Брат мой — Сергей Есенин
Раннее осеннее московское утро. Мирно спят еще жители города. Негустой туман, смешанный с сизым дымом, пронизанный лучами багрового солнца, повис над городом. Тихо. Медленно, будто нехотя, слегка покружившись в воздухе, падают с деревьев желтые листья и спокойно ложатся на серые камни булыжной мостовой. Важно, не торопясь, как-то по-хозяйски бродят по мостовой жирные голуби, и с громким азартным чириканьем торопливо перепархивают с места на место стайки озорных воробьев. В тишине гулко раздаются редкие твердые шаги отца и частые, торопливые мои. У нашего отца удивительная походка, он идет как будто не торопясь, но догнать его трудно. В это октябрьское утро 1924 года отец привез меня в Москву учиться. Осенью 1924 года Сергей жил на Кавказе, а Катя временно поселилась у Гали Бениславской в Брюсовском переулке, так как комната в Замоскворечье, которую она снимала у бывших сослуживцев нашего отца, была занята приехавшей к ним дочерью, и в эту комнату мы с Катей поселились лишь осенью 1925 года. От Казанского вокзала к Чистым прудам мы идем пешком. Здесь, в Архангельском переулке (ныне Телеграфный), в доме № 7, помещался детский дом, заведующей которого была П. Г. Беликова, крестница нашего отца и какая-то дальняя наша родственница. У нее-то я и должна была жить до тех пор, пока освободится комната, которую снимала Катя. Напившись у крестницы чаю и немного отдохнув, отец провожает меня к Гале и Кате. Первый раз в жизни я еду в трамвае. Через несколько дней после приезда в Москву меня устроили в школу. У крестницы отца я прожила недолго. Кате не понравились условия, в которых я жила, и меня тоже взяли в Брюсовский переулок. Два больших восьмиэтажных корпуса «А» и «Б», носящие название «дома Правды», стояли во дворе дома за номером 2/14 друг против друга. В основном в этих домах жили работники газет «Правда» и «Беднота». Квартира, в которой жила Галя, находилась на седьмом этаже. Из широкого венецианского окна Галиной комнаты в солнечные дни вдалеке виднелись Нескучный сад, лесная полоса Воробьевых гор, синевой отливала лента Москвы-реки и золотились купола Новодевичьего монастыря. От домов же, расположенных на ближайших узких улицах и переулках, мы видели сплошные крыши. Соседи у Гали были все молодые, всем интересующиеся, особенно литературой. Очень любили здесь стихи и удачные новинки декламировали прямо, что называется, на ходу. Стихи как-то органически вливались, точно светлая музыка, в нашу жизнь. Например, кто-то куда-то торопится, запаздывает и вдруг начинает читать строчки из полюбившейся всем тогда очень талантливой, новаторской «Повести о рыжем Мотэле» Иосифа Уткина:
И куда они торопятся, Эти странные часы? Ох, как сердце в них колотится! Ох, как косы их усы!
Или, рассказывая о каких-либо неудачах, добавляли строчки из той же поэмы:
Так что же? Прикажете плакать? Нет, так нет.
Галя очень любила Блока. И часто мы слушали в ее чтении или знаменитую блоковскую «Россию», или «Двенадцать». Но больше и чаще всего звучали в маленькой нашей квартире на Брюсовском новые стихи Сергея. В это время он то и дело присылал нам с Кавказа все новые и новые свои стихи. Ему в ту пору на Кавказе работалось, по его словам, как никогда, хорошо. 25 декабря 1924 года Галя писала Сергею: «От Вас получили из Батуми 3 письма сразу. Стихотворение «Письмо к женщине» — я с ума сошла от него. И до сих пор брежу им — до чего хорошо. » Галина Артуровна Бениславская, или просто Галя, как звали ее мы, была молодая, среднего роста, с густыми длинными черными косами и черными сросшимися бровями над большими зеленовато-серыми глазами. Жили мы мирно, и каждый из нас занимался своими делами. По утрам я готовила уроки, днем уходила в школу, а вечерами Галя часто помогала мне решать задачи, так как вначале я отставала от класса по арифметике. Бывали случаи, когда Галя приносила домой из редакции «Бедноты», где она работала, много писем, присланных читателями-крестьянами. «Беднота» была ежедневной крестьянской газетой, которая завоевала большое доверие и уважение в тогдашней деревне, и получала от читателей потоки писем. Писем этих было так много, что ежедневная почта, которую приносила из редакции Галя, не умещалась на нашем столе, и Галя обычно располагалась с ними на полу, а я с удовольствием помогала ей читать их. Прочитав письмо, я коротко пересказывала Гале содержание его, и она красным или синим карандашом в верхнем углу письма ставила номер отдела, в который оно направлялось. Зимой из Ленинграда к Гале приезжала в гости ее тетя, Нина Поликарповна, у которой Галя воспитывалась. Нина Поликарповна привезла в подарок Гале деревянную коробку, которую в детстве Галя любила и называла ее «мечтой». Коробка эта была и в самом деле очень красивая. Она пленила полудетское воображение мое необычайной ее нарядностью и изяществом. На верхней крышке и по бокам были выжжены и раскрашены деревенские пейзажи и лихая тройка лошадей. Внутри же она была обита алым атласом. Кроме этой коробки, Нина Поликарповна подарила Гале старинную тюлевую штору и маленький пузатый самовар. Все эти вещи нам очень пригодились. Восхитительную коробку мы тотчас же приспособили под косметические принадлежности. А когда в конце февраля 1925 года Сергей приехал с Кавказа, пошел в ход и дарственный самовар. В ту пору он не переставал весело и уютно шуметь на нашем семейном столе, и Сергей любил пить с нами крепкий чай. Часто во время таких чаепитий он читал нам свои новые стихи. За этим самоваром Сергей сфотографирован с нашей мамой. Снимок был сделан у нас на Брюсовском переулке в марте 1925 года. Мама тогда приезжала навестить нас, и Сергей во время их мирного чаепития читал ей поэму «Анна Снегина». Мама, как всегда, слушала чтение Сергея с затаенным дыханием, никогда не перебивая его, ни о чем не расспрашивая. Неграмотная, она отлично понимала и глубоко чувствовала все стихи сына и многие из них запомнила наизусть. Вещи, привезенные Ниной Поликарповной, положили начало созданию уюта в нашей семейной жизни. Хозяйство наше постепенно налаживалось, но для того чтобы вести его по настоящему, ни у кого из нас не было ни времени, ни умения, и нам пришлось нанять прислугу Ольгу Ивановну. Ольга Ивановна была постарше своих хозяек, опытная во всех домашних делах. В прошлом она много лет проработала у известного всей России крупнейшего издателя Ивана Дмитриевича Сытина. То была строгая на вид, но необыкновенно добрая женщина. Она умело, со знанием дела, весьма расчетливо вела наше немудрое хозяйство, уча молодых своих хозяек уму-разуму. Гале очень нравилась эта семейная жизнь. Только теперь она поняла, что такое семья для Сергея, у которого очень сильно было чувство кровного родства. Его всегда тянуло к нам, к своей семье, к домашнему очагу, к теплу родного дома, к уюту. С необычайной нежностью относился он к маме, отцу, к нам — его младшим сестрам, к детям своим — Тане и Косте. Сергея всегда тяготила семейная его неустроенность, отсутствие своего угла, которого он, в сущности, так и не обрел до конца своей жизни. В декабре 1924 года Галя Бениславская писала Сергею на Кавказ: «Вы писали насчет того, что если будете в Питере, то жить удобнее у Соколова, а не у Сашки. Это тот Соколов, который в «Стойле» бывал, он или другой? Впрочем, все это неважно. Важно вот что: Вам нужно иметь свою квартиру. Это непременно. Только тогда Вам будет удобно, а Сашка, Соколов и т. д. это Вам не может устроить. Вы сами это знаете, и я сейчас особенно поняла. Не с чужими и у чужих, а со своими Вам надо устроиться: уют и свой уют — великая вещь. » Но не было у Сергея ни своей квартиры, ни уюта. Зато много было рано свалившихся на него забот о нас — близких ему людях. Отец, переехавший после революции жить в деревню, не мог прокормить себя и свою семью. К этому еще голод, затем пожар в 1922 году. Жилось нам трудно, и забота о нас легла на плечи Сергея. Кроме того, с переездом в деревню отца Сергею пришлось взять на свое иждивение Катю, которая в это время училась в Москве, быть ее наставником. А ведь этому «наставнику» и самому-то было 23—25 лет. Но он исключительно добросовестно о ней заботился. Уехав в 1922 году за границу, почти в каждом письме к своим друзьям, оставшимся в Москве, он просит о том, чтобы ей помогли. Ровно через месяц после отъезда из России он просил Шнейдера в письме из Висбадена найти Катю и помочь ей. 13 июля 1922 года он пишет Шнейдеру же из Брюсселя: «К Вам у меня очень и очень большая просьба: с одними и теми же словами, как и в старых письмах, когда поедете, дайте ради бога денег моей сестре. Если нет у Вас, у отца вашего или еще у кого нибудь, то попросите Сашку и Мариенгофа, узнайте, сколько дают ей из магазина. Это моя самая большая просьба. Потому что ей нужно учиться, а когда мы с Вами зальемся в Америку, то оттуда совсем будет невозможно помочь ей. » В этом письме речь идет о книжной лавке художников слова, открытой осенью 1919 года группой имажинистов на кооперативных началах на Б. Никитской улице (ныне улице Герцена), рядом с консерваторией, в доме № 15. В Москве в те годы группами поэтов и писателей на кооперативных началах было открыто несколько таких книжных магазинов, причем для рекламы часто поэты и писатели торговали книгами сами. В Камергерском переулке — ныне проезд Художественного театра — был также открыт книжный магазин, здесь компаньонами были поэты Вадим Шершеневич и Кусиков, а в Леонтьевском переулке был магазин Владислава Ходасевича и профессора Бердяева. Осень и зима 1924 года. Сергей на Кавказе, очень много работает, и в то же время он думает и беспокоится о нас. 12 декабря он пишет Гале: «. Я очень соскучился по Москве, но как подумаю о холоде, прихожу в ужас. А здесь тепло, светло, но нерадостно, потому что я не знаю, что со всеми вами. Напишите, как, где живет Шура. Как Екатерина и что слышно с домом. » В это время наши родители строили новый дом, а я приехала в Москву учиться, и Сергей беспокоился, что мне негде жить. И так все время. Бесконечные заботы о нас с сестрой, о деньгах, которыми он должен был обеспечить всех близких. Почти в каждом письме к Гале давались указания, где можно и нужно получить для нас деньги, или высылались новые стихи с тем, чтобы их напечатать где-либо и получить за них для нас гонорар. Нелегко было ему с нами. Постоянные его заботы о родителях, о Кате, обо мне отнимали у него немало сил, времени. В 1924 году Сергей взял из деревни к себе в Москву не только нас с Катей, но и нашего двоюродного брата Илью. Ему было лет 20, родители у него умерли, и в деревне жить ему было трудно. Теперь Илья учился в рыбном техникуме, жил в общежитии, но больше всего находился у нас, прижился к нашей семье, был привязан к Сергею и стал, в сущности, членом нашей семьи. В общежитие он уходил ночевать, да и то только потому, что у нас на Брюсовском уже некуда было положить — даже на полу — лишнего человека. Словом, все мы являлись для Сергея обузой немалой. Но он безропотно нес этот крест. И если, случалось, срывался, то в таких случаях, как правило, роль громоотвода выполняла Катя. Она была для него своим, близким человеком, занималась всеми издательскими делами Сергея. Характер у Сергея был неровный, вспыльчивый. Но, вспылив, он тотчас же отходил — сердиться долго не мог и первым с виноватой нежной улыбкой искал примирения. Сергей был всегда подтянутым, собранным, опрятным. Любил хорошо, со вкусом одеться. Любил чистоту и порядок в доме, на рабочем своем столе. Впрочем, если говорить в прямом смысле, то рабочего стола у него никогда не было. Стихи он писал за ломберным или обеденным столом в маленькой нашей комнате на Брюсовском переулке. Сергей был человеком очень общительным, любил людей, и около Сергея их всегда было много. Правда, наряду с замечательными людьми того времени — выдающимися писателями, поэтами, артистами — Есенина окружало немало и окололитературных случайных людей. Редкий день проходил у нас без посторонних. В конце февраля 1925 года Сергей приехал в Москву всего лишь на один месяц, но за этот месяц у нас перебывало столько людей, сколько к другому не придет и за год. В основном это были поэты и писатели, с которыми Сергей дружил в последние годы: Петр Орешин, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, Василий Наседкин, Иван Касаткин, Владимир Кириллов, поэт и художник Павел Радимов и многие-многие другие писатели, издатели, художники, артисты. Вокруг Сергея всегда царило оживление. И вольно там или невольно, но все окружающие его близкие ему люди жили его интересами, а подчас и настроениями. Захотелось Сергею в театр, и все, кто был около него в эту минуту, охотно шли за ним. Так же всей ватагой следовали за ним и подлинные и мнимые друзья везде и всюду, куда вдруг отправлялся он. То были всегда компании веселые, шумные, и самым веселым, шумным и озорным подчас был среди них Сергей. По вечерам в нашей маленькой квартире в Брюсовском переулке всегда было тесно от людей. В такие часы здесь читались стихи, шли жаркие споры о литературе. Пелись хором песни. Чаще всего русские народные — их Сергей любил до самозабвения. Запевалами были мы с Катей. Почти все песни, которые пели мы, были грустные, протяжные. Очень любил Сергей песню «Прощай радость, жизнь моя. » и часто заставлял нас с сестрой петь ее. Но еще чаще мы пели песню:
Это дело было летнею порою. В саду канарейка громко распевала. Голосок унывный в лесу раздается. Это, верно, Саша с милым расстается. Выходила Саша за новы ворота. Простояла Саша до самой полночи. Говорила Саша потайные речи: Куда, милый, едешь, куда уезжаешь? На кого ж ты, милый, Сашу спокидаешь? — На людей, на бога. Вас на свете много. Не стой предо мною, не обливай слезою, А то люди скажут, что я жил с тобою. — Пускай они скажут, я их не боюся. Кого я любила, с тем и расстаюся.
Как и в деревне, пели мы «Ночь» Кольцова и старинный забытый романс, который всем слушающим очень нравился:
Нам пора расстаться — мы различны оба. Твой удел — смеяться, мой — страдать до гроба. Вы не понимали ни моей печали, Ни моей печали, ни моих страданий. Прочь, прочь. Ни слова. Не буди, что было. В жизни я другого, не тебя любила.
Знатоки и любители русской народной песни находились и среди наших гостей. Среди них выделялся своим «золотым, башкирским» глуховатым тенором Василий Наседкин. Как сейчас вижу его, подперевшего щеку рукою, полузакрывшего глаза. И как сейчас слышу негромкую, полную то тревожной, то светлой печали, протяжную песню оренбургских казаков «Молодка, молодка молоденькая». Сергей был очень подвижным человеком, был горазд на всевозможные выдумки, умел и любил шутить. Дома он часто подшучивал над Катей и особенно надо мной. Ему доставляло большое удовольствие смутить меня чем-нибудь. У меня были непослушные волосы. Катя с Галей забирали мои вихры на затылок и плели из них косичку, которая вплеталась в общую косу, подбирающую раскиданные вразброс все остальные волосы. При такой прическе уши у меня всегда были открыты. И вот как-то утром за завтраком Сергей, глядя на меня, вдруг по озорному улыбнулся и сказал: — Ну-ка, поверни немного голову, посмотри в окно. Видя его лукавую улыбку, я сразу поняла, что он что-то заметил у меня, над чем можно посмеяться, и неохотно повернула голову в сторону окна. А Сергей вдруг раскатисто захохотал. — Глядите, да у нее же разные уши! — воскликнул он, содрогаясь от смеха. Смутившись, я не особенно поверила ему. Галя с Катей, ежедневно заплетая мне косы, никогда не замечали, что уши мои разные, но цели своей Сергей все-таки достиг: за столом все хохотали, уши мои подверглись всеобщему обозрению, и я была очень смущена. После завтрака, посмотрев в зеркало, я убедилась, что Сергей прав, уши у меня действительно немного разные по форме, но такую разницу мог заметить только Сергей. Но все шутки, смех и веселье бывали в дни и часы отдыха. Приходило и время работы, а работал Сергей очень много. Во время работы мы, чтобы не мешать ему, уходили из комнаты. Часами он сидел за ломберным столиком или за обеденным столом. Устав сидеть, он медленно расхаживал по комнате из конца в конец, засунув руки в карманы брюк или положив одну из них на шею. На столе он не любил беспорядка и лишних вещей, и если это был обеденный, то на чистой скатерти лежали только лишь бумага, его рукопись, карандаш и пепельница. Сам он сосредоточен, и если войдешь к нему в комнату — он смотрит на тебя, а мысли его где-то далеко, он весь напряжен, губы сомкнуты и на щеках ходят желваки. Очень много Сергей читал. Он внимательно и жадно следил за всеми литературными новинками. На ломберном столе, на тумбочке у нас всегда лежали, помимо книг, последние номера журналов «Красная новь», «Красная нива», «Прожектор», альманах «Круг». Иногда к нему приходили начинающие поэты, и он охотно и живо подолгу с ними разговаривал. Были у нас и трудные дни. То случалось в пору, когда Сергей встречался со своими «друзьями». Катя и Галя всячески старались оградить Сергея от таких «друзей» и в Дом их не пускали, но они разыскивали Сергея в издательствах, в редакциях, и, как правило, такие встречи оканчивались выпивками. Вина Сергей выпивал немного, он очень быстро хмелел, а захмелев, становился подозрительным, раздражительным, неспокойным. Один же никогда не пил. Лишь изредка, по какому-либо случаю, в доме у нас появлялась бутылка кахетинского, напареули или цинандали, которую распивали все вместе. В середине июня 1925 года Сергей женился на Софье Андреевне Толстой-Сухотиной — внучке Льва Николаевича Толстого — и переехал к ней на квартиру в Померанцевом переулке. С переездом Сергея к Софье Андреевне сразу же резко изменилась окружающая его обстановка. После квартиры в Брюсовском переулке, где у всех были общие стремления в жизни и общие интересы, здесь, в мрачной музейной тишине, было неуютно и нерадостно. Квартира была четырехкомнатная. В одной из комнат жила жена двоюродного брата Сони с двумя маленькими детьми, которых редко выпускали в коридор, чтобы не шумели. Другую комнату занимала какая-то двоюродная тетя Сони, женщина лет пятидесяти, которая ходила всегда в старомодной, длинной расклешенной юбке и в белой блузке с высоким воротом. Она почти не выходила из своей комнаты, и, бывая в этой квартире в течение нескольких месяцев, я лишь раза два слышала, как Соня с этой тетей обменялись несколькими фразами на французском языке. В этой квартире жили люди, все кровно родные между собой, но все они жили разными интересами, были внутренне чужими друг другу и почти не общались. Иногда к Соне приходила ее мать — Ольга Константиновна, красивая брюнетка с проседью, с черными, как маслины, глазами. Глядя на нее, можно было подумать, что она сошла с одной из картин, висящих на стенах квартиры. Говорила она мало и тихим голосом, как будто боясь спугнуть устоявшуюся здесь тишину. Сергей очень любил уют, «уют свой, домашний», о котором писала ему Галя, где каждую вещь можно передвинуть и поставить, как тебе нужно, не любил завешанных портретами стен. В этой же квартире, казалось, вещи приросли к своим местам и давили своей многочисленностью. Здесь, может быть, было много ценных вещей для музея, но в домашних условиях они загромождали квартиру и собирали пыль. Соня же такой обстановкой была довольна. Здесь трудно было жить. Перебравшись в квартиру к Толстой, оказавшись с ней один на один, Сергей сразу же понял, что они совершенно разные люди, с разными интересами и разными взглядами на жизнь. И чуть ли не в первые же дни женитьбы он пишет Вержбицкому: «Милый друг мой Коля. Все, на что я надеялся, о чем мечтал, идет прахом. Видно, в Москве мне не остепениться. Семейная жизнь не клеится, хочу бежать. Куда? На Кавказ. До реву хочется к тебе, в твою тихую обитель на Ходжорской, к друзьям. С новой семьей вряд ли что получится, слишком все здесь заполнено «великим старцем», его так много везде: и на столах и на стенах, кажется, даже на потолках, что для живых людей места не остается. И это душит меня. » В первой половине июля 1925 года Сергей уехал в деревню, или, как мы говорили, «домой». Дома он прожил около недели. В это время шел сенокос, стояла тихая, сухая погода, и Сергей почти ежедневно уходил из дома то на сенокос к отцу и помогал ему косить, то на два дня уезжал с рыбацкой артелью километров за 15 от нашего села ловить рыбу. Эта поездка с рыбаками и послужила поводом к написанию стихотворения «Каждый труд благослови, удача. », которое было написано там же, в деревне, в деревянном нашем амбаре, приютившемся в вишневом саду. Вернувшись из деревни в Москву под впечатлением этой поездки, он написал стихи: «Я иду долиной. На затылке кепи. », «Спит ковыль. Равнина дорогая. » и «Я помню, любимая, помню. » Находясь в этот последний свой приезд в деревне, Сергей написал там одно стихотворение, относящееся к событиям, связанным с его жизнью с С. А. Толстой:
Видно, так заведено навеки — К тридцати годам перебесясь, Все сильней, прожженные калеки, С жизнью мы удерживаем связь.
Милая, мне скоро стукнет тридцать, И земля милей мне с каждым днем. Оттого и сердцу стало сниться, Что горю я розовым огнем.
Коль гореть, так уж гореть сгорая, И недаром в липовую цветь Вынул я кольцо у попугая — Знак того, что вместе нам сгореть.
То кольцо надела мне цыганка, Сняв с руки, я дал его тебе, И теперь, когда грустит шарманка, Не могу не думать, не робеть.
В голове болотный бродит омут, И на сердце изморозь и мгла: Может быть, кому-нибудь другому Ты его со смехом отдала?
Может быть, целуясь до рассвета, Он тебя расспрашивает сам, Как смешного, глупого поэта Привела ты к чувственным стихам.
Ну, и что ж! Пройдет и эта рана. Только горько видеть жизни край. В первый раз такого хулигана Обманул проклятый попугай.
Аудиозапись: А.А. Есенина рассказывает о брате