмиг в лазури утонешь, улетишь на крыльях стрекозовых. С гвоздик малиновых, с бледно-розовых кашек - ты рубиновых гонишь букашек.
Далекая, родная,- Жди меня.
Далекая, родная: Буду - я.
Твои глаза мне станут Две звезды.
Тебе в тумане глянут - Две звезды.
Мы в дали отстояний - Поглядим;
И дали отстояний - Станут: дым.
Меж нами, вспыхнувшими,- Лепет лет.
Меж нами, вспыхнувшими, Светит свет.
Травы одеты Перлами. Где-то приветы Грустные Слышу,- приветы Милые.
Милая, где ты,- Милая?
Вечера светы џсные,- Вечера светы Красные. Руки воздеты: Жду тебя.
Милая, где ты,- Милая?
Руки воздеты: Жду тебя. В струях Леты, Смытую Бледными Леты Струями.
Милая, где ты,- Милая?
Мне грустно. Подожди. Рояль, Как будто торопясь и споря, Приоткрывает окна в даль Грозой волнуемого моря.
И мне, мелькая мимо, дни Напоминают пенной сменой, Что мы — мгновенные огни — Летим развеянною пеной.
Воздушно брызжут дишканты В далекий берег прежней песней. И над роялем смотришь ты Неотразимей и чудесней.
Твои огромные глаза! Твои холодные объятья! Но — незабытая гроза — Твое чернеющее платье.
Мы — роковые глубины, Глухонемые ураганы,— Упали в хлынувшие сны, В тысячелетние туманы.
И было бешенство огней В водоворотах белой пены. И — возникали беги дней, Существований перемены.
Мы были — сумеречной мглой, Мы будем — пламенные духи. Миров испепеленный слой Живет в моем проросшем слухе.
И знаю я; во мгле миров: Ты — злая, лающая Парка, В лесу пугающая сов, Меня лобзающая жарко.
Ты — изливала надо мной Свои бормочущие были Под фосфорической луной, Серея вретищем из пыли.
Ты, возникая из углов, Тянулась тенью чернорогой, Подняв мышиный шорох слов Над буквой рукописи строгой.
И я безумствовал в ночи С тысячелетнею старухой; И пели лунные лучи В мое расширенное ухо.
Летучим фосфором валы Нам освещают окна дома. Я вижу молнии из мглы. И — морок мраморного грома.
Твое лучистое кольцо Блеснет над матовою гаммой; И — ночи веют мне в лицо Своею черной орифламмой.
И — возникают беги дней, Существований перемены, Как брызги бешеных огней В водоворотах белой пены.
И знаю я: во мгле миров Ты — злая, лающая Парка, В лесу пугающая сов, Меня лобзающая жарко.
Приемлю молча жребий свой, Поняв душою безглагольной И моря рокот роковой, И жизни подвиг подневольный.